Глава 18 В которой герои испытывают радость от встречи с родственниками
Всех повешу и сама повешусь. Буду болтаться на люстре и мешать родственникам смотреть телевизор.
Хоровод…
Стоило ступить на влажную траву, как меня повело, закрутило, обняло душистым ветром, силой… опомнилась я лишь тогда, когда, совершенно обессиленная, на траву упала.
Рядом рухнула Линка, широко раскинув руки.
— Хорошо-то как, — сказала она.
А я только и сумела, что промычать в ответ. Хорошо. Тело медленно наполнялось силой, той самой, правильной, в которой всего по капле, что тяжести земли, что непоседливости ветра, что лунного света или вот бледно-розового фарфора цветочных венчиков. И вьюнок, зацепившийся за высокие стебли люпина, покачивается, дрожит.
Хорошо.
— Мне завтра вставать рано, — вздохнула я, отчетливо осознавая, что снова не высплюсь.
— Хочешь, подменю? — предложила Ксюха.
— Неа…
Предлагала она искренне, и совершенно точно подменила бы, если б я попросила. Но… подумаешь, не высплюсь. Днем, когда эти ученые, чтоб их, разбредутся по усадьбе, найду в ней местечко потише и подремлю часок. В первый раз, что ли?
А ночи такие вот, ясные, редко случаются.
— Мы все равно к тебе в гости заглянем, — сказала Линка.
— Прятаться будешь?
— Долго не выйдет, — поддержала меня Ксюха. — И вообще, если тебе боязно, давай вместе сходим? Небось, при трех если, то ругаться не станет. Или не сильно станет.
Я кивнула.
Никогда живьем миллионеров не видывала.
— А хочешь, я его приворожу?
Мысль была бредовой, но какие еще мысли могут прийти в голову молодой ведьме, сполна хлебанувшей силы? То-то и оно… у меня-то и своей дури хватает, а вот если с кругом, так вообще…
— Не стоит, — тихо ответила Линка. — Это ведь все одно невзаправду. Да и…
Не договорила, вяло махнула рукой.
— Но знакомиться все равно пойдем вместе, — подытожила Ксюха, а после, закрывая неудобную тему, сказала: — К бате приходил тут один… все выспрашивал, где тут заповедные границы. И кто вообще заповедник устроил. Такой… нелепый человечишко.
— Лысый? — уточнила я.
— Ага.
— Это из «Березовых далей». Компания. Я его тоже сегодня видела. Он там строит чего-то. И тут, думаю, тоже хочет. Во всяком случае, Игорек так считает.
— Тут земля в цене расти будет, — сказала Линка, переворачиваясь на живот. — Раньше все к Москве стремились, но она-то не резиновая.
Мы кивнули.
И тоже перевернулись. Так оно, глядя друг на дружку, разговаривать удобнее.
— Вот… в Москве самой строиться нормально уже не выйдет. Хорошая земля в родовой собственности. А то, что есть, — на многоэтажки да жилые комплексы. Есть, конечно, элитные, да только… со своим домом не сравнится. Поэтому и люди, у которых деньги есть, начали Подмосковье осваивать.
— Мы — не Подмосковье.
— Технически — да, но с другой стороны, если трассу проложат напрямую, то до Москвы ехать — пара часов. А это, девочки, не так и много. Если с третьей, то места здесь и вправду хорошие. Вредных производств нет. Леса стоят. Воздух чистый. Вода тоже… но и не сказать, чтобы совсем глушь. Те же коммуникации частично имеются, а где нет, там и проложить не так дорого станет. Олежка уже строил что-то подобное. Находил деревни, чтоб не так далеко от Москвы или какого другого крупного города… что? У него бизнес. Он меня, конечно, не особо посвящал, но я не дура. Слышала, о чем говорит. Иногда, под настроение, и рассказывал кое-что…
Она вздохнула.
— Так вот, находил деревеньку. Расселял жителей. Многие весьма охотно меняли старые дома без удобств на квартиры, особенно, если не жлобиться. Олег, бывало, и в городе многоэтажки возводил под это дело. Говорил, так оно в конечном итоге дешевле выходит, чем если через городскую администрацию. Вот… и строил на месте деревеньки поселок. Нарезал участки приличные. Ландшафт обустраивал. Дома опять же, индивидуальной планировки. И расходились только так…
— Понятно, — сказала Ксюха. А мне вот понятно не было.
— А если кто-то… не хотел уезжать?
— Уговаривали.
