Глава 27 В которой наносятся визиты и задаются вопросы
Детей интересует вопрос: откуда всё берётся? Взрослых — куда всё девается?
Я проснулась от стука в окошко. И не только я, потому как Васятка тоже вскинулся было, но я шикнула:
— Спи давай.
— А ты? — Васяткины глаза в потьмах блеснули желтизной.
— А я тоже, — я подавила зевок. — Сейчас… приду.
Выбираться из-под одеяла желания не было, вот совершенно, но я себя заставила. Наглаженный солнцем пол пощекотал ступни, беззвучно отворилась дверь, впуская тяжелый аромат ночи. И я почесала нос, чтобы не чихнуть.
— Идешь? — мрачно поинтересовалась Линка, которая все-таки чихнула и так оглушительно, что нетопырь сорвался с крыши и полетел нервным дерганым полетом.
К дождю никак.
— Куда? — я старательно перебирала в голове все обещания, данные когда-либо. Но вроде как никуда-то мы сегодня не собирались.
— Надо… в лес сходить. Поговорить за Ксюху.
— Сегодня?
Линка потерла переносицу.
— Ночь хорошая ныне.
— А… волос нет. По крови если?
— И по крови, и вообще… она богиня. Так найдет.
Что ж, если так, то, конечно, надо. В конце концов, завтра отосплюсь, опыт уже имеется и куст для сна подходящий.
— Погодь, я только тетку гляну…
— Там она, — Линка махнула рукой в темноту, — с мамой говорили. Сейчас возвернется.
— Тогда погодим.
Не то чтобы я боялась уйти без спроса, тут тетка ругать не станет, но вот Васятку бросать не хотелось категорически. Оно, конечно, Васятка про бочаг больше не заговаривал, но…
— Правильно, — ответила Линка, когда я ей сказала. И добавила. — К бочагу тоже заглянем.
— Там… эти.
И Верещагина.
Синюхин. Некромант опять же, который что-то там задумал.
— Ничего, мы тихонечко. Иди, обувайся, а то ноги поколешь.
Васятка тихо сопел в подушку и гляделся обманчиво мирным. Но я не поверила ни мирности этой, ни сопению.
— Притворяться не умеешь, — сказала я, натягивая матерчатый тапок.
— Умею, — возмутился Васятка. — А ты… куда?
— По делу. Ты и вправду спи…
Нет, можно было бы и наговором, тогда б он в сон провалился, сам того не понявши. Только мне это показалось каким-то бесчестным, что ли.
И я просто погладила встопорщенные Васяткины вихры.
— Спи, это и вправду наши дела… один человек Ксюху обидел.
— И вы его проклянете? — радостным шепотом поинтересовался Васятка.
— Проклинать кого-то запрещено законом. Но просто попросим богиню.
— А богиню просить законом не запрещено?
— Ну… — я подумала, что все-таки в суть некоторых вещей Васятке рано вникать. — Это смотря как просить…
А тетка вернулась и ничего не сказала, кивнула лишь, после же протянула круглую ковригу хлеба.
— Негоже с пустыми руками.
И мне стало очевидно, что все-то она знает. И про Ксюху, и про нас с Линкой, стало быть, знает не только она. А раз знает и не отговаривает, то… мы все делаем правильно?
Или нет?
Или каждый сам в ответе за деяния свои?
— Тетя, — я вдруг поняла, что боюсь. Никогда-то, даже в ту ночь, когда мы к алтарю ходили и кровь свою лили, не было страшно. А теперь прямо сердце ледяною рукой сдавило. — А… а она ведь должна знать? Про маму и… и если… спросить.
— Спросить можно, — в темноте было не разглядеть выражения теткиного лица. — Однако не жди, что ответят. И…
…и негоже к богине с пустыми руками идти. Хлеб у меня есть, но он теткин, её руками сотворенный. Этого хватит, чтобы уважение оказать, но вот если я хочу спросить.
Или…
Оказавшись во дворе, я махнула Линке рукой: мол, сейчас. Не знаю, что вело меня, то ли страх, то ли дурь, то ли дикая надежда, причем понятия не имею на что, однако я вытащила ту самую шкатулку.
Её возьму.
А там… там видно будет.
Шли мы молча. И я слышала неровное Линкино дыхание. Сама она скользила тенью, и ни травинки не шелохнулось под ногой её. Лес встретил торжественной тишиной. Вздымались в небеса сосны. И лунный свет, пробиваясь сквозь сплетения ветвей, красил мхи белым цветом.
