Глава 16 В которой плетутся заговоры и зарождаются чувства
…как бы это ни парадоксально звучало, но я не злодей. Я просто творчески мыслю.
Деду ведьма не понравилась бы.
Определенно.
И категорически.
Ведьма была… обыкновенной. Даже не для ведьмы, для женщины, за спиной которой не выстроилась вереница благородных предков. И кровь-то в жилах ведьмы текла обыкновенная, красная. Хотя, конечно, она у всех такая.
Но деду ведьма точно…
А вот Николай разглядывал её исподтишка, радуясь, что ведьма слишком увлечена собственной историей, чтобы это вот разглядывание заметить. И, если вдруг заметит, всегда можно сделать вид, что он не специально, что тоже увлекся.
Историей.
А не вот тонкой прядочкой, которая выбилась из косы и легла, приникла к щеке. И не щекой этой гладкой да мягкой, которую до жути хотелось потрогать.
Не соринкой над бровью.
Не…
— Васятка уверен, что в бочаге клад, — ведьма оперлась локтями на колени, а подбородок на ладони поставила. И майка её короткая, застиранная, задралась. Николай не собирался смотреть, но…
Само получилась.
Спина белая.
Руки вот загорели уже, до темноты, до того цвета, который в обществе почти неприличным считается. А спина белая, молочная и с родинкой. Сквозь кожу проступают холмики позвонков, и вновь же тянет потрогать. Причем желание это яркое, как в детстве, когда ему, Николаше, жуть до чего хотелось потрогать отцовский клинок, тот, на который и смотреть-то было неможно.
— Как ты думаешь, в этом есть правда? — ведьма глянула снизу вверх, и в какое-то мгновение Николаю показалось, что все-то она про него поняла.
И вообще давно знает.
Ведьмы всегда знают правду. А эта…
— Правда? — он сглотнул вязкую слюну и взгляд выдержал. Глаза у неё не чисто зеленые, а будто мозаика из разных оттенков, тут и зелень легкая, еловых лап, и серый полупрозрачный цвет грозового неба, и золотые искры.
И…
И некромант он или поэт недоделанный?
— Думаю, что-то да есть… на самом деле проверить можно. Хотя я не слышал, чтобы с какой-нибудь из племянниц Потемкина несчастье приключалось.
— Я в сети лазила, — призналась ведьма. — Хотела найти что-то… они все живы были. То есть, не сейчас, а тогда еще. В общем, и замуж выходили, некоторые не по разу. Но такого, чтобы умерли где-то… если и умерли, то не здесь. Так что… или там правды нет.
— Нет, — согласился Николай.
И подумал, что, если осторожно вытащить из растрепавшейся ведьминой косы травинку, это не будет понято превратно.
Или будет?
— Думаешь?
— Знаю, — он вздохнул. — Старые рода не любят скандалов. И потому те же слухи о связи Потемкина с племянницами, конечно, до сих пор гуляют. Но Потемкины отрицают их напрочь. А поскольку после смуты многие архивы сгорели, то доказать что-либо невозможно. Не сохранилось ни личных дневников, ни писем, хотя отсылки к ним имеются. Так, разные байки… думаю, самим Потемкиным известно точно, но это дело семейное.
— Значит, клада нет?
Кажется, ведьма несколько огорчилась.
— Пока рано что-то говорить, но само место… аномальное, — признался Николай. — Честно говоря, я думал, что речь идет о слабых возмущениях. Естественные энергетические флуктуации. Такие зоны нестабильного силового поля и в Подмосковье имеются. Изучены и переизучены, но здесь другое. Возмущения, с одной стороны, достаточно сильные, чтобы влиять на структуру аналитической сети, а с другой, лично я их не ощущаю.
Ведьма задумалась.
И сама травинку вытянула.
Жаль.
— Значит, там может быть что-то?
— Вполне.
— И эта история…
— Может оказаться если не правдой, то частью её. Прошлое — сложная штука, — сказал Николай и устыдился этакой банальности. — На деле, та женщина могла быть вовсе не из Энгельгартов. Или из них, но не из основной ветви. Никто ведь не исключал иную родню. Тогда часто бывало, что в дом брали дальних родичей, особенно обедневших. Вот и… или вообще кто-то из любовниц Потемкина. Возможно, что и любовницей стала не по доброй воле. Потому и сбежала.
…судя по всему, не с пустыми руками, но прихватив с собой какой-то серьезный артефакт.