— Как?
— По-всякому, думаю. Сперва торговались. Многим ведь надо было лишь повыгоднее продать старый дом и только. А если уж человек упирался, тогда… у Олежки связей хватало. Одна инспекция, другая… потом стройка начиналась. Редко у кого хватит нервов смотреть, как вокруг все раскапывается. Счета… поселок-то преобразовывался. Там какие-то юридические заморочки, но получалось, что люди становились частью товарищества, а значит, должны были платить, за то же благоустройство территории…
— Сволочь.
— А то… но все так делают.
— И с нами, стало быть?
— Возможно, — не стала спорить Линка и села. Очарование ночи окончательно разбилось о неприглядную действительность. — К маме тоже заглядывали… не этот, другие… в костюмах. Представились юристами компании. Требовали предъявить договор. И еще уговаривали не упрямиться, показать пример… мол, тогда поспособствуют переносу… переезду…
— А разве… можно?
— Не знаю. Я… я ведь и не жрица пока, а так… может, и можно. Сюда же как-то переехали… если решусь, то мама, конечно, все покажет и расскажет. Только…
— Не решается?
— Страшно мне, — призналась Линка.
И мы согласились. Нам бы на её месте тоже страшно было бы.
— И… что будет?
— В суд повестка пришла. Районный. Там и посмотрим.
Я покачала головой. Времена… вот чтобы жрицу Моры да в суд вызвали? И как они там себе это представляют в конечном-то итоге?
— Ох, девчонки, — сказала Ксюха. — Не нравится мне все это… еще и Беспальный жалобу накатал.
— На меня?
— И на тебя в том числе. Он, оказывается, много на кого писал. Давно. И теперь комиссию создают. Чтобы нарушения расследовать. Отец это с дядькой Ефремом обсуждал.
— А ты подслушала?
— Самую малость. Должны же мы знать, в конце-то концов…
Должны.
Осталось понять, что делать с этим самым знанием.
А домой нас Игорек провожал. Я его почуяла, хоть и держался он в отдалении. И даже поздоровалась издали, хотя Игорек изо всех сил делал вид, что вовсе даже не провожает, что просто гулял он тут, а мы — так, случайная встреча.
Пускай.
Главное, что до дома я добралась, когда уже небо на востоке загорелось золотом. Нет, определенно, с этими ночными походами пора завязывать. А то сила силой, но здорового сна она не заменит.
Тетка уже ждала. И молча поставила передо мной огромную кружку травяного чая.
— Я нивяника принесла, — сказала я.
Рвали вместе. И получился целый пакет, который я заблаговременно с собой прихватила.
— Хорошо.
Свежий хлеб. Желтое масло. И крохкий сыр, который я посыпала солью.
— Теть, а теть, ты про Калинковичи слышала? Что там строят? И у нас хотят?
Она кивнула и присела напротив.
— Ты… Васятку одного больше не пускай ко мне, ладно? А то ведь мало ли. Как-то то ли от разговоров этих, то ли просто от всего, происходящего вокруг, но сделалось мне до крайности неспокойно.
Тетушка лишь улыбнулась и погладила меня по голове. Будто я маленькая. Но именно в тот момент я снова ощутила себя маленькой.
Растерянной.
Несчастной.
На глаза навернулись слезы.
— Справимся как-нибудь, — сказала тетушка. — Чай, не в первый раз.
— Не в первый?
Слезы высохли. Она же пожала плечами.
— Тут место такое, многим нравится. Еще с тех времен, как Лопушки возникли, находились желающие их к себе прибрать. Или думаешь, вольное поселение сильно кому-то по вкусу было? То один боярин подступался, желая помочь с охраною земель, то другой. Да только где они ныне? Лопушки же, вон, стоят. И стоять будут.
Произнесла она с этакой уверенностью, что мне даже полегчало.
Правда…
— А Линкину матушку в суд вызывают.
— Вызывают.
— И еще к дядьке Берендею приходили…
— И не только к нему, — тетушка поставила передо мной сковородку со шкворчащей яичницей. — Ешь, давай, а то там у себя точно завтракать позабудешь.
— К нам тоже приходили?
Яичница была такой, как я люблю, с выжаренным до твердости белком и желтыми озерцами жидкого желтка.
— Приходили.
— И… а я где была?
— В лесу. Брусничный лист собирала.
Так это ж когда было?
— Ко всем приходили. Сперва агентов прислали, чтоб дома скупить. Начали людям рассказывать, будто бы тут трасса ляжет, а еще завод поставят.
