Глава 17 Где водятся хороводы, а еще принимаются важные решения
Жизнь щедро умудряла его опытом, и на склоне лет он был уже довольно опытным неудачником.
Домой я успела до темноты. Некромант, который вновь взялся провожать, до самого дома довел. Я было даже подумала, что стоит пригласить человека на чай, но он спешно отговорился занятостью и сгинул.
Ну и пускай себе.
— Гуляешь? — во дворе меня ждали.
Ксюха устроилась на старой лавочке, почти скрывшейся в зарослях сирени — та разрослась изрядно. А Линка и вовсе на землю уселась.
— Гуляю, — согласилась я. — А что случилось?
— Олежка приехал, — вздохнула Линка и погладила Пирата, который сам под руку сунулся.
— Это который твой?
— Уже не мой.
— Представляешь, из лесу приперся! Пешком! — Ксюха тоже наклонилась и почесала Пирата за драным ухом. — Говорят, заплутало его…
— Странно тогда, что выплутало.
— Он ведь не совсем плохой, — заступилась Линка. — Он… просто бестолковый. И еще сволочь.
— Вот-вот, и говорю, что странно, что выплутало…
— И где он? — я опустилась на лавочку. Надо бы тетке сказать, что я дома, хотя та, мнится мне, и без того знает. Вона, в окне показалась рыжая Васяткина голова. И исчезла.
Теперь точно знает.
— Пока у тетки Ирины остановился, — сказала Линка.
Мы с Ксюхою переглянулись.
Надо же! Тетка Ирина чужаков не жаловала, а тут вдруг…
— И… что?
— Пока ничего, — Линка сорвала стебелек мятлика. — Не знаю… наверное, поговорить все-таки надо. Но не сегодня точно. Пусть немного освоится.
— Прятаться станешь?
Она покачала головой и ответила:
— Не стану. Мама права. Глупо это, бегать. От себя не убежишь, от него… можно, но тоже смысла особо немного. Особенно если дело все-таки во мне и силе. Поговорю. Сперва я, а потом, если не поймет, то и она… просто как-то… я и боялась, что он приедет. И надеялась.
— А чего надеялась?
Линка вздохнула.
— Любит она его, дурища, — ответила Ксюха с обычною своей важностью и для полноты понимания ткнула меня локтем в бок. А локти у Ксюхи, надо сказать, еще те, острые, неудобные.
— Любишь? — уточнила я.
— Не знаю… когда уезжала, то думала, что люблю. Всей душой и вообще. Но все равно все уже. Навсегда. Что… не прощу в жизни. И не хочу прощать. Но и отпустить не могу. А теперь даже и не знаю. И вот как мне быть?
Если бы знать.
Мне-то всяко проще. У меня Синюхин не вызывал ровным счетом никаких эмоций, кроме как сожаления за потраченное время. И чем больше я смотрела, тем сильнее осознавала, какою непроглядною дурой была.
Может, тетка и права?
От мужиков одни беды.
И только Васятка не в счет. И, может, дядька Свят, который скоро вернется и найдет, как поставить этого, заезжего, на место, пусть бы он трижды миллионером был и четырежды миллиардером. И еще дядька Берендей тоже хороший…
Как-то сложно все во взрослой жизни-то…
И я обняла Линку, а она положила голову на плечо. Ксюха же сказала:
— Луна ныне отходит. Может, пойдем на луг? Давно уже не хороводили…
— А и вправду, — раздался теткин голос. — Сходите. Заодно, коль случится, нарвите нивяника, только после полуночи. И гляди, не перепутай с ромашкою!
— Я уже большая.
Она мне эту ошибку до седых волос вспоминать будет, не иначе. А ведь они и вправду похожи!
— Идем, — Ксюха поднялась первой и за руку потянула. — У воды ныне хорошо будет… разве не слышишь?
И я поднялась.
Хоровод…
А и вправду, когда я в последний раз на луг ступала да босою ногой? Когда ловила ускользающую руку подруги, стараясь не разорвать узкий девичий круг? Когда делилась силой, силу же получая, а после, накружившись до изнеможения, лежала на траве и просто дышала, силясь допьяна напиться этой вот ночи.
Давно.
Еще до отъезда.
Москва всем хороша, а вот заповедных лугов в ней нет. И подруг. Те, с кем я водила знакомство, были вовсе не такими людьми, которых хотелось в круг позвать. Линка с Ксюхой ведь вроде бы тоже в Москве были, а… будто за сотни километров. Нет, сперва мы встречались, а потом как-то взяло и закрутило. Сперва дела, потом вранье.
— Идем, идем, — мы обе потянули Линку, которая сопротивлялась, но вяло, без души.
