Глава 28 Про идеальный шторм и неидеальных людей
Будь гением, делай все через жопу!
Беломир Бестужев стоял над бочагом, вытянув руки. Глаза его были закрыты. На лбу прорезались складки. А по вискам ползли крупные капли пота.
Николай ждал.
Со стороны, говоря по правде, дорогой дядюшка выглядел презабавно, но веселиться желания не было. Что бы он там ни делал, артефакту это не нравилось. Сеть дрожала от испытываемого напряжения, грозя вот-вот обвалиться. И цифры на мониторе выскакивали вовсе уж невозможные.
Но Николай фиксировал.
А заодно прислушивался к собственным ощущениям. Нет, прав был многоуважаемый профессор Ройшах, когда говорил, что хороший некромант сам себе лучший анализатор. И что не стоит слишком уж на приборы полагаться. Из-за взглядов этих профессора считали изрядным ретроградом, посмеивались и пророчили скорый уход на давно заслуженный отдых.
Он и вправду ушел.
Правда, не на отдых, а в Особый отдел императорской службы безопасности, что несколько поубавило смешливости.
Плевать.
Дело не в приборах.
Демонстрируемый ими рост напряжения совершенно не чувствуется. Как и дичайшие скачки, которые должны были бы привести как минимум к стихийному выбросу третьего класса. Но не приводили. А вот эта яма, возникшая спонтанно, будто энергия взяла и самоликвидировалась?
Нет её.
А есть некие едва ощутимые флуктуации, центром которых и является проклятый бочаг. Ощущение такое, что между Николаем и артефактом стоит серьезная преграда.
Вода?
Естественный растворитель, а еще универсальный поглотитель энергии.
— Хватит, — сказал Николай, когда стрелки описали идеальный полукруг, чего вновь же быть не могло, даже на модулированных лабораторных системах.
И дядя отступил.
Руки упали. Он покачнулся, но устоял, наклонился только, упершись руками в колени. Несколько мгновений так и стоял, дыша ртом, и по лицу текли уже не капли, но ручьи пота. Майка промокла насквозь, приклеившись к хребту.
— Не знаю, — просипел он, когда вернулась способность говорить. — Что там за дрянь, но… надо уводить этих твоих.
— Что ты чувствовал?
— Я? Тьму, дорогой племянничек… тьму высшей пробы, с которой сталкиваться у меня нет ни малейшего желания, — он разогнулся и смахнул ладонью пот. — Так и скажи… нет, я сам скажу… ты… пока мал и глуп.
— О да, мне повезло, что есть ты, который стар и мудр, — не удержался Николай, глядя на танец стрелок. Воздействие на бочаг прекратилось, а они все-то никак не успокоятся.
И главное, нутро его говорит об обратном.
Артефакт, растревоженный чужою силой, вновь замыкался, а стрелки плясали.
— Еще как, — дядюшка осклабился во весь рот. — Еще как…
Он похлопал себя по штанам.
— Закурить есть?
— Не знал, что ты куришь.
— Обычно нет, но… состояние больно поганое. Прогуляемся?
— А сумеешь?
— Сумею. Меня так просто не возьмешь, дорогой племянник… я еще… Потемкиных тряхнуть надо. Они точно знают, что там хранится. Правда, не совсем понятно, почему только сейчас зашевелились.
Сигарет у Николая не было, но зато нашелся чупа-чупс, который тоже был принят весьма благосклонно. Дядюшка зубами разорвал обертку и сунул леденец за щеку.
— Ты, дорогой племянничек, только если девице своей конфеты дарить решишь, потрудись купить нормальных, не позорься.
— Я…
— И помалкивай. Главное — помалкивай.
— Где?
— Везде. В принципе. По жизни. Молчание и вправду золото, особенно когда имеешь дело с близкими людьми, — кажется, упражнения привели дядюшку в довольно меланхолическое расположение духа. Он потянулся, старчески покряхтывая, и сказал:
— Это, в конце концов, твое личное дело, но, поверь, чем меньше людей знают о твоих симпатиях, тем легче будет этим симпатиям жить.
И нельзя сказать, чтобы в сказанном не было толики правды.
Но Николай промолчал, а дорогой дядюшка к великой радости не стал развивать неудобную тему.