— Так ставят же!
— Не завод, а мануфактуру, по переработке растительного сырья, — тетка щелкнула меня по носу. — Травы будут принимать. И, говорят, не только их. Ходят слухи, что вот-вот разрешат в государевых аптеках ведьмиными зельями торговать. Конечно, по лицензии, но все неплохо.
Я кивнула.
Нет, со сбытом у тетушки проблем нет. Скорее уж с нехваткой времени, ибо желающих на её зелья с мазями больше, чем она изготовить способна. Теперь-то, конечно, я помогаю, но… мои — иные. А вот мануфактура… может, съездить и поглядеть?
Сила-то у меня имеется.
Знания тоже, даже со справкой если. Нет, в цех, конечно, не возьмут, а вот на приемку — вполне. На государевых же предприятиях и зарплата неплохая, и соцпакет стандартный. Да и с курсами всегда помогут.
— Вот и я о том же подумала, — сказала тетка. — Люди нужны будут.
Жизнь, кажется, налаживалась. С одной стороны.
— А… эти?
— Ничего. Наши продавать дома отказались. В Калинковичах они подобный фокус провернули, но тут — дело иное. И подход иной надобен. Вот и ищут способы.
— С судом?
— И с ним. Думаю, выдвинут обвинения в некорректном использовании силы.
— Комиссия же… — я помрачнела, как-то с тех самых пор, с неудачной своей защиты, появилось у меня по отношению к комиссиям некоторая предубежденность.
— И комиссии случались… ты маленькая была, не помнишь, как-то Жилинские тут санаторный комплекс ставить хотели. Комиссии, считай, дневали и ночевали. Из самой Москвы являлись, даже государева инспекция две недели жила.
— И?
— Пожила и уехала. А следом и прочие. Не бери в голову, деточка…
Если бы это было так просто.
Появлению дядюшки Николай не обрадовался. Вот совершенно. Зато определенно обрадовалась Ольга Ивановна, которая теперь вилась рядом с дражайшим родственником, что-то вдохновенно ему рассказывая. Дядюшка же, устроившись подле костра, слушал Верещагину превнимательно.
И спрашивал.
И порой ловил тонкую девичью ручку, дабы украсить её поцелуем.
Николай поморщился: вот не было печали. И, наверное, права матушка. Здесь им жизни не дадут. Наивен он был, когда верил в обратное.
— Дорогой племянник! — воскликнул дядюшка и поднялся чересчур уж поспешно, отчего толкнул Ольгу Ивановну и тут же подхватил её, не позволив упасть. — Прошу прощения, я порой становлюсь на диво неуклюж…
Ложь.
Но Ольга Ивановна охотно верит и не менее охотно прощает. И кажется, она вовсе с превеликой радостью осталась бы в дядюшкиных объятьях, ибо глянула на Николая с раздражением: мол, появился и все испортил.
— Дорогой дядюшка, — Николай чуть склонил голову. — Какими судьбами?
— Да вот… выдалась свободная неделька. И дай, думаю, подъеду, навещу… сестрица моя весьма беспокоится…
Оленьку он выпустил.
И улыбнулся.
Этак… хищно весьма.
— Бесконечно рад встрече, — бодро соврал Николай, мысленно от души пожелав дядюшке провалиться. Но тот, что характерно, проваливаться не стал, но заключил Николая в объятья, сдавил так, что кости затрещали, и тихо, на ухо, произнес:
— Прогуляемся?
Гуляли не под ручку, к преогромному Николая облегчению. И дядюшка ступал медленно, старательно, пожалуй, чересчур уж старательно вертел головой, отчего наблюдателю постороннему, если вдруг объявится тот, могло показаться, что интересует Беломира исключительно местный пейзаж.
Или развалины.
— Что-то случилось? — не выдержал Николай, когда довел дорогого родственничка до остатков ограды.
— Не знаю. Пока нет, но… отец опять чудит.
— Матушка предупреждала.
А еще подумалось, что вот он, Николай, пока не объявленный — дед требовал взять родовое имя — но все-таки наследник. И если с ним что случится, то выгодно это будет именно дяде.
— Брось, — тот хлопнул по спине, не сказать, чтобы сильно, но Николай едва пополам не согнулся. — Я тебе не враг.
— Друг?
— И не друг. Друзей у меня в принципе нет, а с тобой мы не так, чтобы и знакомы… родственник. Но вроде неплохой. Да и сестру я люблю.
