Глава 21. О том, что прошлое не так просто, каким кажется
…родственники так радовались полученному наследству, что пригласили на поминки тамаду.
— …и вот представляете, появляюсь я… — голос дорогого дядюшки, изъявившего желание остаться при экспедиции, пока всего-навсего на недельку, может, другую, отвлекал несказанно.
Николай мотнул головой, пытаясь отрешиться от этого голоса, такого уверенного, насмешливого, и вообще сосредоточиться на деле, но получалось откровенно плохо.
Он потер переносицу.
А оттуда, снаружи, донесся заливистый смех Ольги Ивановны, окончательно сбив с мысли.
Николай сгреб таблицы, куда уже внес данные, которые явно свидетельствовали о серьезном отклонении от нормы — никак не объяснишь подобное статистической погрешностью — и поднялся.
Решительнейше.
В конце концов, порядок быть должен, а он, как руководитель этой растреклятой экспедиции, обязан этот порядок обеспечивать.
Правда, стоило выйти из палатки, и решительности поубавилось.
Горел костер.
Ярко и весело, то и дело выпуская в небо вихри искр. У костра, прямо на земле, устроился дядюшка, в этом свете выглядевший на диво молодым. И привлекательным. Верно оттого Оленька Верещагина — ныне именовать её Ольгой Ивановной никак не получалось — и глядела на него преблагосклоннейше. Сама она восседала на ящике из-под гречки, на который набросили покрывало.
Слева от нее устроился Синюхин, ни дать, ни взять — верный паж на страже интересов королевы. В руках он держал тонкую ветку с ломтем хлеба, который давно уже обжарился и ныне просто подгорал на слишком сильном огне.
— Доброй ночи, — мрачно произнес Николай.
— Дорогой племянник, — дядюшка широко оскалился. — Наконец-то ты решил присоединиться к людям. И вправду твое служебное рвение порой чересчур уж рвение.
— Зато у тебя оно напрочь отсутствует.
— Увы. Я вообще паршивая овца в благородном стаде, — дядюшка наклонился и поцеловал ручку Верещагиной, на что она отреагировала нервным смешком.
И показным смущением.
Дрогнула ветка в руках Синюхина…
— Время позднее, — сказал Николай и для верности постучал по наручным часам. — А завтра подъем ранний…
— Снова… — притворно вздохнула Верещагина и, слегка переигрывая, вскинула руку ко лбу. — Ни минуты покоя…
— И вправду, — дядюшка глянул с укоризной. — Ты, кажется, вообще в город собирался. За продуктами.
— Собирался.
И то неудобно получилось. Обещал ведь еще когда, но сперва эта встреча с дядюшкой, после сеть, которая так и норовила схлопнуться до срока, при том, что показания снимались как-то слишком уж медленно.
Верещагина с её постоянно заваливающимся контуром, который и студент-первокурсник построил бы, а она только ресничками хлопала и руки заламывала, всем видом показывая, что совершенно не понимает сути проблемы…
В общем, неудобно, да.
— Вот и езжай, а мы тут…
— Выходной устроим, — произнес Важен, выступая из темноты. И пусть пребывал он в человеческом обличье, но двигался с характерной для оборотней грациозностью. Да и глаза блеснули отраженным светом, отчего на долю мгновенья показались они алыми.
…а ведь дед давно уж ведет дела с горными кланами. И знакомствами оброс, связями. И может статься, что опасаться следует вовсе даже не тихого Синюхина, но вот этого ирбиса, настолько неподходящего на роль соглядатая, что это само по себе подозрительно.
— Порядок наведем, — поддержала Верещагина, разглядывая ногти. — В конце концов, нам тут несколько недель быть… нужно купить не только продукты.
— Пишите список.
— Я уж лучше сама, — она потерла пальчик и поморщилась. — Вряд ли вы сумеете найти здесь нужное… а сколько до Нижгорода?
— Часа полтора в одну сторону.
— Там, помнится, что-то было приличное из магазинов. Вы ведь не откажетесь меня сопроводить?
И уставилась на дядюшку так, что тот, кажется, растерялся.
— К сожалению…
— Я буду счастлив! — радостно воскликнул Синюхин, вскакивая.
— Вот и чудесно… а я по деревне прогуляюсь, — дядюшка хлопнул в ладоши. — Давненько не случалось бывать в местах подобных. Вы уж простите, Оленька, но магазины я с младенчества не люблю. Пугают они меня!
— Разве вас можно напугать? — деланно удивилась Верещагина.
— Естественно! Любой, самый бесстрашный мужчина, уж поверьте моему опыту, испытывает иррациональный ужас перед современными торговыми центрами. Они, если хотите, являются квинтессенцией мужского кошмара…
Николай покачал головой.
И отступил.