Шли недалеко, до ограды. И теперь Николай четко ощутил ту невидимую линию, что отделяла усадьбу от внешнего мира.
— Погань… — Беломир вдохнул полной грудью.
— Где?
— Да везде… но конкретно там, в колодце…
— Это колодец?
— По ощущениям если, то эта хрень неизвестная, в которой вообще дна, как такового, не ощущается. Но такое ведь невозможно?
— Невозможно, — подтвердил Николай и добавил. — С точки зрения физики и материального мира.
— Ага, — произнес это Беломир как-то так, что стало очевидно: не слишком-то он доверяет законам физики и этого самого материального мира.
— Еще что?
— Еще… в том и дело, что ничего… это я у тебя спрашивать должен, что там, точнее, что там быть может, поскольку сам знаешь, моя сила иного плана. Если же говорить о воде, то сродство с ней не исчезло полностью, однако сама эта вода настолько пропитана тьмой, что почти не поддается воздействию. Отклик слабый. И… пить её я бы не советовал. Купаться, впрочем, тоже.
— Заслон?
— Думаешь, не ставил?
— И я ставил, — признался Николай. — Только продержались они недолго.
— И мои. Главное, не могу понять, что произошло. Структура была стабильной. На редкость стабильной. Отток энергии на нижней границе нормы, рассеивание в своих пределах.
— Но потом структура схлопнулась?
— Именно, что схлопнулась, — согласился дядюшка. — Хорошее словечко… Потемкина надо трясти.
— Надо.
— Но правды он не скажет. Точнее, всей правды… подозреваю, что всей он и не знает. А вот со старым побеседовать бы, да… пока не дотянемся.
— Ты вообще кто? — поинтересовался Николай.
— Я? Племянничек, у тебя любовью мозги отшибло? Я твой дядюшка, единственный и любимый.
— Ты понял.
— Да… скажем так, когда Сашка пошел в армию, то я подумал, что вариант-то неплохой. У отца, конечно, руки длинные, но не настолько. Армия — достаточно закрытая организация, в которой свои правила.
А ведь сторожевые контуры дрожат, пытаясь восстановить плетение. Прорехи в нем достаточно велики, однако и плетение высокого уровня, такие способны к регенерации. Любопытно было бы проследить за процессом, но что-то подсказывало, что не выйдет.
— И вот я наивно решил, что там будет лучше.
— Не было?
— Да… не знаю. У меня характер иной. Сашка, он ведь всегда серьезный и ответственный. А я… я оказался вроде и к месту, но и занозой в заднице. Веришь, сам не хотел, но вечно в какие-то истории влипал. В общем, не сладилось. Точнее, не ладилось, пока не сделали мне прелюбопытное предложение.
Дядюшка замолчал ненадолго.
— Особый отдел… спецоперации, которые требуют и силы, и умения, и еще толики той дури, которая мешает людям ровно сидеть на заднице. Отцу, конечно, никто ничего говорить не стал. По официальной версии я в очередной раз влип в неприятности, за что и был выслан на Севера, полярных медведей гонять.
— А… по реальной?
— На Северах тоже бывал. И в степях. И где только ни бывал. Сперва учеба. Углубленного, так сказать, профиля. Потом задания… потом… и свою пятерку набрать позволили.
Он сделал судорожный вдох.
После и выдохнул.
— Похоронил всех. Тогда же… тот прорыв, он ведь… его ведь предсказывали. Такие умники, вроде тебя. Сидят в особом отделе. Аналитики, чтоб их. И предсказывают, в каком месте жопа мира приключится. Только все полагали, что есть еще время. Флуктуации эти… — он повел рукой в воздухе, рисуя волну. — Вроде бы подкритического уровня. Все, что я с отчета запомнил, так это подкритический уровень. Должны были испытать новую технологию гашения.
— И она…
— Погасила. Частично. Станцию как раз разворачивали. Мы в прикрытии. Степь, она ведь не только курганами опасна. Восток вообще дело тонкое, и многие там не рады имперской руке. Свои обычаи, свои традиции, многие из которых нам, мягко говоря, не понятны, не говоря уже о том, что частенько вступают в противоречие с законами империи. Не суть важно… главное, что порой случаются конфликты, о которых пресса не пишет. Не положено ей.