Вот только какой?
И зачем?
— С другой стороны, дом её принял.
И не только дом. Родовые артефакты не давались в чужие руки… хотя… если принять во внимание беременность, смешанную кровь и нарушения ауры… кажется, Николай начинает всерьез обдумывать, что же произошло тогда.
— Тебе еще с теткой Василисой поговорить надо, — ведьма поднялась. — Если кто и поможет, то она.
— А это…
— Линкина матушка. Она тут издревле… то есть, не она, а род её. Но если проникнется, то она родовую память поднимет.
Николай, признаться, удивился.
— Только проникается она редко. Говорит, что дурное это дело, прошлое тревожить. Но если вдруг… попробуй.
— Попробую.
Уходить не хотелось.
Было что-то в этом месте на редкость умиротворяющее. Река. И берега. Запах воды и тины. Стрекозы, что скользили над поверхностью, порой касаясь её. Но тени леса почти добрались до берега, да и солнце покраснело, того и гляди полыхнет закатом.
И возвращаться надо бы.
Не хочется, но надо.
Сеть проверить.
Убедиться, что работает и аспиранты не разбежались. А завтра уже, после того, как первичный этап завершится, можно будет провести глубокое сканирование. И если в бочаге действительно что-то лежит, то…
Экспедиция переставала быть скучной.
Инга смотрела на любовника, раздумывая, что в сущности своей ничем-то он от Красноцветова не отличается. Нет, внешне Белов иной. Стройнее. Изящнее. С претензией на стиль и любовью к дорогим игрушкам. А в остальном обыкновенный мужчина.
Амбициозный.
С переразвитым чувством собственной значимости и выпестованными обидами. И главное, верит же, верит, что она, Инга, влюблена в него. И вот теперь развалился, улыбается собственным мыслям, достраивает воздушные замки.
Пускай.
— Стало быть, уехал, — повторила она, возвращаясь к теме разговора, которая и вправду представляла какой-никакой интерес.
— Уехал, — подтвердил Белов. — С утра и сорвался. Наврал, что отдыхать, да только я для него ничего не бронировал. И секретарь тоже.
— А без бронирования?
— Без бронирования? — Белов снисходительно фыркнул. — Олежка наш и до ветру не сходит без предварительной договоренности. Он уже забыл, каково это, быть нормальным человеком.
И поглядел этак, с чувством собственного превосходства.
Инга погладила руку и отвернулась, скрывая раздражение. От Белова нужно будет избавиться. Нет, не сейчас. Сейчас он необходим и знает это.
Пускай.
— Ты… как? — он решил вдруг проявить заботу.
— Неплохо… беременность состоялась. Конечно, пока не подтвердили. Не подтвердят в ближайшие пару недель, но я знаю, что состоялась. И… сам понимаешь, рисковать я не могу, — она постаралась, чтобы голос дрожал. И на глаза навернулись слезы. — Мне… мне так жаль… но другого способа я не вижу… ты ведь понимаешь, отец…
Её обняли.
Погладили по спине, успокаивая. Зашептали на ухо, что это великая Инги жертва, которую она просто обязана принести во имя чего-то там. Что он, Белов, все понимает… и готов ждать.
Еще бы.
Ему этот ребенок нужен едва ли не больше, чем самой Инге. Конечно, куда слабой женщине с бизнесом управиться? Да самой, чтобы без помощи? Он поможет.
И план этот написан большими буквами на лбу Белова.
Он даже женится. Не сразу, само собой, ведь это будет слишком уж скандально, но потом. Позже. И ребенка усыновит.
И…
Интересно, в какой момент Инга перестанет быть нужной?
— Ты сильная женщина, — сказал Белов, нежно целуя. И Инга поверила бы… не в то, что она сильная женщина. Это она и без Белова знала. В то, что он её любит.
Поверила бы.
Если бы не доложили о маленькой квартирке, которая числилась даже не за Беловым, но за матушкой его. И о девице, что в этой квартирке уже пять лет живет.
Тоже в положении, к слову.
Почему-то последнее обстоятельство раздражало более всего. Ничего. Пускай. Париж и вправду стоит обедни. А Инга умеет ждать.
И на поцелуй она ответила со всею страстью, вложив и накопившиеся обиды, и боль, и все-то, что накопилось. А Белов не понял.
Решил, что это из-за любви.
