Глава 19 Где колка дров оказывает целебное воздействие на разум человеческий
Мужик сказал — мужик сделал. Поэтому мужики такие тихие и молчаливые!
Разбудил Олега петух. Громкий голос его проник сквозь деревянную стену, подушку, разбивая такой хороший спокойный сон.
— Твою ж… — Олег попробовал перевернуться на второй бок. Кровать заскрипела. Прогнулась. Тотчас стало жарко.
И неудобно.
И петух опять заорал.
— Вставай уже, — крикнула хозяйка. — Завтрак готов!
Завтрак.
Вставать.
Олег спросонья не сообразил даже, где находится. А поняв, мотнул головой и сел. Это ж надо… стоило бы охрану взять. И с охраной уже… охрана точно лишнею не будет.
Пашке позвонить опять же.
И…
Он потер сонные глаза и зевнул. Почему-то думалось обо всем лениво, отстраненно. И мысли эти продолжались уже за столом. Петух вновь завопил. Вот это голосище…
— Дров наколи, — велела хозяйка, выставляя крынку с молоком, тарелку, на которой высилась стопка пухлых блинов. Рядом встали миска со сметаной и вторая, с вареньем. — Ешь хорошо, а то до обеда я на огороде.
Олег кивнул.
Колоть дрова он совершенно не собирался. Но в какой-то момент вдруг обнаружил себя подле сарая, с топором в руках. Топор был старым, но наточенным до того, что в полено входил с легкостью, разделяя его на ровные чурочки.
— И что я творю? — поинтересовался Олег у кошки, которая растянулась на поленнице, поглядывая на человека с обычной кошачьей снисходительностью. — Занятия другого нет?
И не ответив себе, поднял топор, чтобы с каким-то воистину мазохистским удовольствием опустить на полено. Правда, на сей раз то не распалось пополам, но вцепилось в клинок.
— Вот так… — Олег хмыкнул.
И потянул за топорище.
А ведь не забыл… дома-то колоть приходилось часто. Старая печь требовала много дров, и даже зимой, когда топили не ими, но кусками жирного черного торфа, тетка все одно подкидывала дрова. С ними огонь живее.
К чему это?
Чурку он разбил на куски и уже на кошку глянул, мол, видишь. Могу еще.
Кошка отвернулась. Паскуда, как и все бабы. Но думалось об этом без обычной злости, да и вовсе, словно… словно и она, и раздражение, накопившееся за годы, и все-то, что было, ушло в топор. А потому Олег с радостью поставил новую колоду, замахнулся и ударил с коротким хеканьем. И снова, и снова… и, кажется, именно этого ему и не хватало.
Дурь, конечно.
Остановился он, лишь когда солнце поднялось уже высоко, зависло, приклеилось к небосводу. Палило нещадно. И пот тек по шее, спине и животу. Этот пот напрочь пропитал старую майку, выданную хозяйкою. И штаны тоже. Еще хотелось пить.
Олег огляделся.
И застыл.
— Доброго дня, — в старом платье, бледно-голубом, с вышивкою по горлу, Калина гляделась до странности незнакомой. Темные волосы свои она заплела в косу, которая выглядывала из-под соломенной шляпы.
— Доброго, — голос почему-то был сиплым.
— Пить хочешь? — она склонила голову к плечу.
— Хочу.
Пальцы вцепились в топорище. И пришлось сделать над собой усилие, чтобы отпустить топор. Не хватало… Олег вогнал его в колоду.
И сделал шаг.
А она подала высокий кувшин, до краев наполненный ледяною колодезной водой. Стоило сделать глоток, как занемели зубы, а горло и вовсе перехватило.
— Осторожно, — сказала Калина, глядя куда-то в сторону. — А то ведь и застудиться недолго.
— Не… застужусь, — Олег допил-таки до дна, ибо вода эта оказалась вкусной до того, что оторваться было невозможно. И ничего-то вкуснее он в жизни не пил. — Как-нибудь… спасибо.