Он поднял с земли желудь, который сдавил в пальцах. И тот раскололся, а после вовсе осыпался ледяным крошевом.
— Мы стояли с другой стороны, наветренной, да и сам лагерь укреплен был, пусть и говорили, что пустое, что наше присутствие — скорее формальность, ибо даже среди умников необученных раз-два и обчелся. Но я в кои-то веки решил по правилам чтобы… неспокойно было. А понять, с чего неспокойно, не мог.
— Инстинкты.
— Ага… будешь умничать, в лоб дам.
— Вы грубы, дорогой дядюшка.
— А то… так вот, в тот день… помню, как сейчас… хороший был денек. Солнышко светит, небо ясное. Наши умники матюкаются, мол, день горячий, а кому охота по степи в самую жарень прыгать? Я периметр проверил, потом… вышли. Эти-то еще когда вешки свои поставили. Про систему не скажу, видел лишь черные ящики запечатанные, но силой от них несло. Мои вот тоже чувствовали. И старались держаться в стороночке. Вышли на позиции. Эти только-только расставлять начали, как земля содрогнулась. Сперва-то я решил, что оно просто землетрясение, бывает, конечно, хотя и… а потом откат пошел. Тогда-то и сообразил, что где-то рвануло.
— Рвануло?
— Копать курган долго, да и многие тоже под заговорами стоят, чтобы ворам, если полезут, икалось долго и со вкусом. И местные знают, они-то как раз лезть стерегутся, а вещицы курганные и в руки не возьмут. Те же, которые охотники, спешат, ибо если кто из степных прознает про копателей, то велик шанс, что похоронят их в том же кургане, который они вскрыть пытаются. Вот и придумали взрывчаткою верхний слой снимать вместе со всеми заговорами, а там уж дальше быстро и по обстоятельствам.
Какая дикость несусветная. И в голове-то не укладывается, что вот так можно. Курганы — это же не просто древние могильники, это…
— Да и местные, коль поймут, что ворота открыты, то не полезут. Местные, они там дольше нашего, и знают больше, пусть даже умники вроде тебя полагают это знание байками.
— Уже не полагают.
— Уже… так-то да… в тот раз… в общем, я велел нашим в лагерь возвращаться, они вроде сперва согласились, а потом один закричал и в глаза себе вцепился. Повалился на землю, катался в припадке. Тогда-то Веленский, он за старшего был, и велел разворачивать глушилку немедля.
— Он же погиб при взрыве в лаборатории. Я читал его работы. Хотел познакомиться. А он погиб.
— Ага… можно и так сказать. Та еще лаборатория… под открытым небом, — Беломир добавил еще несколько слов и закрыл глаза.
Так и стоял, дыша, пытаясь избавиться от тьмы, которую теперь Николай видел. И даже удивительно было, как он не замечал её, столь явную, прежде.
Эта тьма поселилась в груди, расползлась, впиталась в кости.
Вспомнилось вдруг, что кости до крайности удобный материал с высокой степенью сродства к энергии. Впитывают отлично, хранят и того лучше. И потому так часто используются в артефакторике.
…особенно запретной.
— Он отказался уводить своих, — дядюшка смахнул с шеи комара. — Да и они… пусть умники, но отличные ребята, если подумать. Мы помогали разворачивать эту штуку.
— Взрыв…
— Взрыв. Идиоты решили взять легкую добычу. Потом уже нашли… то, что осталось, ну и прочих. На место-то выезжают копатели, но они далеко не сами по себе. Суд был. Закрытый. Тем, кто причастен, вышку дали…
— За незаконные раскопки?
— За терроризм. Пусть ничего такого они не умышляли, но… людей ведь множество полегло.
— Значит тот выброс, это просто… дурость чья-то?
— А то, — Беломир сорвал белый цветок на тонюсеньком стебелечке. — Дурость как она есть. Было бы проще все свалить на злой умысел, но правда в том, что… понимаешь, дурость опаснее любого умысла. Заговор, если он есть, можно как-то отследить, предотвратить, а дурость… дурость страшна своей непредсказуемостью. Тогда именно Веленский закричал, чтобы сигнал подавали. Что будет выброс. Темный шторм. Идеальный шторм. Так он сказал, что бы за хрень это ни была, но верю, идеальнее некуда.
— Ты… выжил?
