Глава 29 Где речь идет о картошке и воспоминаниях
…икалось матом. Теща вспоминала.
Картошку Линка чистила умело, снимая тонюсенькие полупрозрачные полоски кожуры, которые завивались спиралями и падали в мусорное ведро. Сами картофелины получались гладкими и желтыми.
Хорошая.
У дядьки Беркута самая лучшая в округе картошка, пусть бы и участок махонький, а вот поди ж ты. Наши-то поговаривали, будто он особое слово знает, и все норовили это слово вызнать. А дядька лишь усмехался да приговаривал, что дело не в словах, но в заботе.
Может и так.
Утро было тихим.
Лагерь спал. Ну… я так думаю, что спал, потому как подходить к палаткам мы не стали.
— А здесь переменилось, — сказала Линка, отправляя очередную картофелину в таз.
Я кивнула.
Изменилось и… понять не могу, что именно. Как-то оно… спокойнее стало. И беспокойнее одновременно. А главное, как оно может быть такое, совершенно не понятно. Мой взгляд то и дело обращался к дому, который больше не казался ни странным, ни уродливым.
Напротив, теперь я испытывала к нему сочувствие.
Бывает, что бросают не только людей, но и дома. Этот… этот устал от одиночества. Именно оно и подточило силы, вытянуло, выпило досуха, оставив умирать вдали от хозяев. И тянуло к дому, подойти, коснуться шершавой стены его, прижаться к ней, прислушаться к тому, как бьется в камне сила.
Может, и поправить.
— Нехорошо… надо маме сказать будет, — Линка смахнула капли со лба и поднялась, потянулась. — Она сюда приходила.
— Когда?
— Так… дней пару. С теткой своей.
Надо же, а ведь тетка упоминала, что собирается пойти, но я опять прослушала.
— И что?
— Ничего. Сходили… матушка сказала, что скоро срок выйдет.
— Чего?
— Договора.
— Линка! — вот любит она помучить, каждое слово тянуть приходится. Линка вытерла нож куском ветоши и покрутила в руках, почему-то подумалось, что этаким ножом чужое сердце вырезать несподручно. И горло он резать будет плохо.
Он для картошки предназначенный.
Мысли были совершенно бредовые, но в духе нынешней ночи.
— Я мало поняла, кроме того, что она не слишком рада. Сказала, что некогда сюда принесли вещь, которой здесь не место, но её попросили спрятать, заплатив высокую цену. И богиня согласилась укрыть. И вот теперь срок договора выходит, и эта вещь окажется на свободе.
Ага.
— А что за вещь? — раздался мягкий-мягкий голос, и Линка развернулась, резко так, текуче. Рука с ножом взлетела и разом опала.
— Кто знает, — спокойно сказала Линка, разглядывая человека, который, кажется, нисколько-то не испугался. Во всяком случае, не выглядел Беломир Бестужев, дядюшка некромантов, испуганным.
Это он зря.
Может, Линка и глядится этакою хрупкою красотой, но… в общем, если нужно будет, она и картофельным ножом горло вскроет. А в древности, помнится, жрицы Моры и без ножей обходились, руками одними.
— Вы? Или ваша… матушка? Простите, не был представлен. Беломир Бестужев…
— Из тех самых?
— Из них, но… скажем так, я паршивая овца в благородном стаде.
— Уверены, что дело в овце, а не стаде? — Линка приподняла бровку, и взгляд её сделался таким… таким от… прямо захотелось огреть её по голове чем-нибудь тяжелым.
— С этой точки зрения я ситуацию как-то не рассматривал, — улыбка Бестужева сделалась шире, счастливей, он склонился, а Линка руку протянула этаким прецарственным жестом.
Так.
Надобно успокоиться.
Она взрослая. Да и Бестужев не выглядит неопытным юношей, готовым влюбиться с первого взгляда. Так что… так что сами разберутся. А у меня завтрак.
Я блинов напечь хотела, вот надобно и заняться. Блины тем и хороши, что, если на двух сковородках работать, времени на посторонние мысли не остается совершенно.