— Пожалуйста.
Она оглядела двор, засыпанный ровными… почти ровными, все-таки давно он ничем-то подобным не занимался, чурочками.
— Помочь?
— Если не затруднит.
Олег и сам бы справился. Но тогда она уйдет. И… и где искать? И надо ли? Вот она, рядом, стоит, пахнет цветами и сеном, свежескошенною травой, что только начала вялиться на солнце, дымом и треклятой деревней, которая что-то этакое задумала, а что — не понять.
Калина вошла через махонькую калитку, которую Олег только и заприметил. Присев, она стала собирать чурки, которые с видом пресосредоточенным укладывала уже на поленницу.
— Ты… ушла.
— Ушла, — не стала отрицать она. — А ты пришел.
— Пришел.
До чего глупый разговор получается. Олег ведь иначе хотел.
— За мной? — она посмотрела в глаза, и он не выдержал, отвернулся, чувствуя, как вспыхивает знакомой злостью. Правда, и сгорела она быстро.
— Сам не знаю.
— Ты жениться собрался.
— Собрался. Я должен был сказать. Извини.
— Ничего, — она отряхнула соринки, прилипшие к подолу. — Я понимаю. Это нужно для дела. Для бизнеса. За ней капиталы отца… перспективы… так?
Олег кивнул.
И ведь он собирался говорить вот это вот! Про капиталы и перспективы, про жизненную необходимость, про то, что серьезные люди не заключают браков по любви. И вообще, брак в первую очередь — сделка, а потом уже все остальное. А любви вовсе не существует. Ему самому все это казалось убедительным. А теперь вот, когда Калина говорила, куда-то вся убедительность взяла и подевалась.
Куда?
Чувствует себя дурак дураком. И мальчишкой, с которым случилась первая трагичная любовь. Хрен его знает, почему трагичная, но…
— Я бы только мешала вам, Олег. Ты, конечно, предложил бы мне… что?
И вновь смотрит прямо и строго, как первая учительница, которая, казалось, всех-то насквозь видела, а Олега — так особенно.
— Квартиру и содержание? Правда, как-нибудь так, чтобы никто не узнал, ведь ни к чему скандалы, верно? Тихое карманное существование в роли твоей игрушки? С ожиданием, когда я надоем.
— Ты…
— Игрушки надоедают. Даже самые любимые, — покачала головой Калина. — А еще твоя супруга…
— Еще не супруга.
— Объявление уже вышло. И отступить тебе не позволят.
Её улыбка была печальной и светлой.
— Не простят, если отступишь. И ты это знаешь. И я знаю.
Олег заворчал.
И ничего не ответил.
— А стало быть, в твоей жизни есть другая женщина. Я видела её. И она не потерпит соперниц. Любовниц, быть может. Таких, которые случайные. У всех ведь бывают слабости.
— Я тебе не изменял!
Сказал и вспомнил… вспомнил, за что стало стыдно тотчас, будто он, Олег солгал. И ведь врать-то приходилось. Любому взрослому человеку приходится врать. А все одно…
— Ты же от меня ушла и вот… — получилось, будто он оправдывается. Какого вообще он должен перед ней оправдываться?
— Это даже хорошо, — Калина подняла длинную щепку. — Поверь, тебе стоит вернуться.
— А если не хочу?!
— А чего хочешь?
Вчера он точно знал, чего хочет, сегодня же… вздохнул и сказал:
— Поможешь машину найти? Завтра… с утра если, а то сегодня вот дрова надо… я обещал. А Олег Красноцветов слово держит. Но завтра ведь поможешь? Машину найти?
Почему-то ожидал, что Калина откажет, но она кивнула. И добавила:
— Все одно не задерживайся надолго. А то ведь и навсегда застрять можешь…
…почему-то прозвучало угрозой.
