Глава 26 Где родовая честь сталкивается с деревенской непосредственностью
Нельзя доверять женщине, которая не скрывает свой возраст. Такая женщина не постесняется сказать всё что угодно.
На заросшей грязью машине, которую-таки удалось выдернуть из болота, сидел петух. Тот самый голосистый, донельзя доставший Красноцветова. И теперь петух устроился на крыше его «Мерса», откуда поглядывал окрест с чувством собственного превосходства.
— Поцарапаешь — шею сверну, — доверительно сказал Красноцветов.
Петух встрепенулся, раззявил клюв и огласил окрестности громким кукареканьем. Затем отряхнулся, распушивши какое-то совсем уж неестественного окрасу оперение. Вот сколько Красноцветов ни пытался, не мог припомнить, чтобы в нормальной деревне были этакие, красно-желтые петухи.
Он обошел машину, пытаясь понять, она вообще подлежит реставрации или проще новую купить? Грязь уже успела обсохнуть на солнышке, и теперь бока «Мерса» покрывала толстая корка серой коросты. Из неё торчали веточки и листья, куски мха и чего-то еще, вовсе уж неопределимого.
— Помыть надо, — задумчиво произнесла Ксения, — а то потом схватится, так вовсе тяжко будет.
Мыть стали тут же.
Правда, пришлось воду тащить из колодца, ибо шланг-то имелся, да вот напряжение в нем было слабым, и вода лилась, но по капельке.
— Лето, — сказала Калина, будто это что-то да объясняла. А видя, что Олег не понимает, добавила. — Люди поливают огороды. Сушь уже который день стоит. Ксюха, долго еще продержится?
Ксения, устроившаяся на заборе, — вот такой женщине не забор надобен, а кресло мягкое, чтоб с высокой спинкой, как трон царице. Кому другому он бы сказал.
И кресло купил бы.
И еще украшений всяких, а тут… глянул, и слова в горле застряли будто бы.
— Пока дождя не чую, — сказала Ксения. — Может, через недельку?
— Клубника горит, да и огурцы тоже. Мамка сказала, что цвет весь осыпается, хотя поливаем, — вздохнула Калина, и печаль в голосе её была непритворною. — Поливать вообще намаешься…
Честно говоря, слабо представлял себе Олег эту женщину, огурцы поливающей. Тем более что воду и вправду пришлось поднимать из колодца.
— Станция тут старая, и башня водонапорная, наверное, лет шестьдесят уж как стоит. Вот и давление никакое. Не хватает её на всех, — Калина опустила ведро в колодец, а потом налегла на ручку всем своим весом. Вот… бестолочь.
— Дай, — ручку Олег перехватил.
Нечего тут.
Проворачивалась та с протяжным скрипом. Цепь дрожала от натуги, а ведро медленно ползло вверх. Из дыры колодца тянуло прохладой, и слышно было, как плещется там, глубоко внизу, вода.
— А вы жаловаться пробовали? — поинтересовался он для поддержания беседы. — Или петицию писать, чтобы станцию обновили.
— Пробовали, — ответила Ксения, которая на заборе сидела, ножкой покачивая. И ножка эта донельзя мешала на деле сосредоточиться.
Ответственном.
Если он ведро упустит, смеху не оберется. Всю жизнь потом…
— А петиции каждый год шлем, только ответ один, мол, денег в бюджете нет, ремонт запланирован и непременно состоится, но вот когда, не известно.
— Понятно.
Нет, Красноцветову не должно бы быть дела ни до станции этой, ни вовсе до Лопушков с их проблемами. Он… он, если подумать, сделал, что хотел.
Приехал вот.
Встретился с Калиной.
Поговорил и даже выяснил все, что хотел. Самое время вернуться. Распрощаться с деревенькою этой, дать напоследок пинка петуху, да пожелать им всем тут счастья.
Вместо этого Олег ухватился за скользкую ручку. От воды пахло свежестью, и он не удержался, приник, отхлебнул, сколько мог.
Леденющая.
— Осторожно! — Калина покачала головой. — Там же родники подземные, она и в жару стылые. Застудишься, лечи тебя потом.
— Не застудится, — сказала Ксения и подошла к ведру.
К Олегу.
Подошла и остановилась, в самые глаза заглянув.
— Умойся, — велела.
И Олег зачерпнул этой ледяной воды, от которой пальцы немели. А потом еще и еще. Она стекала по лицу, по волосам, пробивалась тонкими струйками за шиворот. Она лизала спину, опаляла живот и грудь, но он продолжал умываться.
Отмываться.
Буквально чувствуя, как стирается слой за слоем… что?
Он остановился, лишь когда ведро опустело.