Не говоря уже о том, чтобы следить.
…а ведь стоило предположить, что Линкино появление незамеченным не останется. Это её еще Важен не видел.
И Синюхин.
И… и Верещагина. Что-то мне подсказывало, что Верещагина особенно обрадуется.
— И все-таки… я понимаю, что не след первого встречного посвящать в семейные тайны… — тихий урчащий голос Бестужева мешал сосредоточиться на блинах. Или, может, наоборот, блины отвлекали от подслушивания? — Однако ситуация крайне неоднозначная, и мы были бы благодарны за помощь… весьма благодарны.
И вновь ручку целует, скотина белобрысая.
А Линка смотрит снисходительно и с какою-то жалостью, но ножик из другой руки не выпустила. И главное, я-то знаю её хорошо, а потому задумчивость во взгляде мне совсем даже не нравится.
— Не стоит волноваться, — некромант перехватил сковородку, которая выскользнула из моей руки, — а нечего подкрадываться! Вот что за привычки у этой семейки! Но он перехватил, зашипел, ибо сковородка была горячею, да бросил на столешницу. — Дядюшка для женщин безобиден.
— Ага…
Вот прямо на лбу эта самая безобидность и написана. Крупными буквами.
— Он… скажем так… — некромант помахал рукой в воздухе.
— Дай сюда, — я перехватила ладонь, которая покраснела, и погладила её осторожно. Силы капля, а краснота отступила. — В следующий раз не надо за сковородки хвататься.
— Так упала бы.
Он смотрел на меня так… так… аккурат, как его дядюшка на Линку. Или все-таки иначе? Главное, что под взглядом этим мне было до жути неуютно.
И главное, я тоже смотрю.
А еще руку его поглаживаю, хотя ожога уже и нет, как и смысла в поглаживании.
Кто-то прокашлялся, и я руку поспешно убрала. А некромант нахмурился.
— Блины горят… — Важен отвел взгляд в сторону, но наткнулся на Линку с Бестужевым и опять прокашлялся. А потом сказал. — Пойду-ка я… пройдусь. Аппетиту нагуляю…
А блин и вправду сгорел.
Один.
Один если, это ведь не страшно. Остальные нормально дожарились хотя бы потому, что никто их жарить не мешал.
Белова Олег заприметил издали. Да и как его не заприметишь? И главное, заявился в черном костюме-тройке, туфли лаком сияют, волосы уложены.
На носу очочки круглые.
И сам дурак дураком. Почему-то в деревне последнее ощущалось особенно остро.
Белов медленно шествовал по улице, крутил головой да поглядывал поверх очков, которые и нужны-то ему были исключительно для цельности образа. Ну, как он сам объяснял. А Белову, стало быть, объяснил личный стилист, этот самый образ придумавший.
— Эй, — окликнул Олег старого приятеля. — Меня ищешь?
Он оперся на забор, который слегка захрустел и прогнулся, но устоял. Крепкий еще, хотя кое-где доски менять и нужно бы.
Белов обернулся.
И споткнулся.
— Ты…
— Я, — Олег махнул рукой. — Заходи, гостем будешь…
Как-то, правда, это странновато прозвучало, и запоздало вспомнилось, что и сам Олег здесь тоже не на хозяйских правах.
— Ты… — Павлуша очочки снял.
И протер.
Водрузил на нос. Нахмурился.
— Олег, с тобой все хорошо?
— Да замечательно просто! — Олег махнул рукой. — Давай уже, коль поговорить приехал, не орать же на улице.
Белов к калитке подошел да и замер, уставившись в крупного огненно-рыжего петуха, который устроился на столбике у этой самой калитки.
— Он… живой?
— Живее всех живых, — ответил Олег и не удержался, дернул петуха за хвост, правда, тотчас выпустил, зашипев от боли, а на ладони вспыхнули алые пятна.
