Глава 36 Где речь идет об опасных женщинах
Прежде чем диагностировать у себя депрессию и заниженную самооценку, убедитесь, что вы не окружены идиотами.
Беломир Бестужев к женщинам относился с некоторой долей подозрительности. Особенно к таким вот, чересчур красивым, которым самое место на подиумах, а они в деревне подвизаются.
Сарафанчики надевают.
Волосы в хвост собирают, будто бы так и надобно. Но сами-то знают, что хороши. Точно знают.
Вот конкретно эта знала наверняка.
А еще ей что-то понадобилось от Беломира, иначе с чего бы она ждала его. И главное, тени сомнения не возникло, что ждала. Присела вот на травке, веночек плетет, песню напевает, но взгляд её нет-нет и поднимается на тропу. И главное, место выбрала удачно, так, что и тропа видна, и лес. Не пройдешь к усадьбе незамеченным.
Он-то, в принципе, и не собирался, но… привычка — дело такое.
— Выходи, — сказала Калина, увязывая тонкий стебелек незабудки среди прочих. — Я тебя слышу.
— Это вряд ли, — Беломир выступил из сотворенной тени.
— Не ушами. Силу твою. Тебе, к слову, не говорили, что обращаться к ней пореже следует. В твоем-то состоянии?
И глянула снизу вверх так, что взглядом полоснула. Будь он помоложе, отступил бы. Но нет, устоял, голову склонил в притворном покаянии.
— Говорили, — и поклон отвесил. — Да только смысл? Сколько веревочке ни виться, а все одно…
— Ты поэтому женщин избегаешь? — она венок замкнула, перекинула длинную травинку, увязывая цветочную петлю воедино.
— Гм, мне казалось, что мы не настолько хорошо знакомы, чтобы обсуждать подобные вещи.
Не то чтобы Беломир смутился. Для этого все-таки нужно чуть больше неудобного вопроса и излишне любопытной девицы.
— Не знаю. Ты ведь в наши дела нос суешь. Зачем к богине приходил?
— Жрица?
— Еще нет, — она покачала головой и венок примерила, но тот оказался слишком велик, соскользнул на плечи душистым воротником. Калина его сняла и протянула. — Тебе хорошо будет. А жрицей пока матушка моя… надобно вас познакомить.
По спине пробежал холодок.
— Но я заглядываю… на осенние костры, пожалуй, и поделюсь своей кровью. А там будет, что будет, — сказано это было с печалью.
И…
…определенно, не стоило верить красивым женщинам.
— Она велела тебя найти.
— Матушка?
Калина покачала головой, и холодок стал ощутимей.
— Будто у меня иных забот нет. Мне в другом месте быть бы, но иногда отказать… невозможно, — она слегка поморщилась. — Ты пришел. И ушел. Ничего не оставил. Нехорошо это. Невежливо.
— Мне… жаль, — вполне искренне сказал Беломир, а ему протянули руку и попросили:
— Помоги подняться, ноги затекли. Устала я тут сидеть. Где был? Еле дождалась.
Вот ведь, и знакомы-то всего ничего, а она уже с вопросами. Но Беломир хмыкнул:
— В город ездил. Нужно было со старым другом встретиться. Отдать кое-что.
— Кровь Марусину?
— А…
— Она жаловалась, что пол-литра сцедил.
— Да там и ста миллилитров не будет! — возмутился Беломир. Вот… женщины.
— Может, и так…
— Слушай, а тебя в принципе ничего не смущает?
— А что должно? — она разминала ноги.
— Ну… как бы… ночь на дворе. И темень. А ты сидишь тут, веночки плетешь.
— Надо же чем-то себя занять, — пожала плечами Калина. — А что ночь, так… самое время. Идем.
И за руку потянула. Мелькнула мыслишка, что ничем хорошим этот поход не закончится. И надо бы отказаться вежливо. Но что-то подсказывало, что не позволят.
— Или боишься?