На завтрак я сварила гречки. Нет, на самом-то деле, что еще варить, если варить больше нечего? И если Оленька Верещагина нос кривила, то прочие, включая мрачноватого типа, который представился Беломиром, ели спокойно, с пониманием.
— Только не говори, что на обед тоже гречка будет! — Оленька бросила тарелку на стол, и та зазвенела, закачалась, но была остановлена крепкою рукой.
— Больше нечего.
— Найди чего! — Верещагина топнула ножкой. — В конце концов, это… это невыносимо! Беломир, скажи ей…
— Скажу, что любые трудности закаляют, — сказал Беломир, усмехнувшись. — А уж гречка — сильнее прочих.
Закаляться гречкой Оленька не желала и, громко фыркнув, исчезла в своей палатке.
— Извини, но в город получится только после обеда… сеть надо свернуть, уж больно нестабильна, — некромант смутился.
А я кивнула.
После обеда, так после обеда. Помнится, наш шеф готовил свекольное гречотто, немалой популярностью пользовалось. Вот и попробую. Потом. Позже. А пока… глаза слипались, и зевок я с трудом сдержала. Посуду и вовсе мыла, засыпая на ходу.
Стоило бы домой пойти, но тратить время на дорогу показалось глупым. Я обошла лагерь, с завистью поглядев на аккуратные палатки. Подумала даже, что можно забраться, нет, не к Оленьке, а к Важену, но не решилась. А вот огромный куст старого шиповника поднял ветки, пропуская меня в колючее нутро.
И опустил.
Повинуясь слову, зашевелилась лебеда, поползла звездчатка, укладываясь мягким пушистым ковром. И тень старой стены укрыла меня от солнца. Я бросила на землю старое покрывало.
В конце концов, в годы юные я любила дремать вот так, забравшись в кусты.
И лето на дворе.
Тепло.
Не простыну… не должна, во всяком случае. Жаль, подушки с собой не прихватила. Правда, и так сойдет. И из земли, словно отозвавшись на мысли мои, вынырнул корень, выгнулся, подставляя себя мхам, что оплели его густою сетью.
— Спасибо, — сказала я и погладила корень, чей бы он ни был.
В сон я провалилась сразу.
И сперва тот был вполне себе обыкновенен, полон разорванных картинок и ускользающих мыслей, что потянулись в сон оттуда, из мира яви. Но они исчезли и…
…у деревьев тоже есть память.
И листья зашелестели над водой пруда. Тот вовсе не походил на нынешний бочаг, но был вполне обыкновенным прудом, из тех, которые часто создавались человеческими руками. Этот пруд имел свое место в саду, и вода качала тяжелые листья кувшинок. Под ними ниже мелькали тяжелые туши карпов, что порой поднимались к самой поверхности. Корни тополя пили воду. И помнили вкус её, слегка застоявшейся, самую малость тронутой цветением. Пруд тоже нуждался в уходе, как и сад.
— Госпожа, выпейте, — донесся голос словно издали. И тополь зашелестел. — Госпожа, вам нужно думать о ребенке…
— Я его не хочу, — ответила госпожа. И голос её показался напрочь лишенным жизни.
— Но он есть.
— Я его не хочу.
— Не упрямьтесь, выпейте.
— Зачем?
— Это укрепляющее зелье… если не хотите думать о ребенке, подумайте о себе. Он тянет из вас силы.
Во сне я увидела и эту женщину, в темном платье, довольно просторном, но не скрывающем округлившегося живота её. И вторую, в простой одежде.
— И, если не поддерживать их, вы умрете.
— Так будет лучше.
— Для кого, госпожа?
— Для всех.
Она была красива, эта девушка. Настолько красива, что, пожалуй, могла бы составить конкуренцию Калине. Только красота не принесла ей счастья. Я это знала. Там. Во сне.
— Ненавижу, — произнесла она не слишком уверенно.
— Кого?