— Дурак, что ли? — тотчас, словно из ниоткуда появилась тетка Ирина, которая подхватила обиженно квохчущего петуха на руки да и погладила, утешая. — От ведь послали боги гостюшку… в хату идите, пока еще кого из скотины не обидели.
И ушла.
С петухом.
— Что это было? — осторожненько поинтересовался Белов, провожая тетку Ирину взглядом.
— Да… кто его знает, — честно ответил Олег и на руку подул, а потом вспомнил, как в детстве делал, когда случалось обжечься, и лизнул. Стало вроде полегче. — Но лучше делать, что говорят. Да и чайку попьем, а то замаялся я. Только от руки ополоснуть надо.
И не только руки.
Курятник править он сам решил, ибо слово давал, а мужик слово свое держит. Оно, конечно, можно было бы нанять кого, но что-то подсказывало, что, несмотря на эффективность, решение будет неправильным. Да и что там править? Олег сумеет.
Он ведь не белоручка.
В доме пахло пирогами. На столе поблескивал стальным боком самовар, над которым поднимался парок. Тут же, на белоснежной скатерти, стояли глубокие плошки с вареньем и медом, возвышалась стопка пухлых блинов, а под расшитой салфеткой и хлеб лежал.
Домашний.
Вот что Олег успел отметить, так это хлеб, который тут не покупали, но пекли. И был этот хлеб на диво вкусен.
— Гм… не самое подходящее для тебя место, — Белов брезгливо скривился. И снова-то показался он лишним человеком, что в этом вот доме, что в его, Олега, жизни.
Красноцветов потер ноющую ладонь о штаны.
На петуха он, странное дело, не злился. Сам виноват, полез к птице, а что уж птица не из простых, так догадаться можно было. Вона, в нормальных-то курятниках противогорючими плитами пол не устилают, равно как и стены.
— Да нормальное, — Олег упал на стул. — Садись куда. Чай у тетки Иры особый.
— Тетки Иры… Олег, ты вообще в своем уме?
— Вполне.
А что? Хороший чаек ведь, духмяный. А судя по запахам, к обеду и щи подойдут, да не простые, а в печи томленые. Уже от одной мысли о щах в животе заурчало со страшною силой.
— Да садись уже… Инга послала?
— Сам решил, пока ты глупостей не наделал, — Белов все-таки опустился на самый край стула, осторожно, будто ожидая от этого стула подвоха. Вот ведь, невозможный человек.
Ему от чистого сердца, а он кривится.
И чай нюхает, будто Олежка отравы ему поднес, а не чай.
— Знаешь, говоря по правде, — признался Красноцветов, высыпая в кружку сахар, полную ложку, с горкой, как в детстве. И не надобно думать, что этак сахар черпают лишь плебеи, а людям воспитанным сахар надо доставать из сахарницы тоже воспитанно. — Я уже перестал понимать, что глупость, а что нет.
— Этого я и боялся.
— Вот… ты не спеши, Пашка… вспомни, как мы на речку бегали! Тетка меня отправила картошку полоть или там жука собирать, а у тебя дед опять нарежется и с топором по двору бегает, и ты кустами, кустами…
Белов скривился. Он себя, прошлого, вспоминать не любил.
— И на речку… и там до самой ночи. Помнишь, как карасей ловили? А как пекли на костре?
— И давились костями.
— Да ладно, хорошо ведь было…
— Возможно, — Белов так и не решился чай пригубить. Ну и сам дурак. — Но это прошлое, Олег. А в настоящем тебя ждут.
— Кто?
— Инга.
— Инга… — Олег поморщился. Вот ведь, и почему-то мысли, казавшиеся там, в Москве, правильными, теперь выглядели наивными, как и сам он. — Инга… злится?
— Нет, ты знаешь её, она очень сдержанный человек.
— Ага…
И сдержанный. И воспитанный. И женой стала бы хорошей. Подходящей. Для какого-нибудь сдержанного и воспитанного человека, который стал бы любить её.
Уважать.
И…
Неудобно получится. До крайности.