И после, решившись, первою пошла, побежала по улочке.
Я краем глаза заметила мелькнувшую тень, что жалась к забору. Игорек гуляет? Пускай, на луг все одно не сунется. Он все верно понимает.
Новая статья появилась в девять вечера. Нет, Олежка не собирался следить. Он и вовсе чувствовал себя престранно. С одной стороны, уставшим до невозможности, с другой, за этой усталостью скрывалось предвкушение отдыха.
Странное успокоение.
Желание лечь и не двигаться… опоила чем-то, ведьма старая.
Или нет?
Он, вытянувшись на кровати, на старой скрипучей кровати, еще панцирной, с панцирем, что характерно, новым и тугим, поднял руку, убеждаясь, что на часах все камни зелены. И стало быть, воздействия не было.
Мелькнула мыслишка, что не всякое воздействие заметить можно, но Красноцветов её отогнал. Чтоб какая-то сельская самоучка справилась со встроенным плетением «Брегета»? Тем паче не серийным, но авторскою разработкой… не смешно.
Так что… просто усталость.
Воспоминания эти.
В доме их точно так же громко тикали часы. Раздражали несказанно. А тут вот он лежит и слушает. И в голове пусто. Сердце в груди ворочается. И тяжело, и хорошо, и не хочется шевелиться. Но телефон пиликнул, и Олег дотянулся до трубки.
Мало ли…
Дела, они всегда внимания требуют. Впрочем, письма он просматривал одним глазом, а просмотрев, убедившись, что пока не случилось катастрофы, зачем-то заглянул на тот проклятый портал.
В общем, статья и появилась.
И главное…
Харя треклятого некроманта вызвала глухой всплеск ярости, которую Олег выплеснул бы, если бы было на кого. Но не было. На кровать запрыгнула трехцветная лохматая кошка, которая уставилась на Олега разноцветными глазами. Левый был желтым, правый — голубым.
— Ложись уже, — сказал Олег и одеяло приподнял. — Тепло тут.
Странно, но к кошкам он относился куда лучше, чем к людям. Может, в силу их кажущейся независимости и еще ввиду отсутствия обычной для людей подлости.
Кошка осторожно обнюхала одеяло, Олега и после свернулась клубочком, позволив себя прикрыть. А Олег… он снова телефон поднял.
Посмотрел.
Хмыкнул.
Молоденький.
Вот… ему, Олегу, уже почти сороковник… юбилей. Тоже отмечать придется и, желательно, с размахом, чтобы не подумали, будто у него финансовые проблемы. А стало быть, артисты, еда… нужных людей пригласить заранее следует.
От мыслей этих накатила дурнота и головная боль.
В детстве он мечтал, что однажды его день рождения справят так, что об этом все узнают. Вот, сбылось, а радости нет.
Он некоторое время разглядывал фотографию, с неудовольствием отмечая, что парень этот куда как собою хорош. Чувствуется та, иная, кровь. Благородное происхождение прямо на роже написано, в этом вот горбатом носу, который сломать бы. И Олег даже кулак сжал, но кошка заворчала, и он разжал.
В самом-то деле… глупо это.
Паренек… интересно, он Калину любит или так, играется?
С ней-то понятно. Решила, будто с Олежком дальше перспективы нет. Небось, донесли добрые люди про грядущую помолвку, вот и поняла, что отставку дадут. Сама ушла. Красиво. Так, чтоб упрекнуть после не вышло бы, ни жадностью, ни чем иным.
Украшения оставила.
Вот что за баба! Другая бы втрое больше вытянула б, а еще потребовала бы квартирку, обеспечение какое, эта же… не по-людски. Будто с него, с Олега, и взять-то нечего.
— Все они одним миром мазаны, — сказал он кошке, и та заурчала, успокаивая. — Я бы что, обидел бы? А она… вот так узнавать, что тебя променяли на кого-то помоложе, посмазливей — это неприятно.
Где-то в другой комнате заскрипели половицы. И Олег примолк. Но тишина давила, пробуждая воспоминания, от которых он, как казалось, отделался.
— Нет, я понимаю, что и сам хорош… надо было сказать, да только… как-то оно вышло так… — Олег попытался зацепиться за мысль и щелкнул пальцами. — Неожиданно. Нет, Ингин папаша — мужик конкретный. Толковый. И дела я с ним давно вел, но вот чтобы капиталы объединить, так такого не было. А тут… предложил. И я подумал, что мысль-то изрядная. Ему уже под семьдесят. Нет, это, может, и не сказать, чтоб много… хотя… кому вру. Много. Мне вот сорок только-только будет, а порой себя старой развалиной ощущаю. Бывает, проснешься поутру, и сил нет даже встать, не говоря уже о большем. Ему еще муторней. От дел бы отошел, да только кому их передашь? Инга, может, и толковая, а все одно баба… бабу всерьез просто не примут. Вот… а я посторонний. Но если женюсь, своим стану. И дети опять же. Мне пора о детях думать.