— Что? — Ксения повела плечом. — Тоже грязь. Старая, заскорузлая. Надо было убрать, пока намертво не пристала.
И на Калину поглядела так, со скрытым смыслом.
— А теперь? — поинтересовалась Калина.
— Теперь… отошла. Почти вся. Но как дальше, тут пусть сам думает, — глаза Ксении сделались темны, что два колодца. И глядеться в них было страшно, большею частью от того, что он точно знал — теперь его видят.
Видят таким, каков он, Олег, есть.
Со всеми мыслями и желаниями, с грехами, грешками и той самой грязью, о которой он волею собственной забыл, а она не забылась.
Не исчезла.
И… было стыдно.
— Чего замер? — Калина ткнула кулаком в плечо. — Воду доставай. Или машину мыть передумал?
Олег мотнул головой.
Не передумывал, и ведро вновь скользнуло в колодец. Зазвенела цепь, закрутилась ручка, получив свободу. И заорал во весь дурной свой голос петух.
— Тише ты, оглашенный, — шикнула Ксения. — Ишь… верно, скоро заполыхает.
— Ага, — Калина кивнула. — Как пить дать… надо тетку упредить, а то будет, как в прошлый раз. Помнишь? Курятник начисто отстраивать пришлось.
Верещагина поймала меня под вечер, аккурат после ужина. Я только и успела, что посуду собрать да замочить в тазу. Еще подумала, что надо бы как-то вопрос с водой решить, поскольку бочка, из которой я её, собственно, и брала, практически опустела. А таскать воду самой… сомневаюсь, что входит это в мои обязанности.
Да и до речки далековато. Если с грузом.
Вот над этим важным вопросом я и раздумывала, точнее, над тем, как бы озвучить проблему, чтобы не выглядело это совсем уж наглостью, когда появилась Оленька. Она заглянула под тент, натянутый над полевою кухней, и, увидевши меня, скрестила руки на груди. Нахмурилась. И ножкой топнула.
— Ты! — сказала она.
— Я, — честно призналась я, подхвативши сковородку. На ней я лук жарила, а потому была сковородка несколько жирною, а еще приятно увесистой. Я-то, конечно, нападать не собиралась, но что-то вот подсказывало, что разговор у нас пойдет совсем даже не мирный.
— Как ты мне надоела! — Верещагина закатила глаза.
И я тоже посмотрела.
Тент. Обыкновенный. Поставили его остов от палатки, правда, неполный, а потому тент поднимался с одной стороны, оставляя три других открытыми. Привязывали его хорошо, да и остов крепили с душой, но все одно конструкция в целом получилась донельзя хлипкою.
Говоря по правде, без этакой защиты я себя спокойнее чувствовала.
— Ты, — Верещагина, осознав, что зритель ныне пошел на диво неблагодарный и к тонким намекам не восприимчивый, вытянула руку и пальцем в меня тыкнула. А еще дворянка, называется! — Убирайся!
— Сейчас посуду помою и уберусь, — я решила быть миролюбивой.
— Немедленно!
— Сама посуду помоешь?
Она ножкой топнула.
— Насовсем!
— То есть, ты передумала и готовить тоже сама будешь? — почему-то происходящее начало доставлять мне удовольствие. Ишь, вспыхнула. А я, между прочим, серьезно. Уйти-то не сложно, но кто всех завтраком кормить станет?
Это я и спросила.
— Найдется кому! — на щеках Оленьки вспыхнули алые пятна. — А ты… ты…
— Я?
Она сделала шаг и едва не упала, споткнувшись о котел. Котел, к слову, явно предназначался для экспедиций куда больших, чем нынешняя, ибо вмещал в себя литров этак двадцать. Но притом внешний вид его свидетельствовал о жизни непростой, полной испытаний и невзгод. Я понятия не имею, зачем его Важен приволок. А поймать треклятого ирбиса, чтобы уволок обратно, не выходило.
На ужине он присутствовал, а после взял и исчез, будто не бывало.
Оленька брезгливо скривилась и отступила. А после тряхнула копной светлых волос и иным, куда более спокойным, тоном произнесла:
— Ты ведь не такая дура… Маруся, верно? На редкость плебейское имя, но тебе подходит… Маруся из деревни Лопушки…
А вот это уже обидно.
— С другой стороны, конечно, печально осознавать, что у тебя-то и выбора не было. Не мы решаем, где и кем родиться. Знать, крепко нагрешила душа твоя, — губы Оленьки дрогнули. — Но ты ведь знаешь, что судьбу свою следует принимать со смирением. Кому-то блистать, кому-то…
Взгляд её скользнул по кухне.