Заплакал козодой.
И замолчал.
А чаща расступилась.
Поднялись ввысь кусты ежевики, подобрали колючие ветви, что юбки. Затрясли стеклянною листвой осинки. Стало холодно.
Вот, что я запомнила с того раза: холод. Пронизывающий. Выматывающий. Долгий. Этот холод не ушел даже после того, как мы выбрались с заповедной поляны. Он, этот холод, тянул обратно.
Нашептывал, что только здесь, в этих зеленых мхах, я обрету покой.
И когда я почти уже согласилась, холод сменился жаром.
Я поежилась и потерла плечи, разгоняя кровь. Посмотрела на Линку. Бледное, куда бледнее обычного, лицо её выражало решимость. А вот пальцы, которыми Линка сжимала мешок, подрагивали.
— Давай, помогу… — я положила пакет с хлебом на траву.
— Не надо. Я должна сама. Должна…
— Ты… решила?
— Решила.
— Но… может… — я не знала, что еще сказать. Отговаривать? Но не здесь же, не в месте силы, этак и богиню разгневать недолго. Да и как отговорить, если Линка с малых лет, почитай, знала, что её ждет?
И не только её.
Жутко от этого.
— Не может, Марусь, — она покачала головой и сделала глубокий вдох. — На самом деле все не так и плохо. Ты знаешь, они ведь не мучаются… они… не понимают, что происходит. Те, на кого снисходит милость богини.
— А если не снисходит?
— Тогда… понимают. И мама говорит, такие долго мучаются, но на то тоже Её воля. Сперва хлеб.
— А… мне можно?
— Можно. Она ведь не злая. На самом деле не злая.
Только несет смерть и разрушения. Но что поделаешь, даже у богини есть своя судьба. Вслух я ничего не сказала, но вытащила из пакета хлеб. По поляне поплыл сытный запах его.
— Когда-то Морриган почитали, как ту, кто в одной руке держит меч, а в другой — серп. И под ноги её равно ложатся что сжатые колосья, что жизни, — голос Линки звучал тихо, но меж тем заполнял всю поляну. И от слов её зашевелились мхи, и расползлись рваными ранами, выпуская белесые нити костей.
Их я тоже видела.
Да что там видела, мы втроем собирали их, пытаясь сложить всамделишный скелет, но ничего-то не вышло. Надо же… я ведь была здесь. И не только я. Линку помню в цветастом сарафанчике, который она задрала и засунула в трусы, чтобы подол не мешался. А еще Ксюху с шортиками в клубнички. Очень они мне нравились. Особенно блестящая подвеска-клубничка…
И помню, как сидели на этих мхах.
Болтали.
Украшали чей-то череп венком из полевых цветов… и когда это было?
Голову пронзило острой болью, будто кто-то незримый предупредил, что не все воспоминания так уж безопасны.
— Я… поняла, — я облизала губы и подошла к длинному камню, который на алтарь не походил. — Спасибо… как бы оно ни было раньше, спасибо. Я понимаю, что если не помню, то так надо. И мне было хорошо здесь. Это-то я помню.
Хлеб лег на мхи.
— Это не я пекла. Я… не знала, что приду. Потом, в другой раз, я принесу что-нибудь, хотя хлеб у меня не очень получается, зато профитроли выходят великолепными. Вы… вы не уверена, что знаете, что такое…
Я осознавала, какую чушь несу. И, наверное, было бы проще почитать молитву, ведь они специально для того и созданы, чтобы людям было удобнее разговаривать с богами. Но нужных Море молитв не существовало.
А я…
Я погладила камень.
И прижала ладонь.
Сказала:
— Моя кровь даром… и не только кровь, — я поставила шкатулку на камень. — Я не знаю, какова будет цена, но это то, что у меня есть…
Камень полыхнул. И руку обожгло быстрой болью, впрочем, она схлынула, что морская волна, оставив странное чувство онемения. И это онемение захватило руку до самого плеча.
А если она вот так, руку возьмет?
Случалось ведь… и руку, и разум, и саму жизнь.
Но…
Камень отпустил меня.
— Прости. Мне, кажется, не хватает веры. Что в богов, что в людей. Я… если будет таково решение, то приму его, — я склонила голову. — Но я… мне надо знать.
Что?
То, что случилось много лет тому? Или то, что произошло вовсе не так уж давно? Или… еще что-то?