Мурчание стало громким, рокочущим.
— Я бы объяснил. Только… неудобно было. Получается, что обманываю. Я же никого и никогда… слово — кремень. Первый раз в жизни такое… я ж всерьез думал на Линке жениться, да как-то недосуг было. А тут Инга… нехорошо получилось. Думаешь, простит?
Он протянул руку, и кошка не стала дичиться, ткнулась в пальцы.
— Упрямая она. Другие вона, готовы были прогибаться, лишь бы не терять местечко, а она упрямая… и оттого обидно. Этот вон, не для неё… небось, Бестужевы поиграться позволят, но не больше. У него тоже невеста имеется, даже если он сам иначе думает. Там, подруга, все куда как серьезнее…
Кошка зевнула.
Человеческие проблемы волновали её постольку-поскольку. То есть, совершенно не волновали.
— Вот слушай… тут не интересно… ага… «кто он, таинственный некромант, завоевавший сердце первой красавицы Москвы»… мягко стелют. Хотя она и вправду красавица редкостная. Мне за неё знаешь, сколько предлагали? Твари! Да я сам кому хочешь заплачу и куплю… я так и сказал… вот, что там? «Пусть не вводит вас в заблуждение кажущаяся простота фамилии. Николаевы — род старый, пусть и никогда-то не обладавший ни властью, ни особым состоянием». Ага… а все одно гонору у них… вот почему у этих родовитых гонору столько? Наделили тебя боги силой? Так не твоя в том заслуга! Уродился ты таким. Повезло. А они… смотрят сверху вниз и еще посмеиваются. Надо мной! Я же все сам, своим горбом, кровью… жизнью порой оплатил. А они посмеиваются.
Кошка уставилась на Олега разноцветными глазами, в которых виделся упрек: мол, опять ты с глупостями.
— Не глупости это… просто… почему одним все с самого маленства, а другие, сколько ни кочевряжатся, а выше головы прыгнуть не могут? Вот… тебе хорошо, тебя это не волнует.
Кошка выпустила коготки, но аккуратно, воздерживаясь от порчи хозяйского добра.
— Так… ага… «вместе с тем нынешний Николаев приходится родным внуком Бестужева. И внуком единственным. Более того, как стало известно из достоверного источника, сам Бестужев неоднократно предлагал внуку принять родовую фамилию, а с ней — и право называться наследником. Однако столь же неоднократно получал отказ». Вот как… упрямый мальчишка, — Олег произнес это с некоторым удивлением. Все-таки отказываться от подобного… Бестужевы — это не просто так. Род старый. Могучий. И прочно вошедший корнями в императорское окружение.
А этот отказывается.
Да спросили бы Олега, он бы… но его не спрашивали.
Кошка вон вытянулась.
— И я вот говорю. Нечего ей ловить. Да, может, за Николаева ей бы замуж и позволили выйти. В конце концов, кто они такие? Я вот про них и не слышал. А Бестужевы — дело иное… тут уж… найдут способ избавиться от докуки. Потому и предупредить надо.
Эта мысль окончательно успокоила.
— Поговорить и предупредить, — Олег Красноцветов прикрыл глаза. Всего на мгновенье. Но сам не заметил, как уснул, под громкое тиканье часов да кошачье мурчание. Сон его был крепок и впервые за многие годы спокоен. Настолько, что, когда в комнату заглянули, Олег и не пошевелился.
Ирина Владимировна подошла к постели, поглядела на кошку, которая стала немного больше, а косматая шерсть её вовсе разгладилась, заблестела.
— Смотри у меня, — старая ведьма погрозила пальцем. — Не переусердствуй… видишь, совсем бедолагу заплутало. Но если человеком остался, то выплутается. А мы поглядим.
Кошка поднялась, потянулась, отставивши пушистый хвост, а после легким прыжком взлетела на грудь спящему. Тот замер на мгновенье, руку поднял, да и уронил, не имея сил. Кошка же растянулась на человеке и, пристроив голову на лапах, вновь заурчала.
Нежно.
С переливами.
— А Васеньке я скажу, чтоб не спешила, чтоб пригляделась… хороший же парнишка, пусть и бестолковенький… и сила вон дареная, но не принятая, видать, и знать не знает, и пользоваться не умеет, — сказала ведьма, проведя ладонью по кошачьему хребту. — Да, пусть приглядится. Чаю, в жертву принести всегда успеют.