— …котлы чистить. Или надеешься, что будет, как в сказке?
— В какой? — что-то веселья поубавилось. Я покрепче стиснула рукоять сковородки.
— В любой… прекрасный принц женится на простушке и делает её принцессой. Но сказки, дорогая, это лишь сказки. Даже если на тебе вдруг принц женится, то принцессой тебе не быть. Ты так и останешься Марусей из деревни Лопушки.
— И? — вот она всерьез думает, что меня этим обидеть можно?
Нет, раньше я бы, безусловно, обиделась. И рыдала бы потом в подушку. И до утра искала бы слова, чтобы ответить, чтобы резко и хлестко. Теперь же, как ни странно, ощутила полное спокойствие.
Абсолютно несвойственное мне спокойствие.
— И… что тут скажешь… он не женится. Да, Николай тебе симпатизирует, это видно невооруженным глазом, но он взрослый человек и понимает, что там, где есть долг, нет места симпатиям.
Она вздохнула с притворной печалью.
— Так что, дорогая моя Маруся, все, что тебя ждет, — милый романчик и разбитое сердце, а еще пустые надежды. Подумай, надо ли оно тебе?
— А тебе?
— Мне? Мне позволили приглядеться к будущему супругу. Оценить его, так сказать, в естественной среде обитания.
— И как?
— Неплох, но со вкусом беда. Ничего, это мы потом поправим…
Будущему супругу, стало быть. Конечно. У Оленьки Верещагиной не может быть просто романов. Только серьезные. С прицелом на будущее и договорным обеспечением между родами. А я… я… Маруся из Лопушков. На мою долю если что и придется…
— Шла бы ты, — сказала я, пытаясь подавить клокочущую внутри ярость. — А то ведь кухня место такое…
— Какое?
— Опасное, — я сунула сковородку к грязной посуде. — Мало ли что приключиться может.
— Ты мне угрожаешь? — а вот теперь Оленька вполне искренне удивилась. В её чудесном мире никто и никогда ей не угрожал.
— Просто… предупреждаю. Кухня — не место для высоких особ. И высоких отношений. Тут ведь все по-простому…
Желание сделать пакость крепло.
— …по-деревенски.
Но я его подавила.
Это… слишком по-детски. Да и вообще не знаю, с чего она взяла, будто у меня роман. С того, что мы в кафе обедали? Но…
Не важно.
Что бы она там себе ни придумала, переубедить Верещагину не выйдет. Да и не хочу я переубеждать. И вообще… да пошла она лесом!
Пожелала искренне, от души, и стало даже как-то легче.
— Что ж, — я вытерла руки полотенцем. — А и вправду, знаешь… деревенская я, городским премудростям не обученная. Красть вот не умею…
Верещагина полыхнула алым цветом.
— …наверное, потому как умение это — ну очень родовое. Небось, изрядно славы прибавило…
Она открыла рот.
Зашипела.
— Даже интересно стало, наследное или так, приобретенное?
— Ты… ты… ничего не докажешь, — она вдруг оказалась рядом. — Слышишь? А вздумаешь болтать…
— Не вздумаю, успокойся. Куда мне, деревенской, против городских-то адвокатов? Но ведь дело даже не в этом, — я глядела на Верещагину и думала, что вот было же время, когда я ей завидовала. Искренне так. И тому, до чего хороша она собой. И тому, как легко ей все давалось.
И…
А теперь не завидую. Поумнела, что ли?
— Но ведь дело не в том, что и как думают остальные… хотя и они-то… слышала народную мудрость? На чужой роток не накинешь платок…
Из горла Верещагиной донесся клекот.
— Поэтому будь уверена, обсуждают. И тебя, и семейку твою, и… и будут обсуждать долго. А главное, что ты сама знаешь правду. От себя-то не спрячешься.
Она отшатнулась.
Попятилась.
— Ведьма!
— Ага, и справка имеется, — согласилась я. На душе вдруг стало спокойно-спокойно. И даже благостно. В конце концов, я-то дурного не делала.
А что до других, то пусть эти другие сами за себя думают.
— Ты… ты еще пожалеешь! — Верещагина сжала кулачки, и подумалось, что вот-вот она бросится, но нет, то ли умнее оказалась, то ли трусливее. — Пожалеешь… да я… я тебя сгною! Я сделаю так, что тебе и в коровнике работы не найдется… ты…
— Знаешь, а и вправду измельчали рода, — я плюхнула в ведро моющего средства. — Боярская дочь с кухаркой воюет… вот предки-то радуются.
Сдавленно пискнув, Верещагина попятилась, а после вовсе бросилась прочь. Надо же, какие они, городские, нежные…