Глава 13

Воздух в комнате стал густым и спёртым, как в склепе. Давление — не метафорическое, а физическое — сжимало виски, душило в горле. Оно исходило отовсюду: от тяжёлого молчания дома, от взгляда Влада, полного подавленной ярости и боли, от невыносимой тяжести в ушах, где тёмные камни серёг будто наливались свинцом, вгрызаясь в мочки. Но больше всего — изнутри. Из той чёрной дыры, что зияла в её памяти, из которой выползали обрывки кошмара и дикое, необъяснимое знание.

Она не могла дышать. Буквально. Каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие отказывались принимать этот стерильный, кондиционированный воздух идеального дома. Ей нужен был ветер. Мороз. Пространство. Что-то, что прочистит голову, полную кричащих, противоречивых голосов.

Она встала с кровати, на которой так и не сомкнула глаз, и подошла к окну. Сад лежал внизу, залитый голубоватым светом предрассветного неба и уличных фонарей. Белый, чистый, безмолвный. Манил своей пустотой.

Не выходи. Голос разума, слабый и испуганный.

Беги. Голос инстинкта, глухой, настойчивый, исходящий из самой глубины того кошмара.

Она не думала о Владе, о его ультиматуме. Не думала о Вадиме и его жёлтых, всевидящих глазах. Она думала только о том, что если не выйдет сейчас, если не вдохнёт полной грудью, — сойдёт с ума. Здесь и сейчас. Расколется, как тот амулет в её сне.

Движения её были тихими, автоматическими. Она натянула поверх пижамы тёплый свитер Влада (он пах им, и этот запах сейчас вызывал не тепло, а тошноту), надела первые попавшиеся под руку кроссовки. Не накинула пальто — пусть холод прошибёт до костей, пусть он будет реальным, а не тем внутренним леденящим ужасом.

Дверь её комнаты скрипнула предательски громко. Она замерла, прислушиваясь. Из спальни Влада не доносилось ни звука. В доме стояла мёртвая тишина. Даже часы, казалось, перестали тикать.

Она как тень скользнула по лестнице, боясь ступить на ту ступеньку, что громко скрипела. Прихожая была погружена во тьму. Она медленно, с невероятным усилием, провернула тяжёлую ручку входной двери, боясь щелчка замка. Дверь поддалась бесшумно — Влад всегда следил за исправностью всего в доме.

И вот она на крыльце. Морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, заставил вздрогнуть. Но это было благословение. Это была реальность. Она сделала несколько шагов по скрипучему снегу, затем обернулась и посмотрела на дом. Огромный, тёмный, с редкими тусклыми ночниками в окнах. Он выглядел не уютным убежищем, а крепостью. Тюрьмой с идеальным интерьером.

Она повернулась и пошла прочь, не по дорожке к калитке, а вглубь сада, туда, где деревья стояли чаще, отбрасывая длинные, чёрные тени. Снег хрустел под ногами, её дыхание превращалось в короткие, белые клубы. Холод быстро пробирался сквозь тонкую ткань свитера и пижамы, но она почти не чувствовала его. Внутри горел огонь — огонь паники, растерянности и того самого, нового, чужого чувства. Чувства злости. На родителей, которые что-то скрыли. На Влада, который что-то недоговаривал. На себя — за то, что была такой слабой, такой слепой.

Она дошла до старой беседки, увитой спящим плющом, и села на холодную деревянную скамью. Запрокинула голову. Небо начинало светлеть на востоке, окрашиваясь в грязно-сиреневые тона. Звёзды тускнели.

Что со мной? — вопрос бился в такт стуку сердца. Кто я?

Она закрыла глаза, пытаясь вызвать из глубин памяти что-то, что не было сном. Детство… переезды, закрытые лица родителей, чувство, что они всегда настороже. Шёпот за закрытой дверью: «…они найдут… должно держаться…». И боль. Всегда боль в ушах после того, как мать поправляла эти чёртовы серьги. «Это твоя защита, доченька. Никогда не снимай».

Защита от чего?

От них.

От двух мальчиков… нет, не мальчиков. Существ. Волков с человеческими лицами. Образ из сна был таким ярким, таким реальным. Она видела их морды, чувствовала их взгляды. И знала их. Знала душой, а не разумом.

Она открыла глаза и невольно посмотрела в сторону дома. И увидела его.

В зимнем саду, за огромным стеклом, сидел человек. Не двигался. Просто сидел, сгорбившись, сливаясь с тенями. Но даже на таком расстоянии, в предрассветных сумерках, она узнала очертания плеч, наклон головы. Вадим.

Он не спал. Он был здесь. И он смотрел. Не на неё, казалось, а в пространство перед собой. Но она знала — он чувствует её. Так же, как она сейчас почувствовала его присутствие, как внезапный толчок в груди, заставивший сердце бешено забиться.

Её первый порыв — вскочить и бежать обратно в дом. Спрятаться. Но ноги не слушались. Она застыла, впиваясь взглядом в эту тёмную фигуру. В нём не было угрозы сейчас. Была… такая же усталость. Такая же потерянность. И странное, необъяснимое ощущение, что он здесь — её часовой. Не Влада. Её.

Этот мысли были опасны. Запретны. Они шли вразрез со всем, что она считала правильным. Но в этой ночи, в этом ледяном саду, где рушились все её представления о себе, они казались единственной ниточкой, ведущей к какой-то истине. К той самой, что могла быть ужасной, но своей.

Она медленно подняла руку и коснулась пальцами левой серьги. Камень был ледяным. Она сжала его, пытаясь ощутить ту самую вибрацию, что чувствовала после кошмара. И… да. Она была. Слабая, едва уловимая, будто далёкий гул под землёй. Будто что-то огромное и древнее пыталось пошевелиться под толщей льда.

Ей стало страшно. Не за себя, а от осознания масштаба лжи. От понимания, что её жизнь, её личность — возможно, не более чем красивый фантик, обёрнутый вокруг чего-то чудовищного и дикого.

Она отпустила серьгу, встала. Ноги затекли от холода. Она посмотрела на Вадима в последний раз. Он не двигался. Казалось, он даже не знал, что она его видит.

Она развернулась и пошла обратно к дому, но уже не бегом, а медленно, обдумывая каждый шаг. Холод проник глубоко внутрь, но паника отступила, сменившись ледяной, хрустальной ясностью. Она больше не была жертвой, застигнутой врасплох. Она была… исследователем на краю пропасти. И у неё теперь был выбор: отступить в знакомую, тёплую ложь дома и Влада. Или сделать шаг вперёд, в морозную неизвестность, где ждали два волка и правда о ней самой.

Дверь дома закрылась за ней так же тихо, как и открылась. Она стояла в тёмной прихожей, слушая собственное дыхание и далёкий, нарастающий гул в ушах — то ли от холода, то ли от чего-то другого.

Побег не принёс очищения. Он принёс решение. Тишина, которую она искала, оказалась громкой. И в её гуле уже явственно различился первый, робкий вой просыпающегося зверя. Её зверя.