— Но она взволнована. Уже и слухи поползли. Ты ведь понимаешь, что, оставаясь здесь, ставишь под удар не только её?
— Ну…
Понимает.
И старый партнер будет недоволен. А он еще та скотина, если подумать. Хотя как раз на него и плевать, с ним Олег как-нибудь справится. И даже если выйдет размолвка, то… что? Потеряет пару миллионов? Можно подумать, в первый раз.
А вот перед Ингой и вправду неудобно.
Она ведь надеялась.
Верила.
И свадьбу готовит. А обмануть в ожиданиях женщину, которая готовит свадьбу — это… это неправильно. Рука заныла, и Олег опять её лизнул.
— Может, лучше к врачу? — тихо поинтересовался Белов.
— Не, к вечеру пройдет… помнишь, мы картошку на костре жарили? Сначала тырили у Севрюхина, а потом жарили. Он еще потом жаловаться ходил, и меня тетка крапивой выдрала. А твой дед был опять ужратым и послал Севрюхина куда подальше.
Олег фыркнул, вспомнилось, как весело и с задором выражался Белов-старший.
— Тогда еще Ленька с нами был… Леньку-то помнишь?
Белов посмурнел.
— К чему это?
— Мы с ним поспорили. И на спор тягали картошку из костра. Я пальцы все попалил. И он. Сидели потом, руки в речке держали. А ты сказал, что облизать надо, мы и лизали, как два дурака…
…Ленька в лесу заблудился, да схватились его не сразу, ибо мать Ленькина подрабатывала в городе, при чужом доме, и в свой заглядывала раз в десять дней. А бабка давно уж пребывала в маразме. Может, если б раньше искать стали, глядишь, и нашли бы.
— Я вот думаю, почему мы с тобой его не хватились, а? Ну, Леньку? Вот бабка его — понятно. Вера Павловна… лето было, в школе каникулы и она уехала. В отпуск.
— Зачем это? — голос Белова дрогнул.
— Не знаю. Просто… вспомнилось. Здесь все вспоминается, особенно если воды испить. Знаешь, какая в воде сила?
— Ты бредишь.
— Да нет, Пашка, я будто… не знаю, очнулся, что ли? Жить жил. Там. Раньше. И все-то помню распрекрасно, да только оно такое вот… ненастоящее. Понимаешь?
Белов мотнул головой.
— Будто и не мое. Будто сунули меня в ту жизнь и заставили по их правилам. А я ж по правилам никогда не любил. Так вот, теперь Ленька вспомнился… я о нем столько лет, а мы же лучшими приятелями были.
— Я с тобой дружил.
— Ты. И еще Ленька. Мы втроем всюду.
Белов поджал губы.
Ишь ты, сколько лет прошло, а все ревнует. Он Леньку-то недолюбливал, причем нелюбовь эта была взаимною. Ленька Белова вечно подначивал, что, мол, тот трусоват.
Не трусость — осторожность это.
Да…
— А потом он сгинул, а мы… почему мы никому не сказали?
— Кому? — тихо поинтересовался Белов, подвигая чашку к себе. — Моему деду, который трезвым-то не бывал? Или мамке, что пила не меньше? Бабке… у меня ж, кроме меня, еще четверо было, за которыми смотреть надо. И работать, кроме неё-то, некому. Или вот твоя тетка? Она стала бы слушать?
— Нет, — вынужден был признать Олег.
Тетка… тетка дожила-таки до первых его денег. И Олег отправил её в круиз. Не из большой любви, не было никогда промеж ними любви, но чтобы доказать, что он, Олег Красноцветов, вовсе не ничтожество, что может и… и потом уже, когда тетка слегла, ей уход обеспечил. Лучший, какой только мог на тот момент. А сестра двоюродная все ныла, что мамку, мол, все одно не спасти, а деньги можно ей давать.
Она досмотрит.
Или просто давать и нанять кого из деревни, кто за малую копеечку согласится.
Потом уже на похоронах продолжила причитать, что..