— Ага…
— Тогда я был молодым и глупым. И еще надеялся заслужить одобрение отца. Вот и… Сашка и тот не решился открыто против него выступить. Но вас поддерживал. Не веришь — можешь спросить у матушки.
— Верю.
— Вот и ладно… понимаешь, пока есть ты, новая надежда рода, от меня он отстал. Но если вдруг что случится, то…
Дядюшка сплел пальцы и потянулся так, что Николай услышал отчетливый хруст костей. Неприятный звук.
— За тебя примется?
— Возможно. Но с меня взять нечего, так что скорее уж за твоих сестер. Они, конечно, женщины, а стало быть, годны лишь для одного…
Николай вспыхнул, но дядюшка поглядел этак, со снисходительной насмешкой:
— Поверь, отец думает именно так. И весьма постарается устроить их счастливую семейную жизнь с тем, чтобы получить как можно больше детишек. А там уж возьмется и воспитывать их. Правильно… а самое отвратное, что теперь он действовать будет исподволь. Научился.
Дядюшка крутанулся на месте, втянув теплый ночной воздух. И замер, застыл, прислушиваясь к чему-то. И столько было в позе его напряжения, что и Николай не удержался, выпустил темную волну силы, которая потекла, полетела… и истаяла, будто не было.
— Нехорошее вы место выбрали, — произнес дядюшка одними губами и отряхнулся. — Будь осторожен… тут… дело такое… тонкое. Идем.
И дядюшка решительно направился к лесу.
К ночному лесу, который и при дневном свете выглядел не особо дружелюбным, а теперь и вовсе казался темною громадиной. Гулко завыл ветер в кронах, закачались ветви старых деревьев. И пахнуло сырой землей, будто упреждая.
— Не знаю, кто из твоих на отца работает, но кто-то обязательно.
— Паранойя, дядюшка?
— Опыт, племянничек. Опыт… он бы не оставил тебя без присмотра. Так что готов поклясться, что кто-то тут да докладывает… и вряд ли девица.
— Почему?
— Потому что отец мой старого воспитания. И считает, во-первых, что женщин для подобных дел использовать подло. Но это ладно, с этим он бы смирился. Но есть во-вторых. В его представлении женщины слишком ограничены. А еще глуповаты, подвержены эмоциям в ущерб делу, да и в целом ненадежны.
Николай фыркнул.
И сдержался.
Ольга Ивановна Верещагина, возможно, не отличалась академическим складом ума, но и вовсе уж глупой она не была.
— Это я тебе так, для понимания полноты ситуации. Именно поэтому он и полагает себя вправе распоряжаться их судьбами, что моей сестры, что моих племянниц. Ведь если человек не понимает сам, как для него лучше, так разве ж можно оставить его без присмотра?
Это было произнесено странно-отрешенным тоном.
— То есть, или Синюхин, или…
— Или я могу ошибаться. Этого тоже исключать не стоит. Но… просто будь осторожен.
— Буду. И… спасибо.
— Пожалуйста, — пожал плечами дядюшка и принюхался. — Ишь ты… волшбу творят. Слышишь?
— Нет.
— Это потому что ты некромант… тоже повезло.
— С некромантией?
— Так бы он тебя еще раньше к рукам прибрал, — дядюшка с легкостью перепрыгнул через ограду. И все-таки… все-таки что-то этакое Николай ощутил.
Не волшбу, а будто… будто песню леса.
Далекую.
Едва различимую. То ли звон, то ли стон, то ли шелест крыльев. Или все вместе и сразу. И девичьи голоса вплетаются в эту вот музыку ночи, дополняя её.
Николай закрыл глаза и сделал вдох.
Воздух сделался влажным, густым, и пился, что вода родниковая.
— Хорошо здесь, — сказал дядюшка тихо и печально.
— Хорошо, — согласился Николай, стряхивая оцепенение. — Тут… речка недалеко, если хочешь.
— Отчего бы и нет… текущая вода — это хорошо… возле текущей воды подслушать тяжело.
— Все-таки паранойя.
— Все-таки опыт.
И до самой реки дядюшка ни слова не сказал. Так и шли, то ли лес слушая, то ли друг к другу присматриваясь. Следовало признать, что в сумраке дядюшка гляделся весьма себе органично, вписываясь и в лес, и в сам это странное непонятное место. Он двигался с той легкостью, которая выдавала немалый опыт подобных прогулок. И Николаю приходилось выкладываться, чтобы просто не отстать.