— Думаю, одно связано с другим. И… кто и зачем убил мою маму?
Камень остывал, но то, иное присутствие, не оставляло.
— Она… даст ответ позже, — тихо произнесла Линка, касаясь моего плеча. И я смогла дышать, пусть судорожно, тяжко, но смогла.
А еще отступить.
Упасть на мягкие мхи, пусть сквозь перины их ощущались кости, но… костей я не боялась.
Линка же подошла к камню и поклонилась. Молча развязала мешок, вытряхнув из него угольно-черного петуха. Я такого в деревне не видела. Линка провела по камню ладонью, а после прижала её, уже кровящую, к петушиной груди. И встрепенувшаяся было птица замерла.
Стало быть, богиня дарует свою милость не только людям.
Наверное, следовало бы отвернуться. Ей и без того непросто. Но я смотрела.
На Линку, черты которой поплыли, показывая иные, куда более прекрасные.
Ужасные.
На нож в руках её.
На кровь.
Камень.
И…
И потом, позже, мы сидели на берегу реки. До рассвета оставалась пара часов, не так и много, но и не сказать, чтобы мало. Хватит, чтобы помолчать. Мы молчали.
И, кажется, по лицу Линки текли слезы. А я не находила слов утешения, да и сама, кажется, лишилась способности говорить. И только когда небо прорезалось золотом, Линка вздохнула, судорожно, разом высвобождаясь от боли.
— Он… ничего-то не почувствовал.
— Это хорошо.
Петуха было жаль.
— И его все равно бы в суп отправили.
— Конечно… петухи, они вообще долго не живут… и… — я просто обняла Линку, а она положила голову на мое плечо.
— Когда мама привела меня сюда в первый раз, мне было года два, наверное, но я помню. Помню, как мне было хорошо, как не хотелось уходить, как я плакала, вырывалась, а потом просилась, просилась… и мама приводила. Мне было пять, когда я положила на алтарь отрезанную косу. Помнишь?
— Помню.
Лысая Линка — еще то событие. И да, следом я свою косу отрезала. Да как косу, так, мышиный хвост… а потом еще, помню, побила Николашку, который вздумал обзываться. И Ксюха его тоже побила… ну а чего он, мы же не вшивые, мы для Линки.
Раз уж её обрезали.
— Через год я… принесла хлеб. И ягоды. Потом… много чего было потом.
— А ты…
— Приходилось. И знаешь, раньше как-то не казалось это чем-то из ряда вон… не людей, нет, — спешно уточнила Линка, хотя я и не спрашивала.
О некоторых вещах лучше бы и не спрашивать.
— Сперва были куры. И вот еще козы… козел… козлы, к слову, почти не поддаются внушению. С коровами легче. И с быками даже.
— Быками? — вот это было, мягко говоря, странно.
Зачем богине быки? А с другой стороны, зачем ей петух? Или вот козлы? Неужто там, где она существует, живности не хватает?
— Это один человек… с просьбой обратился. К матушке. Я лишь помогала. Мне тогда было четырнадцать, и я твердо знала, кем буду.
— А потом?
— Потом повзрослела и перестала знать. Теперь опять вот все поменялось. Наверное… мама ведь не отговаривала, когда я сказала, что поеду учиться, — Линка пошевелила босыми пальцами. — Я видела, что она огорчилась, что не хотела отпускать, но не отговаривала ведь. И даже знаю, почему.
— Почему?
— Потому что теперь я понимаю, что нельзя убивать просто так. Это не работа… и даже курицу. Или петуха вот. Не говоря уже о людях. А ведь они бывают. Дважды в год точно, согласно договору… привозят.
Я сглотнула.
Не уверена, что мне можно знать о таком.
— В этом нет тайны, — успокоила Линка. — Договор древний, но всякий раз новый император его подтверждает. И его указом сюда отправляют… в общем, многие и добровольно идут.
— Добровольно?! — вот уж… не представляю, что должно быть в голове человека, чтобы он добровольно положил свою жизнь на алтарь Мары.
— На самом деле все несколько сложнее. В договоре… я его наизусть знаю, каждое слово. Причем писанное еще на том, мертвом языке, — призналась Линка. — Так вот, если говорить просто, то жертва — это всегда шанс встретиться с Нею.
— С…
— Да.
— И зачем?
— Она смотрит. Она судит. Мама говорит, что некоторые раскаиваются в содеянном и тогда получают прощение. А другие считают себя невиновными, но такие редко встречаются. На её памяти лишь однажды богиня отказалась от жертвы.