В конце концов… в конце концов, он не самодур. Люди здесь взрослые и… и ему тоже надо хорошенько подумать, что в городе прикупить.
Шкатулка, извлеченная тетушкой из тайника, была невелика и подозрений не внушала. То есть ни тебе черепов оскаленных, ни перекрещенных костей, ни символов разной степени зловещести.
Обыкновенная такая.
Не слишком большая, но и не сказать, чтобы маленькая.
— Открывай, не бойся, — тетушка присела рядом и смахнула травяную труху.
— Как… вообще…
Я провела пальцами по крышке.
Плоская. И украшена мозаикой. Цветы. Травы. Птички. Дерево откликается теплом и раздается едва слышный щелчок.
Выходит…
— На кровь да силу зачарована, — поясняет тетушка, правда, я бы не отказалась и от иных пояснений. И она поняла. Вздохнула. — Я сама узнала о том, лишь когда получила от матушки книги. И случилось это не так, чтобы давно. Ты ведь помнишь бабушку?
Я кивнула.
Она, конечно, умерла, когда мне было лет семь или восемь, но это уже приличный возраст, и потому бабушку Никанору я запомнила распрекрасно. И тот запах свежего молока, который привязался к её рукам, и сами эти руки, крупные да мягкие.
Платье из серого сукна.
Дорожку вышивки по подолу. И серые круги пялец, что зажимали лен. Голос тихий…
— Иголочка вверх, иголочка вниз. Смотри, запоминай… узор не суть важен, главное, что сама ты в этот узор вложить желаешь. Мысли твои, эмоции. Их и пришиваешь.
Бабушка изготавливала обереги, те самые, эффективность которых наукой не доказана, вот только ехали за ними со всей страны, да записывались наперед.
— Вот… я тогда-то не в самых лучших отношениях с матушкой была. Думала, что она не понимает. Все дети отчего-то думают, что родители их понять не способны. Особенно, когда дело любви касается.
Тетушка на неё похожа.
Тот же мягкий овал лица, те же крупные аккуратные черты.
И взгляд. И жесты. И…
А я выходит, не их гнезда.
— Еще мне всегда казалось несправедливым, что к сестрице моей Аленушке она иначе себя держала. С меня требовали, а ей дозволяли… и когда Аленушка заявила, будто в Москву учиться поедет, матушка лишь благословила её. А меня вот долго-долго отговаривала, что, мол, не надобна мне учеба.
— Обидно, — осторожно заметила я.
— А то… нет, не подумай, я Аленушку любила. Невозможно её было не любить. Она была яркая-яркая, что огонек… я же иная. Тогда-то и не задумывалась, отчего так.
Я все-таки откинула крышку, заглянув внутрь.
Черный бархат, тот самый, настоящий, который на старинных нарядах. И годы нисколько не повлияли на ткань. Но так заговоренная… она мягкая, шелковистая, так и хочется прикоснуться.
— Потом уж я поняла… там, в городе, мне было тяжко. Наши корни здесь. И только из упрямства держалась, не бросила. Все хотелось доказать, что и чего-то достойна, а не только того, чтобы быть сельской ведьмой.
Тетушка не торопила.
Я не торопилась.
Коснулась того, что лежало внутри. И камни полыхнули огненным цветом, признавая мое право их трогать.
— Потом… потом распределение и отработка. И любовь. Возможно, сложись все иначе, я бы и вовсе не вернулось, но… одно к одному.
— А мама?
— У неё все получалось легко. Дар был ярким… и мне бы тоже задуматься, откуда, но отца, так уж вышло, мы не знали, вот и решила, что она в него пошла.
Как и я.
Я вытянула браслет-змейку. Камни алые, камни прозрачные, что вода. Рубины? Алмазы? Оправа ледяная согревается моим теплом, а браслет обвивает руку, ластится, жалуясь, что давно-то о нем позабыли, что…
— Аленушка горела… и любовью тоже. Тот человек, которого она встретила, оказался не самым порядочным. Так она сказала. Замужем она никогда не была, да и имени мне, уж прости, не называла.
— То есть, про рано погибшего…
— Не говорить же ребенку, что отец его — сволочь, — резонно заметила тетушка. — Да и… тогда мне еще подумалось, что родовое проклятье виновато.
— Проклятье?
Еще и проклятье. Эк меня предки-то одарили. С обеих, стало быть, сторон. И запретный артефакт, и проклятье, и драгоценности вот, чую, тоже с подвохом.
— Никто-то из женщин нашей семьи счастлив в браке не был… да и вовсе в браке, сколь помню, не был.
Я раскрыла рот.
И закрыла.
Вместо этого вытащила серьги. Те же алые камни, вставленные в полукружья из алмазов.
— Ты поэтому дядьку Свята не подпускаешь?