Остановился Беломир Бестужев у речушки. Правда, ведомый одному ему понятною дорогой, выбрался он вовсе не туда, куда ведьма водила. Нет. В этом месте река прорезала землю глубоко, ушла на самое дно расщелины, укрывшись под пологом растопыренных корней. И те, темные, переплелись сетью, защищая драгоценную воду от лунного света.
Тут было тихо.
И даже ветер замолчал. Где-то далеко тревожно ухнул филин.
А нога провалилась в мягкий мох по самое колено. Но хуже всего, что Николай ощутил знакомый отклик.
— Стой, — сказал он напряженно.
Темная сила его растеклась, чтобы впитаться в землю.
Мох.
И корни.
И кости там, ниже, под корнями. Множество костей, в которых сохранились капли недожизни…
— Назад, — сипло произнес Николай, отступая.
— Чуешь?
Дядюшка втягивал ночной воздух, чтобы выдыхать его громко, сипло.
— Здесь… Старое святилище. Неподалеку.
— Святилище?
— Морриган. Или Мораны. Моры. Белоликой… у неё много имен. И много святилищ, правда, редко какое остается живым. Но ты прав, дальше соваться не след. А вот рядом… самое оно место. Сюда он точно не сунется.
— Дед?
Николай огляделся. И плечами повел. Надо же… святилище. А почему в сопроводительных документах о том ни слова? И когда снимали план местности, когда проводили рекогносцировку, никто и словом не обмолвился о действующем — а он теперь слышал отклик — святилище Моры?
— И его… у моего отца есть старый… не знаю. Не друг. Это не те отношения. Но и слугой его назвать будет неправильно, — дядюшка опустился на покрытый мхом ствол и погладил его нежно. — Когда-то, в годы молодые, отцу пришлось выполнять… некоторые поручения императора. Именно тогда он и обзавелся кровником… из народа холмов.
Николай вздрогнул.
— Матушка не говорила.
— На самом деле теперь я думаю, что Игнат, — полукровка, все-таки истинный д’харэ скорее сожрал бы собственный язык, чем пошел бы служить человеку. Да и спустя годы от человека его вовсе уже не отличить. Вполне возможно, отец оказал услугу Темному двору, за что и получил столь… специфический подарок. Но служит он верно.
Кости ворочались там, в глубине, спеша выбраться к тому, кто способен услышать их.
— И сделает для отца все.
— В каком смысле?
— Во всеобъемлющем… — дядюшка наклонился, чтобы вытащить из-под штанины узкий клинок. Он провел по кромке пальцами, будто странным этим образом желая проверить её остроту. Цокнул языком. И перерезал запястье. — Кровью клянусь, что ни мыслью, ни словом, ни делом не желаю вреда тебе и сестрам твоим, равно как и моей сестре. Что не стану действовать ни тайно, ни явно против вас, без вашего на то согласия.
Кровь упала на мхи.
Потекла.
— И пусть место это будет мне порукой.
Кровь уходила глубже.
И кости затихли, а Николай ощутил присутствие чего-то несоизмеримо более древнего, чем все, чего ему доводилось касаться. И это вот, древнее, пробовало кровь.
Смотрело.
А дядюшка протянул клинок.
— Я слишком долго бегал… и понял, что устал. Да и не так много мне осталось.
Нож был небольшим, удобным для тайного ношения. Рукоять его, согретая теплом человеческого тела, сама легла в руку. А клинок вспорол кожу, выпуская кровь.
— Тебе, — только и сказал Николай, чувствуя, как с кровью тянут и силы. По капле, по струйке, по… в какой-то момент даже показалось, что вот сейчас выпьют досуха, но нет. Кровь остановилась сама собой. А сила… опустевший источник вновь наполнялся чернотой и столь быстро, что Николай даже испугался: справится ли.
Справится.
— Я позволил ему изуродовать себя… и Сашку… Наташа оказалась умнее нас обоих и вовремя сбежала. Но вернулась она зря. Все-таки женщины слишком жалостливы. Пускай. Теперь нельзя допустить, чтобы он подмял и вас.
Дядюшка погладил руку, на которой истаивал шрам.
— Хуже то, что у Сашки, кажется, был ребенок. И я по глупости своей проболтался о нем. И теперь нужно найти его раньше, чем сделает Игнат… найти и перепрятать. Поможешь?
Николай кивнул. Можно подумать, у него выбор имеется.