Ну её. Не сложилось родственной любви, хотя время от времени сестрица вновь начинает секретарей осаждать, жалуясь на жизнь да бедность. Хотя отчисляют ей исправно.
И с жильем Олег помог.
И…
— То-то и оно…
— А сами почему не пошли? — не отступал Олег и хмурился, пытаясь докопаться до причины. Ленька ведь был? Был. А потом сгинул.
И…
Они ведь вместе. И лес… как бы он в лесу сгинул, если лес этот хожен-перехожен? Изучен вдоль да поперек? И ведь лес не глухой, не чащоба, а обычный деревенский, прозрачный да изученный до каждого дерева. И мысль эта теперь не давала покоя.
А еще понимание, что он, Олег, не помнит.
Все-то помнит, а дня, когда Ленька пропал, нет… и прочих дней.
— Не знаю. Может, и пошли. Не помню я! — неожиданно Белов сорвался на крик. — Хватит! Олег, ты… ты не о том думаешь! Ленька пропал и пропал! Бывает. Случается везде… и вообще, если совесть гложет, посмотри статистику по пропавшим.
— Гляну, — серьезно сказал Олег. — И статистику тоже. Только сперва узнай мне, кто тут за водонапорную станцию отвечает.
— Ты… серьезно? — Белов отер лицо дрожащею рукой.
— А то! Совсем распустились. Огород народу поливать нечем, а у них денег на ремонт нет. Представляешь? И еще узнай про стройку. Кто-то там затеял поселок коттеджный возводить, вот и выясни, кто и зачем, — он размял руки, которые ныли, и чай допил, сунул в рот блин, пожевал, наслаждаясь вкусом.
…а ведь тетка не злою была.
Олег теперь понимает. Усталой. Одна да на хозяйстве, и муж её бросил, еще когда бросил, свалил, оставив с дочкой и больной матерью, за которой тетка смотрела. А потом так же смотрела за Олегом, потому как другой родни у него не осталось. И он ни фига не был благодарным за присмотр. Видел только злость и обиду, а ведь ей, наверное, тоже другой жизни хотелось.
Хорошо хоть с круизом успел.
Олег очень надеялся, что тетке понравилось.
…и статистику он глянет, надо будет аналитикам работенку подкинуть, пусть проведут анализ, как общий, так и географический. А то ведь где это видано, чтобы дети пропадали, а никому до этого дела не было? Ленька…
…он вспомнит.
— В общем, план такой…
— Нет, — впервые перебил Белов. — Олег, ты опять загорелся. С тобой такое случается, увлекаешься какой-то идеей, упираешься в неё, что баран в ворота, и ни шагу назад.
— Ты меня бараном обозвал?
— Ты и есть баран! Боги! — Белов вскочил и руками взмахнул, что весьма возмутило хозяйскую кошку, которая тихо себе дремала. Вот Олегу тоже не понравилось бы, если бы он спал, а кто-то решил руками махать да вопить. Кошка зашипела, и Белов благоразумно отодвинулся. — Посмотри на себя! Ты… забрался в какую-то глушь, вырядился в рванье…
— Оно не рваное, — возмутился Олег. — И вообще, я курятник чинил… что, прикажешь, в нормальной одежде?
— Ты послушай себя! Ты курятник чинил! Ты и курятник… — Белов опять руками взмахнул, правда, без прежнего энтузиазма. — Я начинаю думать, что ты не в своем уме.
— Ну… а что не так с курятником? — Олег сунул блин за щеку. — Вот… слушай, там еще крышу надо поправить. Снять старый шифер и новый положить, пару листов всего. У тетки Иры есть, но один не сдюжу.
— А дальше что? Займешься этой… водонапорной башней? И стройкой по соседству?
— Ага, — план был годным.
— Может, еще в депутаты местечкового совета пойдешь?
— Ну… ты ж сам говорил, что можно и политикой заняться.
Белов закрыл лицо ладонью.