— Не только. Но то тебя не касается, — строго сказала тетушка. — Что до прочего, то… со мною, видишь, приключилось то же, что с Аленушкой.
— А она… она и вправду умерла?
Нет, надо же уточнить на всякий случай, а то ведь с этими родовыми тайнами всякое случится может.
— И вправду, — тетушка отвернулась, скрывая слезы. А я сделала вид, будто бы не вижу их. — Я была рядом. Я…
— Что случилось?
— Толком не знаю, — призналась она. — Она позвонила мне, умоляя приехать. Поторапливала. Я и приехала, бросила все, примчалась, да… опоздала. В квартире Аленушки не было.
Она замолчала ненадолго.
— Там царил полнейший беспорядок. И пусть моя сестра не отличалась хозяйственностью, однако подобного она не допустила бы. Складывалось ощущение, что квартиру обыскивали и весьма тщательно. После выяснилось, что пропали некоторые вещи, в том числе документы. И следователь, который занялся этим делом, решил, что Аленушка сама сбежала. Ведь вещи-то исчезли личные.
Ожерелье походило на змею. Тонкое, в палец толщиной, оно было сделано как-то так хитро, что ни звенья, ни крепления между ними видны не были, и казалось, будто бы эта вот змея переливается, переползает с пальца на палец.
Только камни пылают ярко.
— Её и искать-то не хотели. И не стали бы, но… друг помог.
— Нашли?
— В больнице. Неизвестная. Поступила с травмой головы. Вероятно, стала жертвой ограбления. Она пробыла несколько дней в коме. Её пытались спасти. И врачи были хорошими, но… отек мозга, необратимые повреждения.
Слушать об этом было тяжело. Нет, я знала, что мать моя умерла, но вот знание это было абстрактным. А теперь вот конкретизировалось, выходит.
— Их искали? Тех, кто ограбил?
— Искали. И даже кого-то нашли, правда, тот человек до суда не дожил. Наркоман. И по показаниям его, он просто искал деньги на новую дозу. Аленушка же сопротивляться вздумала, вот он её и…
— Ты не веришь, — сказала я тихо.
— Нет.
— Почему?
Ожерелье переливалось. Лед и пламя. Несочетаемые стихии, как нам говорили, а тут вот они дополняли друг друга.
— Маруся, твоя мать была магом. И магом полной силы. Второй уровень. Как думаешь, если бы она и вправду решила сопротивляться, что бы случилось?
Я кивнула, прикусив губу.
Нет, случается всякое, но человека, отмеченного богами, убить не так-то и просто. Тем более наркоману и…
— Если бы её ударили сзади, можно было бы как-то объяснить внезапностью нападения или еще чем-то, но били спереди. Сперва в лицо. И сильно. У неё были сломаны нос и скуловая кость. Потом второй удар — выбиты зубы. И уже затем, когда она упала, череп проломили.
В какой-то момент ожерелье показалось мне отвратительным, будто… будто и вправду змея. Яркая. Сияющая. Опасная.
— Она сопротивлялась. На руках есть характерные повреждения. Но почему она тогда не использовала дар? Почему не поставила щит?
— Почему? — повторила я эхом.
— Вероятно, потому что не могла, — тетушка произнесла это тихо. — Там, в больнице, пока её нашли… больница заштатная, и целителей там нет, точнее имелся один, но слабый и вечно занятой. Её нашли в неблагополучном районе, в виде… весьма специфическом, потому-то и решили, что она одна из тех, кто тоже зависим. И лечить лечили, но… не особо, скажем так, усердно. А когда мы её отыскали, было поздно что-то искать по крови.
— Её… опоили?
— Или накачали. Есть разные способы лишить мага силы. Но косвенным подтверждением тому — крайне слабая регенерация. Маги куда более живучи, чем обыкновенные люди. И сила в какой-то мере защищает нас. А потому и травмы для нас не так опасны. История знает случаи, когда маги приращивали себе руки и ноги. Или восстанавливались после сильнейших ран. В тех же катастрофах, если обратиться к статистике, одаренные выживают в девяти из десяти случаев. Она вполне могла бы восстановиться…
…если бы кто-то не заблокировал её силу.
Нам об этом рассказывали. Вскользь, ибо очень неудобная тема. И о блокирующих браслетах, и о зельях, вызывающих расстройство концентрации внимания, и о многих иных.
— Ты…
— Я была в положении, деточка. И я хотела бы найти… пыталась что-то, но… ни подруги её, ни на работе, а служила она в частной компании, никто-то ничего не знал. Напротив, все в один голос утверждали, что Аленушка была спокойна и вполне себе довольна жизнью. Что ничего-то у неё не происходило. И главное, я могла повторить каждое слово. Мы ведь общались. Разговаривали каждый день. Обсуждали, почитай, все… и она ни словом не обмолвилась, что что-то происходит. До сих пор, бывает, вспоминаю, перебираю каждый наш разговор, и встречи, довольно редкие, но так ведь у каждой своя жизнь. И ничего…
Я положила ожерелье рядом с браслетом, чтобы вновь заглянуть в шкатулку. Там обнаружился еще перстень с крупным красным камнем.