— Боюсь, — Беломир не сделал ни шага. — Я взрослый адекватный человек. Я боюсь идти ночью к жертвенному камню темной богини.
— Думаешь, сердце вырежу?
— А не вырежешь?
— Ну… — Калина ненадолго задумалась. — Если такова будет её воля, то, возможно, и вырежу.
— Вот-вот, — Беломир прижал руку к груди. — Понимаешь… как бы тебе объяснить. Я еще пожить хотел бы. Наверное. Честно… сам не знаю.
— Запутался?
— Есть немного.
— Она поможет. И… нет, твоя смерть ей без надобности. Но в тебе есть то, что ей нужно.
— Как-то вот… только не обижайся, но звучит это не слишком обнадеживающе.
— Я не обижаюсь. Но… — Калина склонила голову. — Это надо тебе. Не ей. Древняя тьма тебя сожрет.
Беломир хмыкнул. Надо же… как просто. Древняя тьма. Никаких негативных энергетических потоков, локальных аномалий саркомоподобного типа развития и прочей научной лабуды, которой умники пытались прикрыть очевидное: они понятия не имели, что происходило с Беломиром.
И как это остановить.
И вообще…
— Древняя тьма — хороший аргумент.
— Ты долго её носишь, — Калина подхватила его под руку, и жест этот получился до крайности хозяйским.
— Да уж прилично.
— Устал?
— Есть немного.
— Ты сильный. Другого кого сожрала бы.
— И меня сожрет, — особых иллюзий Беломир не испытывал. Впрочем, как и страха. Он свое отбоялся. А умирать не страшно, только бы еще Наташку вытащить.
И племяша найти.
Или племянницу.
А здесь… здесь не обойтись без помощи. В сельсовете зарегистрировано две дюжины детишек потенциально подходящего возраста.
Глянуть бы на них.
Свою кровь Беломир почует, с тьмою ли древней или без неё, но… дальше-то что? Может, от непонимания и медлил. Ведь, если подумать, живет себе где-то женщина. Хорошо или плохо, но как-то ведь живет. А тут он со своим признанием.
И отец следом.
С него ведь станется, получив новую надежду рода, прибрать её к рукам. Особенно если мальчишка… одаренный мальчишка. И… и обманываться не стоит. За Беломиром приглядывают точно так же, как и за Николаем. А стало быть, любой неосторожный поступок может боком выплыть.
Сашка не зря семью прятал.
И теперь Беломир не был уверен, стоит ли её искать.
Шли… молча. Будущая жрица задумалась о чем-то вечном и глубоком, что, впрочем, не помешало ей напялить венок на голову Беломира. Он как-то сразу и проникся, вспомнив, что в древности жертвы богам украшали.
Давешняя поляна открылась с другой стороны. И главное, Беломир точно помнил, что добраться до нее не так и просто, а вот поди ж ты, только до лесу дошли, и вот нате вам, поляна.
Мох в лунном свете кажется черным.
Камень белым.
И кости из мха выглядывают, серебрятся. Красиво. По-своему.
— Иди, — Калина руку выпустила и к камню подтолкнула.
— И… делать-то что?
— Не знаю. Сам придумай.
Придумай? Да он с детства фантазией не отличался. А тут богиня… и что она говорила? Пришел и ушел. Не поздоровался, подарка не оставил.
Невежливо.
А ведь женщина и…
— Доброго дня… то есть, ночи, — сказал Беломир, откашлявшись. Оглянулся на жрицу, которая, присев на коряжину, снова плетением венка занялась.
То ли любила это занятие, то ли посчитала, что одного венка для украшения жертвы будет маловато.
— Прошу простить меня за неучтивость. Я и в мыслях не имел обидеть вас…
…вот как-то глупо со стороны, наверное, выглядит. Стоит он перед камнем навытяжку и разговаривает в пустоту. И главное, пустота эта ощущается.