— Я? Я сперва даже не понял, в какое дерьмо мы угодили. Но инструкция… что в армии хорошо, так это инструкции на все случаи жизни. Я подал сигнал, незадолго до того, как, собственно, началось все. Пару мгновений, и связь накрылась. Я тогда начал осознавать глубину жопы, но все еще надеялся на лучшее…
…люди всегда продолжают надеяться на лучшее. Это Беломир уже успел усвоить, как и то, что сам ничем-то от других не отличается, что тогда, что теперь. Он поднял голову, отметивши, что луна пошла на убыль. То-то волки попритихли, небось, в разум возвращаются.
…оборотней в отряд не брали, отчасти именно из-за этой их циклической неустойчивости, а еще из-за плохой восприимчивости к зельям, которыми накачивали прочих.
Контролируемая модификация, чтоб её.
Запрещенная всемирной конвенцией, как и многое иное, правда, почему-то запреты эти существовали где-то далеко, вне закрытого мира маленькой Базы. У нее ни номера не было, ни названия.
Плевать.
Он подписал согласие. Добровольно подписал. С полным, как тогда казалось, осознанием последствий. Их ему растолковывали долго и муторно. Само собой, под кровную клятву, но почему-то чем больше растолковывали, тем сильнее хотелось поучаствовать в этом вот… эксперименте.
Херня.
Не было эксперимента. Была уже хорошо обкатанная технология, которая позволяла вывести одаренных на новый уровень.
Только вот цена… цена тогда казалась приемлемой.
Бестолочь.
Правильно Сашка говорил. Жаль, некому было слушать. Сам ведь себе Беломир казался по-настоящему крутым, впервые круче старшего брата.
— Я успел достучаться и до Сашки…
…кровная связь, которая скорее легенда, ибо к чему использовать древние методы, когда сотовая связь имеется. Или вот спутниковая даже. Спутники — это надежно.
Не в преддверии темного шторма.
— Успел предупредить. Передать… расчеты Веленский делал на коленке.
Даже не расчеты.
Он замер, застыл, белый с потемневшими разом глазами. И вытянул руки, растопырил пальцы. А потом сказал:
— Ветер погонит эту дрянь на Екатеринодар. Надо уводить людей… и поспешим.
И никто-то из дюжины лабораторных крыс, которых и сам Мир, и люди его втихую презирали, не отступил.
— Сашка ответил, что прикроет. Велел возвращаться, но мы знали, что не сможем.
— На что оно похоже? — тихо спросил племянник. — Видео я не нашел.
— Откуда ему взяться? Электроника вся на первой волне вылетела, на той, которая даже еще не темная. Просто свободная энергия.
…он читал отчеты.
Тогда, когда пытался все понять, осознать… только не получалось. Ни понять. Ни осознавать.
— Наши пришли к выводу, что в кургане лежали спящие артефакты, скорее всего, очень мощные и на кровь завязанные. Но вполне активные. Лежали и…
— Подпитывались энергией.
— Точно. И напитались под завязку. А потом взрыв. Нарушил защитные контуры.
— Возможно, произошло наложение энергетических потоков.
— Вот… то же самое говорили. Короче, этот, как его…
— Силовой резонанс.
— Он самый, — Беломир кивнул. А племянник таки шарит. Хороший мальчишка и… не надо, чтобы повторил Беломировы ошибки. Как и Сашкины. С него собственных хватит. — Следом за первым взрывом по округе шибануло этой вот, чистой энергией, а уже потом начала подниматься тьма. На что похоже… на пыльную бурю, только пыль черная.
И небо вдруг потемнело.
Солнце стало из желтого красным, и они все, еще недавно надеявшиеся, что эта вот, притащенная ими чудо-машина спасет, защитит, сработает, как надо, испугались. Кто-то всхлипнул. Кто-то громко начал молиться богам, а Веленский громко произнес:
— Становимся в круг. Сейчас будет первый выброс, самый мощный. Расстояние, конечно, немалое, но если удастся направить поток в накопители, то ослабим его. А дальше уже остаточные…
И его слова заставили очнуться.
— Тьма, она приближалась медленно, словно знала, что никуда-то мы от неё не денемся. Она завивалась черными вихрями, но нестабильными, то распадались, то снова возникали. И ползли… Веленский звал их. Тянул. К нам.
