Глава 34

Бег по ночному лесу был кошмаром наяву. Каждый шаг отдавался в Алене новой волной боли, которая уже не была только её. Это была боль системы, распадающейся на части. Она чувствовала разрыв, как рану в собственной груди, из которой сочилась не кровь, а сама её сущность. И рядом, тяжело дыша, бежал Влад, его лицо было искажено не только физической мукой, но и яростным, беспомощным гневом — на брата, на себя, на эту невозможную ситуацию.

Они не говорили. Не было сил. Их вело лишь одно — магнит страдания, исходивший от Вадима, который с каждой секундой становился всё ярче, всё невыносимее. Связь, которую он пытался разорвать, теперь, в агонии, кричала на максимальной громкости, указывая путь.

Алена первой увидела тёмный комок на снегу у обочины лесной дороги. Её сердце сжалось, а потом бешено заколотилось. Она вырвалась из-под руки Влада (он всё ещё пытался её поддерживать) и бросилась вперёд, падая на колени в снег рядом с ним.

Вадим лежал на боку, скрючившись, его лицо было мокрым от слёз или пота, глаза закрыты, дыхание прерывистое и поверхностное. Он дрожал, но не от холода — от внутреннего шока. Его рюкзак валялся рядом, безнадёжно одинокий.

— Вадим… — её голос сорвался на хриплый шёпот. Она протянула руку, боясь прикоснуться, словно он был сделан из хрусталя.

Он застонал, не открывая глаз. Его губы пошевелились:

— Уходите… пожалуйста… должно… прекратиться…

Но оно не прекращалось. Боль лишь немного отступила от их приближения, но вибрация разрыва, чувство пустоты и распада всё ещё висело в воздухе, отравляя его.

Влад подошёл и остановился в двух шагах. Он смотрел на брата, и на его лице боролись чувства: гнев за этот безрассудный, тихий уход, боль за его страдания, и то самое, леденящее понимание, которое, наконец, пробилось сквозь все его альфовские установки. Он почувствовал разрыв не как освобождение, а как ампутацию. Часть его самого умирала здесь, на снегу.

Алена не слушала. Она наклонилась ниже, схватила Вадима за плечи и с силой, которой сама не ожидала, повернула его к себе.

— Смотри на меня! — её голос прозвучал не как просьба, а как приказ волчицы. В нём зазвучала та самая низкая, властная нота, которую она раньше в себе не слышала.

Вадим с трудом приоткрыл глаза. В тусклом свете звёзд они были тусклыми, потухшими. В них не было ни надежды, ни даже боли — только пустота отчаяния.

— Всё испортил… снова… — прошептал он. — Уйду… будет легче… вам…

— Лгун! — резко сказала Алена, и её глаза, янтарный и сине-зелёный, горели в темноте, как два отдельных, но одинаково яростных огня. — Ты чувствуешь! Ты чувствуешь, что происходит! Это не легче! Это смерть! Ты умираешь! И мы умираем с тобой!

Она встряхнула его, и её голос сорвался, наполняясь слезами, но не слабости, а бешеной, всесокрушающей правды:

— Ты не можешь уйти! Понял? Не можешь! Мы — не две пары! Мы не два плюс один! Мы — три части одного целого! Как… как треугольник! Убери одну сторону — и фигура рассыплется! Не будет ничего!

Вадим попытался отстраниться, но сил не было.

— Это неправильно… против природы… — простонал он.

— А что в нас сейчас правильного? — вступил Влад. Его голос прозвучал неожиданно тихо, но с такой сокрушительной весомостью, что оба вздрогнули. Он медленно опустился на корточки напротив них, сняв с себя маску альфы, вождя. Остался просто человеком, братом, который тоже страдал. — Посмотри на нас, Вадим. Мы втроём, посреди ночи, в лесу, умирая от боли, потому что один попытался сбежать. Разве это «природа», которую ты знаешь? Нет. Это что-то другое. И твой уход не вернёт нас к «правильному». Он нас уничтожит.

Алена видела, как слова Влада доходят до брата. Видела, как в его потухших глазах появляется слабая искра — не надежды, но понимания. Он чувствовал их боль. Такую же, как его собственная. Они были не двумя отдельными источниками страдания, а одним общим полем агонии.

— Я… не хотел… — выдохнул Вадим, и по его лицу потекли слёзы.

— Знаем, — сказала Алена, и её голос смягчился. Она притянула его голову к своей груди, обняла, не обращая внимания на холод и грязь. Её прикосновение, полное принятия и той самой, общей им энергии, стало первым лекарством. Острая, режущая боль начала стихать, превращаясь в глубокую, ноющую пульсацию, как в заживающей ране. — Мы знаем. Ты хотел помочь. Но твой способ… он убивает.

Она подняла глаза на Влада. Он смотрел на них — на брата, прижавшегося к женщине, которая была и его парой тоже. И в его взгляде не было больше ревности. Была усталость. И смирение. Смирение перед фактом, который оказался сильнее его воли, его планов, его представлений о мире.

— Встань, — сказал Влад, протягивая Вадиму руку. Не повелительно. По-братски. — Мы не можем оставаться здесь. И мы не можем решать это врозь. Всё, что ты доказал своим уходом — что мы связаны крепче, чем думали. Крепче, чем хотим. Попытка разорвать эту связь… она калечит. Нас всех.

Вадим медленно, с помощью Алены и Влада, поднялся на ноги. Он шатался, но стоял. Их троестояние на пустынной дороге было неловким, хрупким, но впервые — добровольным. Не по принуждению инстинкта или обстоятельств, а по признанию невыносимой альтернативы.

— Что же нам делать? — прошептал Вадим, озираясь, как будто ища ответ в тёмном лесу.

— Возвращаться, — сказала Алена твёрдо. Она всё ещё держала его за руку, а другой рукой, почти не осознавая того, взяла Влада за локоть, связывая их воедино. — Домой. И искать ответ не в том, как разорвать эту связь, а в том… как с ней жить. Какой бы чудовищной и неправильной она ни была. Потому что другой вариант… — она посмотрела на бледное, измученное лицо Вадима, — другой вариант — не вариант.

Они пошли обратно. Медленно, поддерживая друг друга. Боль не исчезла полностью, но она превратилась в фон, в напоминание. Влад шёл молча, его мысли были слишком тяжелы и запутаны. Вадим опирался на Алену, и с каждым шагом к дому в его гладах возвращался свет — слабый, но живой. Алена шла между ними, чувствуя, как их общая, искалеченная связь потихоньку начинает затягиваться, срастаться заново, но уже не как случайная аномалия, а как нечто, что они выбрали сохранить. Ценой невероятной боли они доказали себе главное: они — целое. И целое это было трёхчастным. И теперь им предстояло научиться жить с этой правдой, какой бы страшной она ни была.