— Всех. И тебя тоже.
— Меня-то за что?
— Ты ему служишь… молчи. Не отвечай. Не унижай меня ложью. Он велел тебе помогать, верно?
Та, вторая, отвернулась, скрывая раздражение, что промелькнуло на лице её.
— Видишь, я не так глупа, как тебе казалось… давай свое зелье.
Женщина протянула хозяйке кубок. И та осушила его одним глотком.
— А теперь иди… Иди! — она выкрикнула это, заставив меня вздрогнуть. И та, вторая, не посмела ослушаться. Она отступила в тень, оставляя подопечную наедине с собой и темною водой.
— Ушла? Ушла… недалеко… конечно, кто позволит мне… думает, я глупая, — женщина опустилась на корточки и протянула руку. Вода пришла в волнение, по поверхности побежали темные круги. — Думает, не понимаю… все понимаю. Мне позволено думать, что я ушла… скрылась, спряталась… кто мне позволит уйти далеко? Нет, он придет… когда срок наступит, он придет.
Я увидела вдруг отражение в воде, увидела её глазами и ужаснулась тому, до чего страшна вдруг стала эта женщина.
— И я буду ждать… я найду на вас управу. На вас всех.
Она оторвала взгляд от темной поверхности и, уставившись на меня, сказала:
— А подглядывать нехорошо!
Еще и пальцем погрозила.
Вечером мы сидели на старой лавочке, которая была не чьею-то, но общею, прячась в остатках старого сада. По-за кронами яблонь виднелись развалины дома, и впервые я подумала, что этот самый дом кому-то ведь принадлежал.
А кому?
И почему меня это волнует?
Мы сидели, Линка задумчиво грызла семечки, Ксюха глядела на небо, где уж высыпали первые звезды, а я рассказывала тот сон, пытаясь хоть так убедить себя, что не имеет он значения. Мало ли, что ведьме присниться может. Тетка наговорила сказок, потом я еще её рассказ повторила некроманту, и Васятка с его кладом заклятым, вот и сложилось одно к одному.
— Вот как, значит, — Ксюха коснулась моей головы. — Надо к бочагу идти.
Я вздрогнула.
Вот чего-чего, а возвращаться в лагерь совершенно не хотелось. Нет, никто-то меня не обижал, даже Верещагина сделала вид, будто совершенно меня не узнает и вообще негоже человеку важному обращать внимание на какую-то кухарку. Синюхин последовал её примеру. Некромант объявился только под вечер, после долго-долго извинялся и клятвенно пообещал, что вот прямо с утра мы в город и отправимся. Я сделала вид, что верю, и накормила его гречкой.
Просто гречкой, поскольку тушенки тоже не осталось.
— Сегодня?
— Нет, сегодня не выйдет, — Ксюха покачала головой. — Надо, чтобы луна ушла, тогда и пойдем. На полную луну не всякую воду услышать можно…
Где-то за оградою громко завыл волк.
— Слышала, Игорек вернулся, — встрепенулась Линка, отсыпав мне семечек.
— Вернулся.
— И как?
— Да… ушла любовь. К лучшему, — почти не покривив душой ответила я. Было все еще немного обидно, хотя разумом я понимала, что обида эта — пустая. И радоваться надо бы, что Игорек образумился.
— К папке опять приезжали, — Ксюха протянула руку. — Какие-то… важные. Маги. Силой так и плескало, стало быть, не захотели скрываться. Себя казали.
Она поморщилась.
— Говорили, что он себя ведет неправильно.
— А он?
— Сперва слушал, а потом пообещал голову оторвать да прикопать в лесочке.
Мы синхронно кивнули, согласившись, что мысль в целом дельная.
— Только вот не отстанут. Там один еще ко мне подходил. Знакомиться хотел, — то ли пожаловалась, то ли похвасталась Ксюха. — Звал покататься.
— А ты?