— И…
— Этот человек ушел. Просто взял и ушел. Его не останавливали. И потом уже вышел высочайший указ о помиловании. И даже вроде бы второе расследование было, которое доказало, что он и вправду не виновен.
Надо же, оказывается, и так бывает.
А небо на востоке вовсю полыхало. И стало быть, пора прервать этот разговор, пока я не узнала слишком уж много. И пока Линка не пожалела о рассказанном.
— Они знают, что алтарь — это шанс. Крохотный, но шанс. А потому добровольцев хватает. Ну и… есть и свободные, те, кто желают что-то получить в обмен на жизнь.
— Что?
— А что мы хотели получить? — Линка посмотрела на меня, и я… я смутилась.
И вправду, что?
Мести? Справедливости? Чтобы богиня покарала того человека, который обидел Ксюху? Но ведь, наверное, можно было бы и иначе. С другой стороны, и жизнь взамен мы предложили лишь петушиную.
— Я рассказала ей обо всем. И попросила… помочь советом. Но она промолчала. И тут не угадаешь, то ли совета не будет, то ли что-то иное. Но иногда не в силах человеческих дотянуться до горла своего врага.
Линка облизала сухие губы.
— Иногда… мама рассказывала, что, когда она еще была молодой, как я, и ходила под рукой своей матери, тогда появился человек, который потребовал отвести его к алтарю. А уже там сам вскрыл горло. И богиня приняла его жертву. Он умер во мгновение ока, улыбаясь столь счастливо, что впервые матушка испугалась. Мхи поглотили его тело, но она видела, что на лбу этого человека проступил знак подковы. Стало быть, богиня взяла его в свою свиту…
Линка выдохнула и встала, подав мне руку.
— В день же Зимней охоты случилось несчастье с родом… не помню, с каким родом.
Солгала.
Знает.
И, наверное, знает куда больше, чем говорит. Но не скажет. А я не стану спрашивать, ибо такова цена нашей дружбы. Она же дороже этого вот по сути ненужного знания.
— Его не стало. Был особняк. Родовой. Защищенный. Охраняемый. Были хозяева, полагавшие себя сильными магами. Был праздник. В какой-то газетенке тогда написали, будто слышали волчий вой да крики, но потом выдали опровержение. Охрана уцелела, только… они не помнили той ночи. Как и прислуга. И все-то, кто был в доме, и остался жив. Богиня справедлива. Она забрала жизни магов, и их жен, и тех детей, чей возраст превысил четырнадцать лет.
— Почему?
— Договор старый. И нормы возрастные тогда несколько иными были, но… это редкость, Маруся. О таком записывают в книгах.
— А… в чем еще записывают в ваших книгах?
— Обо всем.
Мы шли по тропе, по росным травам, и я сняла кроссовки, чтобы не промочить. Да и не нужна сейчас обувь. Земля просыпается, поет, и сила колобродит по рассветному лугу. И в этой силе живой искупаться бы. Я зачерпнула рос, протянув их Линке.
— Умойся.
И сорвала бессмертник, как только пророс он на этом лугу? А к нему подмаренника цепкую веточку, и еще клевера, белый и луговой. Незабудок хрупких. Венок складывался сам собою. Это даже не ведьмовство, это так, чтобы призраки отступили, и печали, и тоска сердечная.
— Спасибо.
— В основном пишут, кого и когда приносили в жертву. Какие получали просьбы. И были ли ответы на эти просьбы, — Линка остановилась и жалобно спросила: — А можно я с тобой пойду?
— Куда?
— Да… к этим твоим. Могу картошку чистить. Что-то… просто не хочется домой. Понимаешь?
Я кивнула.
Понимаю.
— Можно. Картошка — дело серьезное.
Линка поправила венок и, раскинув руки, крутанулась.
— Хорошо-то как… только петуха жаль. С другой стороны, матушка говорит, что плоха та жрица, которая не понимает истинной ценности приносимого дара.
Лица коснулся теплый ветер.
Потянул за ленту в растрепавшейся косе.
— Но вообще пишут много чего… тебе что-то конкретное нужно?
— Да, — согласилась я. — Если… твоя матушка позволит.
Вот мнится мне, что выброс темной силы и многодневная буря, оставившая после себя кучу мертвой живности, событие в достаточной мере серьезное, чтобы в хрониках жриц нашлось для него место.