Над черными ящиками поднялись столбы энергии, и вихри устремились к ним, словно к маякам.
— Не выдержат, — сказала Лизонька, хрупкая девушка мечтательного вида, в которую тайно были влюблены, почитай, все из команды Беломира. И, решительно тряхнув белыми кудрями, она достала нож. — Вариантов, господа, немного, так что…
Он полагал себя быстрым, Беломир Бестужев. Не без оснований.
Умным.
Способным.
И… всех способностей не хватило, чтобы остановить удар. Клинок вошел меж ребрами, и Лизонька улыбнулась, печально так. Она хотела сказать что-то…
…её наградили орденом Темной луны, высшая награда для некроманта. Только что-то родители Лизонькины не выглядели счастливыми.
Рассказывать об этом было просто. Наверное, потому как рассказ был не первый и даже не десятый. Еще когда разбирательство шло, Беломира наизнанку вывернули что следователи, что мозголомы, потом еще психотерапевт, пытавшийся убедить, что все-то нормально и даже замечательно, а жизнь продолжается.
Продолжается, но… какая-то не такая.
Неправильная.
— Второго я попытался скрутить, но Веленский сказал, что так надо, что все одно поляжем, так хотя бы с пользой. Чем больше энергии получит контур, тем дольше он продержится. И наша задача отвести удар от города настолько, насколько сможем.
— Вы смогли.
И глядит племянничек так, с жалостью, но хотя бы не пытается сказать, будто все понимает. Знает, что ничего-то на самом деле он не понимает.
— Нет… их ведь не так много было.
— Добровольная жертва — это не просто сила, а воззвание к богам. Хотя звучит и вправду… не очень, — Николай развел руками, словно извиняясь, что влез в чужую историю.
— Не очень. Но тогда о богах не думали, только о том, как удержать этот самый контур. Знаешь, такое чувство, будто находишься внутри стеклянного куба. Стенки тоненькие, а снаружи тьма давит. И давит. И… раздавит, дай только добраться.
Она, против ожиданий, не приходила во снах.
Снов вообще не было. Уже потом Беломир понял, что сны пропали много раньше, еще на Базе, и порадовался этакому побочному эффекту. Хоть какая-то польза от дряни, которой его накачали.
— Веленский остался последним. Мои… ребята тоже хотели. Мы бы все… и первым я бы и сам, но он сказал, чтобы не смели, что у нас другая энергетика, что… слишком иными нас сделали, а потому можем спровоцировать конфликт. И приказал убираться.
— И вы…
— Знаешь, я к тому времени считал себя опытным бойцом. Много повидал. И всякого. И ребята тоже. Но вот впервые стало не просто страшно. Скорее уж жертвоприношение выглядело вполне удачной альтернативой выхода в бурю.
…темную-темную бурю.
Шелест то ли песка, то ли жвал. Ощущение не-жизни, до крайности любопытной, а еще желающей любопытство удовлетворить.
— Уходить, если подумать, было некуда. А глушилка наша… в общем, она и вправду сработала. Первая волна пошла на нас, и это дало время Сашке развернуться. Веленский…
…едва держался на ногах и, кажется, из чистого упрямства. Из закрытых глаз по щекам катились слезы, оставляя на коже красные дорожки.
Кровь текла из ушей.
Из носа.
Он и человеком-то не выглядел, куклой, которую вот-вот доломают. Но держался. Вцепился в плечо Беломира и держался.
— Скоро… волна иссякнет. Моей жизни хватит, чтобы удержать… щит. Точно хватит. Между первой и второй волной будет зазор. Сколько по времени, не знаю. Но будет. Уходите. Шанс… возможно, будет… машины… электроника не выдержала. Точно. А грузовик должен. Идите на восток. Самый слабый контур. Чем дальше от центра, тем больше шансов…
И руку поднял.
Та дрожала, и видно было, сколь тяжело дается некроманту это простое движение.
— Помоги, — попросил он. — А то ведь уроню.
И Беломир помог.
Да, пожалуй, и вправду счастье, что он потерял саму способность видеть сны.
— Он сунул книжку. Перстень свой. И еще что-то… не знаю, все изъяли, я даже не помню когда. Но его жизни и вправду хватило. Буря улеглась так же быстро, как и поднялась. А следом треснул купол. Мы завели старый грузовик, забрали наших, нельзя было оставлять их, понимаешь?