— Не такой, Олежка, не такой… нормальной серьезной политикой… а ты… ты действительно это…
— А чем тебе не нравится? — мысль, высказанная Пашкой, показалась вдруг до странности привлекательной. Надо будет посмотреть, кто тут город держит и можно ли его потеснить. И вообще выяснить, как тут с выборами дело обстоит.
— Всем, Олег! Я… я приехал тебя образумить!
— Ну?
— Там твой бизнес. Инга. А тут… тут только шалава…
— Она не шалава, — Олег нахмурился. — Она хорошая девчонка, которой я жизни попортил прилично.
— И теперь тебя совесть замучила?
— Не совесть, — Олег протянул руку и дотронулся до кошачьей спины, и кошка приоткрыла желтый глаз, заурчала ласково. — Но подумай, что я хорошего в жизни-то сделал? Хотя бы за последний год? Ну, кроме курятника.
Из горла Белова вырвался странный звук.
— Вот реально… да сядь ты, Пашка, поговорим, наконец, как люди, а то в последние годы будто… очумел совсем. Смотри, сколько я за последний год заработал?
Белов призадумался.
— До фигища, верно? — пришел ему на помощь Олег. — И что дальше? В этом году заработаю еще больше… и в следующем, если Боги будут милосердны. Но… она правильно сказала.
— Кто?
— Ксения. Что толку с денег, если пользы от них нет.
— Кому нет? — Белов-таки сел, упер руку в стол и лицо закрыл.
— А никому… вот смотри, у меня дом… дома… много домов. Много машин. Много всякой фигни, которая по-настоящему и не нужна-то. Вот… вот на кой мне часы за пару сотен тысяч?
— То есть, решил податься в бессребреники? Этак и святым станешь.
— Это вряд ли. Святым никогда не был. Я обычный человек, Пашка. Подловатый. Трусоватый. Жадный. И не только это… — блины у тетки Ирины были на диво хороши. Особенно если их в варенье макать, которое вишневое, жидкое. Оно пропитывало блин насквозь, а потом еще стекало быстрыми капельками. — Но… понимаешь… я осознал, что у меня до хрена денег, а они… куда они потом? Ну, как помру?
— Детям?
— Детей еще нет.
— Будут, — мрачно произнес Павел.
— Ладно… у меня и детям хватит. И не только моим. К слову, что там с больничкой?
— С какой?
— С той, которую строить должны. Помнишь? Совместный проект… онкоцентр. Ты еще уговаривал вложиться, а я, дурак, не хотел…
— Ничего.
— То есть?
— Верентьев, с которым должны были участвовать, отступился, государство финансирование урезало, обещали одно, а на деле из бюджета едва ли третью часть от нужной суммы дадут.
— И ты…
Олег сдавил в руке вилку, и металл поддался.
— Посчитал, что ожидаемые преференции не покроют затрат. Мы лучше вложимся в реконструкцию роддома, еще можно будет послать оборудование в пару деревенских больничек. Пресса осветит нужным образом. Может, съездите с Ингой на открытие какое-нибудь или там в приют. У нас народ очень любит, когда благотворители в приют ездят.
— Открой.
— Что открыть?
— Проект этот… нет, лучше иначе. Сперва пришли мне бумаги, — Олег загнул палец. — Заодно смету. И вообще раскладку. Где там открывать планировали, какая ожидается нагрузка, потянет ли местный бюджет содержание. Возможно, частично стоит сделать гибридным центром, с платными услугами, это ослабит нагрузку. Но строить надо.
— Ты… серьезно?
— Надо, — Олег поскреб ухо. — Я обещал.
— Кому?
— Ксении… она… — он мечтательно улыбнулся и глаза прикрыл. — Ты… нет, лучше я сам… позвоню Инге. Она хорошая. Она поймет. Пусть просит, чего ей надо, я все отдам, но… понимаешь, не могу я на ней жениться. Вот не могу и все.
Зазвенела чашка, встретившись с полом, да и раскололась. Вот ведь незадача. Этак тетка Ирина и от дома откажет. Почему-то этот факт беспокоил Олега куда сильнее возможной обиды старого партнера.