Глава 66

Клим – Клим Волков? Мы из центрального следственного комитета. Вы арестованы… Я телом закрываю Яну. Инстинктивно. Это рефлекс. Волк, защищающий свою стаю. Воздух вырывается из легких Мурада хриплым угрожающим звуком. Он пытается приподняться, лицо искажено болью и бешенством. Багира нет, он занят охраной сестры Мурада. Оперативников пятеро. Все в бронежилетах, с оружием. Если что, стрелять начнут первыми. Но вдруг… Янка срывается с места. Как маленькая разъяренная фурия, встает между мной и этими ублюдками. Хрупкая, в шортах и моей футболке, но с глазами, полными такой ярости, что даже матерые оперативники на секунду замирают. – Руки прочь от него! – рычит, как дикая кошка. – Кто вы такие? По какому праву? У него тут друг в тяжелом состоянии! Я требую адвоката! Один из следаков, молодой, с наглым лицом, усмехается. – Успокойтесь, гражданка Чикина. А то и вас прихватим за препятствование. По статье. – Да попробуй! – она бросается на него, и я едва успеваю поймать свою девочку за талию, прижимаю к себе. Она бьется в моих руках, как пойманная птица. – Только тронь его! Я тебя сама порву, мразь! – Принцесса, тихо, – рычу я ей в волосы, обнимая так, чтобы она чувствовала мои силу и спокойствие. Ее сердце колотится, как сумасшедшее. – Все будет хорошо. Молчи. – Нет! Они не могут! Я не дам… Я разворачиваю ее к себе, заставляя посмотреть мне в глаза. В голубых омутах паника, слезы, бессильный гнев. Кладу ладони на ее щеки, большими пальцами провожу по мокрым от слез ресницам. – Принцесса, – говорю тихо, чтобы слышала только она. – Успокойся. Ради меня. Твоя истерика только усугубит всё. Она смотрит на меня, дрожа всем телом. Кивает, кусая нижнюю губу. Я наклоняюсь и целую ее. Нежно. Коротко. Но вкладываю в этот поцелуй всё: обещание, мольбу, мою клятву. – Мурад, – перевожу взгляд на Горцева. Он смотрит на меня, и в карих глазах читаю те же ярость и бессилие. Еще понимание. Полное и абсолютное. – Позаботься о ней. Головой отвечаешь. Он молча кивает. Всего один раз. Меня разворачивают, прижимают лицом к стене. Холодный металл наручников щелкает на запястьях. Я не сопротивляюсь. Экономлю силы. Это только начало. – Клим! – слышу сдавленный крик Яны. Не оборачиваюсь. Меня выводят из палаты под конвоем. По белым стерильным коридорам. Мимо испуганных медсестер. Сажают в бронированную машину с решеткой. Везут. В СИЗО встречают, как и ожидалось, по высшему разряду, как опасного рецидивиста. Сначала осмотр, унизительный и грубый. Отбирают все. Затем запихивают в камеру-одиночку. Холодный бетон, сквозняк, вонь. Проходит час. Может, два. Дверь открывается. – Выходи, Волков. На допрос. Меня ведут в знакомый кабинет. И человека за столом я тоже знаю. Георгий. «Гоша». Щуплый, с глазами-буравчиками, вечная заноза в заднице. Сколько раз я его обводил вокруг пальца, не счесть. – Ну здравствуй, Клим, – он сладко улыбается. – Соскучился? – Иди нахуй, Гоша, – сажусь на стул напротив. Наручники звенят. – Давай, рассказывай, в чем дело и я поеду. Устал. – Дело, дорогой мой, пахнет пожизненным. Массовое убийство. Пять трупов. В твоем пентхаусе. Я фыркаю. – Оригинально. Даже для тебя. Какие трупы? Я там уже дня четыре не был. Спроси у консьержа, он все подтвердит, там и камеры есть. – Какие трупы? – Гоша делает театральную паузу, доставая папку. – Твоя гвардия… Почти вся. Он швыряет на стол фотографию. Отшатываюсь, словно от удара током. Не могу дышать. На снимке моя