Николай кивнул.
Наверное, и он сочтет Беломира безумцем, что несколько обидно. Будь он безумцем, все стало бы много проще.
— И самое странное, что у нас получилось. Гнали… как сумасшедшие гнали… я шкурой чувствовал, что затишье ненадолго, что эта погань просто играет, но мы почти добрались. Дороги не было, летели по степи, честно, просто вперед, чтобы подальше. Вот и… потом машину вдруг повело. А небо опять стало чернеть. И мы кувыркнулись, на грузовике, с грузовиком…
Пашка там и остался, за рулем, с рулевой колонкой, смявшей ребра. Он бы выжил, возможно, случись такая авария в городе, но она произошла в степи.
Между двумя ударами бури.
— Вам не стоило забирать мертвецов…
— Ага, — согласился Беломир. — Это мы тоже поняли…
Песок был не черным, но серым. Он поднялся жесткой стеной, закружил, завыл, вцепился в шкуру, грозя стесать ей напрочь. И Бел приказал прятаться за грузовиком.
Тент имелся.
Хоть какая-то защита, пусть не от тьмы, так от песка. И показалось, что шанс есть. Если песок серый, то из эпицентра убрались, а значит…
— Она поднялась первой, наша Лизонька.
…и оторвала голову Игорьку, который тихонечко вздыхал и порой подкидывал Лизоньке в палатку шоколадные трюфеля.
У них и так ничего не вышло бы, оба это понимали, но… она принимала трюфеля и даже смотрела как-то по-особенному.
А потом умерла. Поднялась. И оторвала голову. Легко, будто бы обычному человеку, а обычным Игорек не был.
…Мишка не растерялся, вогнул всю обойму, да без толку.
— Сложно убить восставшего во время темной бури, — философски подытожил Беломир. — У нас был… особый инструмент, да только без толку. А сила… моя отозвалась слабо.
Ему удалось прихватить мертвецов льдом. Заклятье, дававшееся обычно легко, осушило до дна.
— Будь я огневиком, было бы проще, но и так ладно… приказал выдвигаться. Понадеялся, что потеряют след, что пойдут к эпицентру, куда сила тянет.
…с большего так оно и получилось. Наверное, именно это решение и позволило Беломиру выжить.
— Шли мы тоже наугад. Вперед. Друг за другом. Пытаясь не потеряться в круговерти. И… вторая волна действительно была не такой мощной, как первая…
…но Серега споткнулся. А потом исчез в раскрывшейся навстречу человеку тьме. И та захлебнулась криком.
А вот за Димкой Малявиным пришла Лизанька. Изменившаяся до неузнаваемости, опутанная тьмой, она встала на пути и протянула руки. Он же, вместо того, чтобы стрелять, шагнул навстречу.
Костик еще только заорать успел:
— Куда!
И выстрелил.
Стрелять надо было в голову, но то, чем стала Лизанька — тело её родителям не выдали, соврали что-то про героическую смерть, но Беломир не мог отделаться от ощущения, что они знали правду, — двигалось быстрее пули.
И Димка развернулся, направив ствол против Костика… а Беломир снова не успел.
— Честно говоря, я бежал… как загнанный волк бежал. И думал уже не о героизме, а о том, что сдохну позорной смертью. И что умирать не хочу. Выжил… просто в какой-то момент все вдруг закончилось. И я понял, что все. Песок вокруг. Степь, которая вдруг стала пустыней, словно и с неё содрали травяную шкуру. Песок, песок и только песок… и солнце. Я стоял, стоял, а потом отключился. Очнулся уже в каком-то кочевье… то есть, я так думаю, но не уверен. Слышал заунывный вой шамана, но в себя вернуться не дали. Потом опять отключка. И уже госпиталь.
Белые стены.
Химозный запах. Цепкие лапы медицинских приборов. И ощущение, что он, Беломир, не человек, но бабочка на иголке.
— Честно говоря, я не знаю, как вообще выжил…
Племянник вновь посмотрел, на сей раз прямо и в глаза. А потом сказал:
— А ты и не выжил. Тебе просто отсрочку дали.
Надо же… догадливый какой.