— Нет, дорогая, — он отстранился-таки. — Это может быть опасно для ребенка… мы должны терпеть.
Инга кивнула. Потерпит. Вообще сейчас хотелось блевать, а не в постели кувыркаться, но это так, жизненные мелочи.
…бабушка еще когда предупреждала, что их дар обратную сторону имеет. Но тогда это казалось мелочью, не заслуживающей внимания.
— А если… — она отчаянно захлопала ресницами, хотя и отдавала себе отчет, что вовсе не выглядит прекрасной или невинной. — Если он… на ней женится?
— На ком?
— На той девице… как её… он ведь поехал за ней! — Инга позволила голосу дрогнуть. — Он ведь… ты же сам знаешь, насколько он упрям. И вполне может решить, что… она подходит ему лучше, чем я.
— Он, конечно, местами еще тот идиот, но…
— Нет, — Инга покачала головой, поморщившись: вот почему довольно неглупым людям порой так сложно объяснить элементарное. — Красноцветов к ней привязан и сильно. А еще полагает себя выше законов. Обещаний. И если решит, что она ему нужна, то ни перед чем не остановится. Представляешь, что будет тогда?
Белов поморщился.
Посторонняя девица в его планы не вписывалась. А Инга, прижавшись к голой руке его, зашептала:
— И сама она… ведь тоже вполне может забеременеть. И как быть? Он откажется от меня. Отпишет все ей… и тогда наши планы…
Она облизнула губы.
— Его надо остановить.
Ну же, Белов.
Ты ведь мужик. Ты должен решать проблемы. И ты клялся, что решишь. Вот только, как многие, когда речь зашла о настоящем поступке, что-то решимости поубавилось. И страшно. Виду не показывает, но ему страшно.
— Надо… решить эту проблему раз и навсегда, — Инга произнесла это жестко, глядя в глаза любовника, который побледнел еще сильнее.
И сглотнул.
Еще один трус на её голову.
— Думаешь, его… а если… он…
— Глупенький, — она ласково погладила его, успокаивая. — Я же не предлагаю тебе пристрелить его…
Белов выдохнул с немалым облегчением.
— Есть иные, куда более мягкие средства… — Инга замолчала, позволяя Белову проникнуться глубиной этой мысли. — Отправляйся следом. За ним. Поговори… выясни, что он хочет делать. Что собирается… и, если поймешь, что план наш… под угрозой.
Она делала паузы, помня, что примитивный мужской разум не способен воспринять большое количество информации сразу.
Белов моргнул.
И вид у него сделался несчастный-пренесчастный. Захотелось отвесить затрещину. И вот этот человек думает власть захватить? Он и в самом деле надеется, что кто-то выполнит за него его работу? Или с Олежкой произойдет несчастный случай? Инга и сама бы не отказалась. Но она была женщиной практичной, а потому несчастные случаи предпочитала готовить загодя.
И теперь поднялась с постели — Белов и не подумал удерживать. А в глазах его мелькнуло что-то… разочарование? Пожалуй. Да, Ингина фигура не может похвастать ни выразительностью форм, ни изяществом.
Она заставила себя выдохнуть, гася раздражение.
Пускай.
Он нужен.
Пока.
— Вот, — Инга вытащила из тайника крохотный флакон, в котором уместились две капли зелья. — Вкуса не имеет, запаха тоже. Стандартными анализаторами, даже расширенного функционала, не определяется.
Белов сглотнул.
И побелел сильнее обычного. Как есть трус. И впору ехать самой, но… после, если Белов не справится.
Должен.
Хотя бы потому, что, если не справится, убирать придется двоих.
— Послушай, — Инга опустилась на край постели. — Я понимаю, что он твой друг и тебе больно даже думать о подобном.
Ложь. Но Белов поспешно кивает, соглашаясь, что дело именно в этом. Она же делает вид, что верит этой лжи. Как все-таки сложно с мужчинами.
— Однако ты сам понимаешь, что еще год или два, и он тебя уничтожит. Он уже начинает сомневаться…
…что свидетельствует о наличии каких-никаких мозгов в Олежкиной голове.
— …а очень скоро страх его, паранойя, выйдет из-под контроля. И тогда… в лучшем случае ты окажешься там, где появился на свет.
…в заштатной деревеньке.
— И остаток жизни будешь перебиваться с хлеба на воду. Ты не хуже меня знаешь, как Красноцветов поступает с людьми, которые вызвали его неудовольствие.