— Сказала, что уже накатанная по самое не могу, — Ксюха тряхнула головой, и тяжелая коса её сама собой рассыпалась на тонкие пряди. Волосы Ксюхины в лунном свете гляделись серебряными, что ожившая вода. И потекли, потянулись к земле. А под ногами заворочались, оживая, травы. — Посмеялся еще… но… папенька сказал, чтоб осторожнее были. И не гуляли по одиночке.
— Думаешь, рискнут?
Линка высыпала недоеденные семечки и руки отряхнула.
— Не знаю… не нравятся мне они.
А я поежилась. Стало вдруг холодно, и холод этот шел будто бы от земли, чего быть не могло.
— А твой как? — сменила тему Ксюха, расчесывая волосы костяным гребешком. И капли падали на листья, на травы, пригибая их, чтобы напоить иною, заговоренною силой. — Зачем вообще одна сунулась.
— Не знаю. Просто… правильно так было. Я поняла, что правильно. А он странный совсем будто… пришибленный какой-то. Сам на себя не похож. Дрова у тетки Иры колол, — Ксюха поймала каплю на ладонь и к губам поднесла. — Чтобы он и дрова… и главное, неплохо колол. Сказывается сноровка. А еще, думала, как меня увидит, так разорется.
— А он?
— Не разорался. Вообще никак… будто не было ничего.
— Может, его тетка чем своим попотчевала? — предположила Ксюха и мне протянула горсточку капель, больше похожих на крохотные жемчужины.
— Да нет, не похоже, чтобы замороченный. Замороченные — они соображают туго, и говорят не так. Он же нормальный, только… не пойму пока.
— Но договорились-то до чего?
— А ни до чего, — Линка обняла себя. — За машиной просил провести. Но завтра почему-то. Сегодня, мол, с дровами надо разобраться. Чтоб когда машину и на дрова какие-то… может, я ему в голове чего повредила? Но я ведь не нарочно!
Ксюха погладила Линку по руке, успокаивая.
— Завтра вместе и сходим. Вместе!
Линка кивнула, соглашаясь.
— Даже разговора толкового не вышло. Но уезжать отказался. А у него там свадьба. И невеста такая… думаю, скоро заявится. Или пошлет кого.
— Пусть шлет, — великодушно разрешила Ксюха. А потом ко мне повернулась: — Скажи тетке, что ручьи волнуются, что… срок пришел. И вода устала хранить чужое.
Глаза её расширились, а зрачки и вовсе растеклись, оставив от радужки тончайшую полоску. Дыхание участилось. Ксюха вцепилась в мою руку и стиснула так, что кости затрещали.
Нахмурилась Линка.
— Вода… вода жалуется… кто-то травит… травит воду, травит лес… плохо, плохо… — она вцепилась в это слово, повторяя его вновь и вновь. И мне стало страшно: вдруг да она такой и останется.
Но нет, Ксюха моргнула.
Качнулась было, но мы с Линкой её удержали.
— Что? — тихо спросила Линка.
— Вода… жалуется, — Ксюха отерла лицо, и с рук её посыпались темные капли-бусины. Они летели на землю, чтобы войти в неё. И тотчас я услышала плач трав.
Тонкий.
Надрывный…
— Надо, — Ксюха поднялась. — Отцу сказать… кто-то… воду травит… родники…
— И тетке, — я попыталась поделиться силой своей, но травы, еще недавно густые, темные, полегли желтыми стеблями.
Нет, они не совсем мертвы, отойдут, но…
— И матушке, — Линка тоже поднялась. — Ишь, придумали… если леса не станет, то статус заповедника можно будет снять. А лес уйдет, и… оборотни уйдут.
Словно отзываясь на слова её, печально завыли волки.
— Не уйдут, — Ксюха мрачно тряхнула головой. — Кто им позволит. И лес попорядкуем. Отец найдет, где неладно.
Вот в этом я не сомневалась.