А камень…
Камень белый, что из молока отлитый, и гладкий такой, и тянет прикоснуться… и… надо что-то подарить. А вот что? В карманах карамельки треклятые и только-то… карамелькой богиню угощать как-то совсем не комильфо, но рука сама тянется, сыплет все, что есть, вместе с крошками и мятым талончиком, завалявшимся невесть с каких времен.
Нелепые подношения касаются камня, чтобы исчезнуть.
А Беломира обдает горячею волной, с ног до головы. И дышать становится невозможно, а то темное, спеленутое зельями целительскими, приглушенное, но живое, вдруг вскидывается навстречу. И боль пронзает тело, корежит, сбивая с ног.
Он упал бы.
И упал.
Только руки выставил в последний миг. И камень сам нырнул под ладони. Беломир лишь успел удивиться тому, до чего тот был горячим.
И твердым.
А из горла, из носа хлынула кровь. Кровь, кажется, именно то, что нужно, а не эти вот… карамельки. Успел подумать и…
…снов он не видел. Давно.
И теперь понял, что это совсем не сон даже. Это по-настоящему. И что сном, пожалуй, было все то, что происходило после того, как Беломира убили.
А его убили.
Они шли.
Долго.
Наверное, в объективном времени не очень, но там, в серых песках казалось, что они вечность уже бредут. И в уши вновь ударил крик Сереги, которого утянули в круговерть тьмы. А она вдруг взглянула на Беломира сотнями глаз.
Разглядывая.
Запоминая.
— Нет уж, — сказал он, облизав пересохшие губы. — Хрен вам, а не… я так просто не дамся.
Маг он или так, погулять вышел?
Правда, сила отзывалась слабо, придавленная темной бурей. Да что сила, каждый вздох давался с трудом.
— Хрен… вам.
Он вдохнул так глубоко, как только мог, давясь песком и черной силой. Едва не закашлялся.
Не успел.
Буря улеглась, отползла, открывая дорогу мертвецам. И те брели, ковыляли навстречу, не спеша, точно зная, что никуда-то Беломир не денется.
Он и не собирался.
…надо же, а ему казалось, что ничего-то не помнит. Это все разум хитрит, норовит спастись от безумия. Спрятал память. А теперь распахнул, что гостеприимный хозяин сундуки. Мол, бери, пользуйся.
Беломир вскинул руки.
Пальцы сами собой сложились родовым знаком, а клинок врезался в бедро. Правильно, наставник говорил, что нельзя быстро, что кровь должна идти, но не опустошить тело во мгновение ока, ибо тогда волшба будет слабой.
Мертвецы завыли. А вокруг Беломира заклубилось облако стужи.
Снег был холодным.
Буря…
…Сашка вот тоже вызвал, разменяв всего себя на ледяную стену, ту самую, что встретила удар тьмы. Встретила и выдержала. А следом и другие. Род — это не просто имя. Это сила, которую получаешь в дар от предков, а с нею и право воззвать к этому дару.
Бестужевы взывали дважды.
Но жизнь заплатили лишь одну. Почему?
Он вдруг очнулся, поняв, что стоит перед белым камнем на коленях, и его выворачивает, то ли кровью, то ли той тьмой, что поселилась внутри. Главное, рвало долго и со смаком, и рвота исчезала точно так же, как до того исчезли ириски и кровь.
И…
Все-таки…
Почему он выжил?
Чья-то теплая ладонь легла на затылок, успокаивая. И Беломир опять отключился. Да уж… предчувствия не обманули. Нельзя верить красивым женщинам. Особенно если они жрицы злой богини.
Дед позвонил ближе к полуночи, когда Николай и придремал уже, здраво рассудив, что здоровый сон — вещь необходимая. Где-то там, на грани сна и яви, ухала сова, жалобно плакал козодой, да и вовсе мир наполнялся привычными ночными звуками.
Николай слушал.
И дремал.
А потом зазвонил телефон, разрушая хрупкое равновесие.
— Да, — сказал Николай, сожалея, что уснуть-таки не удалось.
— Доброго вечера, дорогой внук, — церемонно произнес дед.