Белов сглотнул, не сводя взгляда с пузырька.
— Он тебя уничтожит. А вполне возможно, что не только морально и финансово, но и физически.
Пальцы скользнули по позвоночнику. Напряжен. И плечи будто окаменели.
— Дело ведь даже не в тебе. Дело именно в нем. Он болезненно подозрителен. Нетерпим. Он полагает, что всего, чего он добился, он добился сам. Что ты — случайный человек в его жизни… и пока еще он готов поддаваться ностальгии, но как надолго его хватит?
— Ты… права, — прозвучало сипло.
Еще бы не была она права. Да на месте Олежки она бы давно уже избавилась от Белова. Слишком много тот знает. Слишком беспринципен, чтобы не воспользоваться этим знанием.
И ворует наверняка давно.
Сперва по мелочи… всегда начинается с мелочей. Но время идет, аппетиты растут. Это тоже нормально. И вот уже он сам себе кажется незаслуженно обиженным. А потому и делит Красноцветовские капиталы по своему разумению.
И знает, что проворовался.
И боится, ибо тоже не настолько глуп, чтобы не понимать: рано или поздно, но все всплывет. И такого Олежка точно не простит.
Хорошо.
И то, что Белов боится, тоже хорошо. Надо только, чтобы этот страх оказался сильнее иного.
— Я не хочу потерять тебя… — Инга старательно выдавила слезинку. — Нас потерять… и как бы ни было мне грустно, но… Олег не должен вернуться в Москву.
— Не должен, — эхом повторил Белов.
— Подумай… если что-то произойдет там, то… во-первых, кто там станет разбираться? А пока тело перевезут… тело должны обнаружить, но лучше, если не сразу.
Средство, конечно, надежное, и найти его не так просто, а спустя сутки, как её уверяли, и вовсе невозможно, но к чему лишний риск?
— К тому времени, как начнется следствие, будет сложно что-либо доказать… да и то… если вдруг… ты ведь знаешь… лучше будет, если и эта девица куда-нибудь… подевается. Тебе самому решать, куда именно.
Она размяла закаменевшие плечи.
— Это… это просто неприятный эпизод… вам ведь прежде случалось обращаться… к специалистам.
Белов вздрогнул.
И обернулся.
Надо же… теперь он не просто боится. Он в ужасе.
— Я понимаю, что времена, когда вы начинали, были… специфическими, — грустно улыбнулась Инга. — Или, думаешь, мой отец свят? Когда-то, к слову, он начинал с другом… с лучшим другом. Я была маленькой, но прекрасно помню дядю Славу. Он был частым гостем в нашем доме.
— И… что произошло?
— Взорвался. Вместе с семьей. Дело так и не раскрыто.
— Ты…
— Нет, конечно. Кто бы мне сказал подобное? Официально списали на Солжевских, мол, были у него какие-то дела общие… может, конечно, и были, но… после того взрыва компанию получил отец. Так уж вышло, что иных родичей у дяди Славы не осталось.
— Это… это… — он замер ненадолго. И встрепенулся, озаренный мыслью. — Почему бы нам тоже не обратиться…
— Потому, — Инга прижала к его губам палец, — что времена уже не те. И специалистов хороших не так и много. А те, которые есть… ты уверен, что они нам помогут и забудут? Что не сдадут Олежке? Или кому-то из кланов? Клановые давно приглядываются к вам. Нет, дорогой, ты должен сам.
Он вздохнул, уже смиряясь.
Пусть плечи все еще и оставались каменными, но Инга поняла: примет. Передумает мысль. Найдет десяток аргументов против и столько же — за. Но он слишком трусоват, чтобы отказаться.
И жаден.
И еще есть та девица, которая слишком уж подзадержалась в роли любовницы. О ней, к слову, надо бы узнать побольше. Только осторожно.
Отец опять же нервничает. Не нужно, чтобы он что-то заподозрил раньше времени. Хотя… не заподозрит. Он, как и многие, полагает, что место женщины — на кухне. Ну или в спальне, если уж приперло.
Инга подавила вздох.
Пускай… терпение и еще раз терпение. И тогда у неё получится. Сперва избавиться от Олежки, с которым в ином случае она попыталась бы ужиться, но он сам не захотел. Потом Белов поможет защитить капиталы от загребущих рук отца. Потом…
Потом — будет потом.
Но обязательно будет.