Глава 12

Известие о переносе свадьбы пришло к Вадиму, словно отголосок далёкого взрыва. Он не слышал самой ссоры — стены в доме Влада были толстыми, — но почувствовал её: всплеск боли, гнева и отчаяния, прокатившийся по тонкой, измученной нити близнецовой связи. Потом — тяжелые, быстрые шаги по лестнице, хлопнувшая дверь, и наступившая гробовая тишина, более громкая, чем любой крик.

Сердце Вадима упало, а волк внутри встрепенулся, насторожив уши. Он знал, что это значит. Его признание, его клятва — всё пошло прахом. План «тихой гавани» дал течь. И теперь корабль Влада нёсся к скалам, а он, Вадим, был тем самым рифом, о который ему суждено было разбиться.

Решения больше не было. Оставаться — значило усугублять катастрофу. Он подошёл к шкафу, где висели его вещи, и начал срывать их с вешалок, сминая в комки и швыряя в открытый рюкзак на кровати. Каждое движение было резким, отрывистым, полным бессильной ярости. На себя. На Влада. На судьбу, которая так изощренно над ними издевалась.

И тогда его волк взбунтовался.

Это был не просто протест. Это была ярость чистого, неразбавленного инстинкта. Зверь, который молча страдал, наблюдая за своей парой через невидимую стену, который принял клятву изгнания только потому, что разум Вадима убедил его в её необходимости, — теперь этот зверь понял, что планы меняются. Что его пара в беде, в смятении. Что связь, едва забрезжившая в кошмаре Алены и в её испуганных взглядах, может быть оборвана навсегда. И он отказался.

Волк вскочил на ноги внутри сознания Вадима и зарычал. Низко, глубоко, с такой первобытной яростью, что у Вадима перехватило дыхание, и он упал на край кровати, схватившись за грудь. Это был не звук, а вибрация, сотрясавшая кости, наполнявшая рот вкусом железа и дикой свободы. НЕТ.

— Тихо, — прошипел Вадим сквозь стиснутые зубы, впиваясь пальцами в матрас. — Мы должны уйти. Мы дали слово.

Но волку было плевать на слова. Он жил образами, чувствами, запахами. Он помнил её запах — тот, истинный, что мелькнул на миг в лесу, когда он защищал её. Он помнил её испуганные, понимающие глаза в ночном саду. И он чувствовал её боль сейчас — острую, свежую, зовущую. Уйти сейчас — значит предать не брата, а её. Предать ту часть её, что пыталась до них докричаться.

НЕТ. ОСТАЕМСЯ.

Мысль была настолько чужой и настолько своей одновременно, что Вадим аж качнулся. Он никогда не чувствовал такого откровенного, такого яростного неповиновения со стороны своей второй сущности. Обычно они действовали в тандеме, даже в конфликте. Сейчас же волк ставил ультиматум.

— Что ты хочешь? — выдохнул он, обращаясь внутрь себя. — Чтобы мы всё разрушили? Чтобы я забрал её у брата? Ты же знаешь, чем это кончится!

Волк не отвечал словами. Он показал образ: не битву, не побег. Он показал… наблюдение. Ожидание. Он показал Алену, сидящую на кровати в своей комнате, с дрожащими плечами, с руками, прижатыми к ушам, будто она пыталась заглушить голоса внутри. Он показал её одиночество и страх. И показал своё — их — желание просто быть рядом. Не чтобы что-то предпринять. Просто чтобы знать, что она в безопасности. Чтобы почувствовать, как трещит тот проклятый амулет. Чтобы… быть там, когда стена наконец рухнет.

Вадим сжал голову руками. Это была измена. Не действием, но намерением. Остаться после клятвы, после ссоры, после всего — это было предательством по отношению к Владу. Но уехать сейчас, когда она так уязвима, когда правда висит на волоске… это было предательством по отношению к ней. И к себе самому.

Он поднял глаза и увидел в тёмном окне своё отражение — измученное лицо, в глазах которого горел тот самый жёлтый, волчий огонь. Его собственный взгляд смотрел на него с вызовом.

«Одна ночь, — подумал он. — Последняя ночь под одним кровом. Не для действий. Для… присутствия. Чтобы быть на расстоянии рыка, если понадобится. А утром… утром я уеду, независимо от всего. Даже если мне придётся выломать дверь и бежать отсюда на четвереньках».

Он медленно разжал пальцы. Волк, почувствовав решение, утих, но не уснул. Он залёг на пороге сознания, настороженный, готовый.

Вадим встал, подошёл к рюкзаку и вытряхнул из него вещи. Разгладил смятую куртку, повесил её обратно. Это был жест капитуляции. Но не перед братом. Перед своей собственной, более глубокой правдой.

Он вышел из комнаты и тихо спустился вниз, в гостиную. Там было темно и пусто. Запах ссоры ещё витал в воздухе — горечь, обида, страх. Он прошёл дальше, в зимний сад, и сел на холодный каменный выступ у стеклянной стены, выходящей в сад. Отсюда был виден фасад дома, включая окно её комнаты на втором этаже. Оно было тёмным.

Он сидел там, неподвижный, как ещё одна тень в ночи. Его человеческая половина изнывала от усталости, вины и предчувствия беды. Волчья — была настороже, сканируя ночь каждым чувством. Он слышал, как где-то далеко плачет филин, как скрипит подмороженная ветка. Слышал ровное, тяжёлое дыхание Влада за стеной его спальни — брат не спал. И слышал… тихие, прерывистые всхлипывания сверху. Оттуда.

Каждый её вздох отзывался в нём физической болью. Его рука непроизвольно сжалась в кулак. Волк издал тихое, сочувствующее ворчание.

Он нарушил клятву уже тем, что остался. Тем, что слушал. Тем, что желал быть ближе. Но теперь, в тишине этой последней ночи, он понимал, что иного выхода у него и не было. Его природа, его проклятие, его любовь — всё было сильнее любого данного слова. Он был волком у дверей овчарни, в которой томилась его волчица, убеждённая, что она овца. И он не мог уйти, не убедившись, что с ней всё в порядке. Даже если это «всё в порядке» означало жизнь в неведении с его братом.

Он задремал лишь под утро, сидя, прислонившись головой к холодному стеклу. Последнее, что он помнил перед тем, как сон накрыл его тяжёлой волной, — это свет, мелькнувший в её окне. Она тоже не спала. И в темноте её комнаты, он был почти уверен, она смотрела вниз, в сад, туда, где он сидел, невидимый, но ощущаемый. Как призрак. Как обещание беды. Или спасения.