Стоило услышать скрипучий этот голос, как остатки сна слетели, а глубоко в душе появилось нехорошее такое предчувствие.
Николай сел.
И подавил зевок.
— Доброго, — сказал он, испытывая лишь глухое раздражение.
— Весьма рад слышать…
— Дед, что нужно?
Он буквально видел, как скривился старик.
— Дурно тебя Наташка воспитала, — не удержался Бестужев-старший.
— Да нормально, — второй зевок подавить не удалось. — Просто… время позднее. И думаю, если звонишь, то что-то да случилось. Такой занятой человек, как ты, дедушка, не стал бы тревожить в столь поздний час по пустякам.
Получилось как-то… двусмысленно, что ли.
В трубке же раздалось сопение деда. А ведь сколько ему? Не молод, конечно, но и не сказать, чтобы удручающе стар. Маги живут дольше обычных людей, особенно те, кто имеет возможность обращаться за помощью к целителям.
Дед имеет.
Он регулярно появляется во дворце, и ни одного-то заседания Совета не пропустил. И там уже, под золочеными сводами, Бестужев удивительным образом преображается, словно все годы и горести остаются где-то за воротами императорского дворца.
— Случилось, — произнес дед этак, со смыслом. — Расскажи-ка, внучок, чем ты таким прелюбопытным занимаешься?
— Да вот… аномалию изучаю.
— Какую?
— А тебе зачем?
— Любопытно.
— Дед, — Николаев выбрался из палатки и полной грудью вдохнул теплый ночной воздух. Пахло… пахло застоялою водой и тьмою, но этот, последний аромат, кажется, чувствовал лишь он. — Не финти. Говори уже прямо, что тебе надо.
— Беломир объявился?
— Да.
— И как?
— А как надо?!
— Коля!
— Я уже третий десяток как Коля, — огрызнулся Николай. — Нормально. Жив. Бодр. Передает привет…
Дед фыркнул.
…а ведь он многое знает, о том, чего не найти в архивах, даже если архивы эти — императорские, тем паче последние особенно пострадали во время войны, а до войны смута приключилась, до нее же — еще одна война. И… многое сгорело.
Утрачено.
Или сокрыто от посторонних глаз.
— Скажи, дедушка, — Николай выдавил это слово из себя. — А с чего ты вдруг таким интересом к науке проникся? Или не к науке?
— Мир чем занимается?
— Да ничем. Бродит по округе, комарье цепляет, девкам головы дурит.
— Девкам? — подобрался дед.
— Не в том смысле, он просто… — Николай махнул, не зная, как подобрать правильное слово. — Дурит и только.
— И как? Глянулась какая?
— Ему?
— Тебе.
Вопрос заставил насторожиться.
— Дед, а дед… — Николай пнул кочку. — Ты ж, верно, сам все знаешь… донесли? Или твой… как его… отправил бродить окрест?
Дед крякнул.
— Скажи, пусть уж приходит, нечего ему по лесу шариться, местные и без того нервничают. Еще пальнет кто с дури…
— Ничего, выдюжит, — отрицать очевидное дед не стал.
— И все одно. Пусть уж придет. Глядишь, и пригодится сила его.
— Нашли, стало быть?
— Практически, — Николай покрутил головой, но было тихо. Стояли темными горбами палатки, и разглядеть, есть ли кто в них, не представлялось возможным.
…он надеялся, что Верещагина, куда бы она ни ушла, вернулась-таки.
Обижена.
И делает вид, будто знать не знает Николая. Оно и к лучшему, но уходить в лес…
…может, стоит заглянуть?
— Рассказывай, — велел Николай. — Что знаешь.
И поддел:
— Если, конечно, знаешь, а не так…
— Обмен?
— На что?
— Я тебе про камни проклятые, а ты мне про то, кого тут Мир сыскал.
— А кого должен?
— Решайся, — дед пропустил вопрос мимо ушей. — Я ведь многое знаю, внучок… и знанием поделиться могу. Не один ты в нашем роду с темной силой был, оно-то верно, что Бестужевы большей частью стужей повелевают, но и некроманты водились… особенно один наш предок отличился. Был любимым учеником Якова Брюса, коль слышал про такого.