квартира. Гостиная. Пол залит кровью. И на этом полу… изуродованные, изрезанные, почти неузнаваемые тела. Пятеро моих парней. Те, что еще несколько дней назад ели яичницу, которую приготовила Янка и смотрели на нее с благоговением. Все. – Это… что за хуета, Гоша? Нейросеть? – хриплю. – Фото настоящие… – Гоша сладко тянет, – тебе не отмыться, ублюдок. Они же ради тебя убивали…, а ты их всех положил. Меня пронзает ледяной ужас. Это ловушка. Искусно расставленная. Кто-то следил за мной. За нами. И использовал моё отсутствие, чтобы подставить и заодно ликвидировать моих самых верных парней. Блядь! – Это фуфло, Гоша, и ты это знаешь. Ты мне это не пришьешь. Мне нужен звонок. И адвокат. Сейчас же. Гоша издает неприятный, сухой смешок. – Никаких звонков, Волков. Ты ничего не получишь. Мой источник сдал тебя с потрохами. И теперь ты предстанешь перед судом. Если, конечно, доживешь… Он делает знак охранникам. – Всё. Отбой. Допрос кончается так же внезапно, как и начался. Меня волокут обратно в камеру. Голова гудит. Мысли скачут, как угорелые. Кто? Кто мог так подставить? Кто знал про нас так много? Кто имеет доступ к моей квартире? Ответ вертится на языке, но я яростно отгоняю его. Не может быть! Это невозможно! Вся моя семья мертва. Ночью лежу на жесткой койке, глядя в потолок. Вспоминаю лицо Яны. Ее слезы. Ярость. Тепло. Внезапно дверь камеры с лязгом открывается. Входят трое. Не охранники. Другие. С каменными лицами и резиновыми дубинками в руках. – Подъем, мусор. Проверка. Я даже вскочить не успеваю. Первый удар дубинкой приходится по почкам. Яркая вспышка боли. Падаю на колени, меня душит тошнота. Удары сыпятся градом: по спине, ребрам, ногам. Я пытаюсь закрыться, даже бью в ответ. Стискиваю зубы до хруста. В ушах звенит. – Слабак, – хрипит кто-то сверху. – Где твоя сила, Волков? Они работают молча, профессионально. Не калечат насмерть. Просто избивают. Унижают. Ломают. Потом берут под мышки и волокут. По коридорам. К черному ходу. Глаза завязывают плотной тканью. Бросают в машину. Мотор заводится. Едем. Я сижу в темноте. Каждая выбоина на дороге отзывается болью во всем теле. Везут казнить? В лес или карьер? Удобно. Концы в воду. Но одна мысль разгоняет все остальные. Жгучая, как раскаленное железо. Я не успел. Не успел сказать Яне, как сильно ее люблю. Она лучшее, что было в моей гребаной жизни. Ради нее я готов был стать другим. Стать лучше. Но, видимо, прошлое меня не отпустит. Я верю, что Мурад защитит ее. Он сильный и до усрачки ее любит. Но мысль о том, что я ее больше не увижу разрывает меня изнутри. Больнее любых дубинок. Внезапно машина останавливается. Меня вытаскивают. Воздух другой. Не лесной. Городской. Пахнет бензином, асфальтом. Значит, я еще в Москве. Это странно успокаивает. Меня ведут через какой-то двор. Потом гладкий пол под ногами. Лифт. Ощущение движения вверх. Писк электронного замка. Дверь. Меня грубо сажают на стул. Руки все еще в наручниках. С глаз резко срывают повязку. Моргаю, пытаясь привыкнуть к свету. Это роскошная гостиная с панорамными окнами, за которыми сияет ночной город. У окна, спиной ко мне, стоит высокий мужчина в идеально сидящем дорогом костюме. Он медленно разворачивается. Я вижу лицо, скрытое маской. Но эти глаза я узнаю даже спустя двадцать лет. Холодные. Злые. Полные ненависти, которая пережила саму смерть. Воздух застревает в легких. Мир рушится, сходит с оси. – Женька… – с губ срывается хрип. – Брат…