И тонкая цепочка.
Медальон.
Портрет весьма красивой женщины, которая смотрела строго, будто наперед подозревая за мной недостойные мысли. Или не мысли? Главное, что под взглядом её мне было неуютно.
И кто это?
Моя… прабабка? Я пыталась понять, имеется ли сходство, но потом отказалась от мысли: женщина была одета по моде прошлых лет, а потому волосы её поднимались белесою горой, лицо было напудрено, а румянец — неестественен.
— А я… я ведь… я ведь большая уже была, так?
— Так, — согласилась тетушка.
— Но я не помню!
— Не помнишь.
— Почему?
— Когда… ты родилась, то матушка твоя была еще студенткой. И учебу хотела продолжить. А потому привезла тебя сюда.
Тетушка явно чувствовала себя виноватой, хотя её-то какая вина?
— Тебе здесь было хорошо, с бабушкой… и потом уже Аленушка решила не забирать. В конце концов, там что? У неё работа, на которой она сутками пропадала порой, а тебя куда?
Я кивнула, чувствуя, как подкатывает к горлу ком из слез.
— Она приезжала сюда. Часто. Так часто, как могла. И деньги отправляла… правда… — тетушка запнулась и нахмурилась. — Через меня. Странно. Она могла бы и сама, но всякий раз приезжала ко мне и деньги оставляла. Мы никогда-то и не просили, чай, не голодаем. Но… она привозила и просила отвезти.
— И ты…
— Отвозила. Я ездила чаще. Мне это было нужно. Помнишь, я про корни говорила? Я уже начала кое-что понимать, а потому наведывалась при каждом удобном случае. Так вот, ты же жила с моей матушкой и выглядела вполне счастливой. А потом… она умерла. И Аленушка тоже.
— Вместе?
— В один год. Это был очень нехороший год. И мне казалось, что хуже быть не может.
Только подозреваю, что тетушка ошиблась. Еще как может. Всегда может быть хуже.
— Матушка ушла вслед за Аленой… помнишь?
— Смутно. Почему-то все… — я коснулась головы. — Путается. Не знаю, будто в тумане. Я вот про то, что жила, то ли помню, то ли нет. То есть что-то помню, а что-то… и как бабушку хоронили, то совсем не помню. Вот.
Тетушка кивнула.
— Она зачаровала тебя.
— Зачем?
Кольцо я так и не решилась примерить. Уж больно темным кровяным казался камень. Я положила его подле комплекта. И цепочку с медальоном тоже. На обратной стороне обнаружилась надпись, но язык был незнаком.
— Что здесь…
— Моему сердцу, — сказала тетушка. — Это старый язык. Его редко используют, но одно время было весьма модно показывать свои знания. Да и дневники часто на нем велись. Как бы для избранных.
Ясно. В круг избранных мне пока рановато.
— Что до матушки, то она почему-то уверилась, будто бы Аленушкина смерть как-то связана с твоим отцом, вот и отвела тебя в лес, укрыла, заперла своею силой, а уж путаная память стала побочным эффектом.
Вот ведь… так живешь-живешь, а потом раз и узнаешь.
— И ты… не пыталась его найти?
— Нет. Я поняла, что не хочу. Что у меня и без того семьи не осталось. Только ты. И как было тебя потерять? Прости…
— За что?
— За все, пожалуй… я… после смерти матушки я получила книги. И дневники. Тогда-то и узнала, что мы с Аленушкой, пусть и считали себя сестрами, но таковыми не являлись.
Последним из шкатулки я достала венец, явно из общего комплекта: то же сочетание огненных рубинов и прозрачных алмазов.
— Потом я повторила обряд. И повторяла каждый год. Не знаю почему, но… я боялась, Маруся. Боялась, что однажды тебя найдут.
— Отец?
— Или тот, кто убил мою сестру, — она обняла себя. — Эти камни… в шкатулке лежали и деньги, и украшения попроще. Кое-что использовала моя прабабка, кое-что — её дочь… обе дочери, ибо ту она вырастила, как родную. После… так уж повелось, не знаю, может, и вправду проклятье. У них тоже были дочери. И… и не складывалось оно.
— Я… — я подняла венец, полюбовавшись сиянием камней. Завораживает. И тянет примерить. Но я не стану. Я ведь ученая. А первое, чему нас учили, — не примерять подозрительные артефакты. — Я могу почитать те книги?
— Конечно, — тетушка поднялась. — Ты ведь моя племянница все-таки.
И в этом я не усомнилась.