— Слышал, — признался Николай, уставившись на палатку. — Как не слышать.
— Вот…
И дед замолчал, позволяя Николаю самому сделать выводы. Вот же… интересно, что ему от дядюшки понадобилось. Да и… ото всех.
— Знаешь, а ведь они от тебя уйдут, — сказал Николай.
— Кто?
— Сестры. И мама. И я тоже. Беломир уже ушел. Ему недолго осталось. Ты знаешь?
В трубке раздался протяжный хрип.
— И с кем ты тогда останешься? Деньги, власть… деньги и власть. Надеюсь, этого тебе хватит, чтобы счастливым быть, — Николай медленно обходил палатку полукругом.
— Да что ты, мальчишка… понимаешь!
— Ничего, наверное. И понимать не хочу. Не хочу становиться наследником древнего и уважаемого рода, если после этого я стану собственностью этого рода. Не хочу жениться на подходящей женщине, которая родит правильных детей. Не хочу выдавать сестер замуж опять же за людей нужных. А потом смотреть, как они несчастны…
— Думаешь, за ненужными будут счастливы?
— Может, и нет. Но это будет их выбор, дед. Их жизнь. Не твоя. И ты, допускаю, умнее, опытнее, видишь то, чего не видим мы, но… это ты видишь. А мы просто хотим жить. Понимаешь?
— Такая же бестолочь, как твоя мамаша…
— А за маму я и в морду дать могу, — Николай поднял шишку и подбросил на ладони. — Все идет к тому, что тебе надо решить, чего ты хочешь, семьи или власти.
— А ты?
— Я уже сказал. Что до предложения… спасибо за подсказку. Доносить на дядю я не стану, не знаю, что там у вас приключилось, но разбирайтесь сами. Позвони ему. Поговори. И… может, он тебе поверит. Хотя не факт. По-моему, он считает, что ты и с того света нами управлять станешь.
Теперь в трубке раздался хриплый смешок.
— Может, и стану.
— Обойдешься. Я в конце концов, некромант. С живыми у меня, может, и не очень получается, а вот с мертвецом как-нибудь да разберусь.
— Наглый ты.
— Какой уж есть. Сам же говорил, кровь дурная…
— Наша, Бестужевская… — дед уже откровенно хохотнул. — Может, и вправду стоило породу поправить…
И замолчал.
Тишина длилась долго. Николай успел отметить, что в лагере как-то совсем уж… безлюдно.
Спят они?
Или…
— Ладно… я кой-чего велю поднять. Глянешь, и сыщется полезное.
— Спасибо.
— И мамке своей передай, чтоб не дергалась. Ишь, удумала девок за границу слать! Там один разврат и попрание традиций. Пущай тут учатся, хоть под присмотром будут. И да, скажи, что переговорю, не будут им ничего-то супротив чинить, но пусть только попробуют имя Бестужевых опозорить! Лично в библиотеке запру и не выпущу, пока наизусть не выучат!
— Что? — уточнил Николай.
— А все! Взяли тут волю… и девка твоя мне не нравится. Вона, Верещагина славная какая, и жена из нее получилась бы приличная, он же ж ведьму какую-то отыскал… кому сказать… из Лопушков… ведьму…
Николай почти увидел, как дед укоризненно качает головой.
— И эти тоже… от деда родного и за границу… никакого порядку!
Николай хмыкнул.
И неожиданно сказал:
— Звони… иногда. Наверное.
— Позвоню.
Дед вновь замолчал, на сей раз ненадолго.
— А про Мира ты…
— Серьезно. Он под тьмой ходит. Внутри та, да и вообще… с ним давно уж неладно. Не так. Но ты сам поговори. Просто поговори. Как с сыном.
Дед только крякнул.
И отключился.
Даже спокойной ночи не пожелал, вот ведь… а сам про традиции.