Глава 49 Где добро оказывается в несколько затруднительном положении
Любовь делает человека чище. Во всяком случае заставляет мыться, бриться и иногда менять носки.
Оленька добрела-таки до конца коридора, чтобы упереться в стену. От злости она и ногой топнула. Потом спохватилась: вдруг да это топанье услышат? Но нет, там, на той стороне, было тихо.
Относительно.
Кто-то стонал.
Кто-то возился, но разглядеть, кто именно, не получалось. Вот если бы залу обойти… если подумать, то почему бы и нет? Кто бы ни обустроил храм, он вряд ли ограничился б одним коридором, а значит…
Она решительно развернулась и, закинув секиру на плечо, зашагала к началу. А выбравшись в главный коридор — Оленька решила называть его именно так, — огляделась. Так и есть, вон еще один ход виднеется, левее первого. И к нему она устремилась.
Не зря.
Здесь было темно.
Нет, свет пробивался сквозь знакомые уже дыры, но слабо, ибо источник его находился на другом краю пещеры. Однако…
Кто-то сопел.
Ворочался.
Ворчал.
Кто?
— Тихо, — рявкнул кто-то и так, что Оленька отшатнулась от отверстия. Ну и замерла. На всякий случай. — Ишь…
— Не ори, — ответили ему.
— Господин…
— Господин велел, чтобы был порядок. А тут он и есть. Не видишь, спят все. А от твоего ора, глядишь, просыпаться начнут. Тогда-то господин и спросит, какого тебе не молчалось.
И снова воцарилась тишина.
Значит… значит, Синюхин с Потемкиным здесь не одни. И логично ведь. Синюхин вряд ли сумел бы с кем-то справиться, стало быть… сколько их?
И оружие наверняка есть.
Огнестрельное.
А у неё древний доспех и еще секира.
— Верещагина, — вдруг раздалось из дыры. — Ты тут?
— Тут, — ответила Оленька, чувствуя, как сердце падает куда-то в желудок. Или это просто от голода? Нет, раньше ей случалось разгрузочные дни устраивать, но этот как-то подзатянулся. — Важен?
— Узнала.
— Да… и… что?
— Синюхин… — Важен добавил пару слов, наглядно демонстрируя, что именно думает о Синюхине. — Позвал… говорит, сбой какой-то… я пошел. И вот.
— И вот.
— А ты…
— Я в лесу заблудилась, — призналась Оленька. — А тут…
— Люди. Не сказать, чтобы много. Не понимаю, что делать с ними собираются.
Вот тут Оленька уже могла помочь:
— В жертву принесут.
Сказала и испугалась: вдруг да Важен от такой новости распереживается? Внимание привлечет. Или вовсе расскажет, что…
— Тише, — спокойно ответил Важен. — Не дергайся.
— Я…
— Запах у тебя изменился.
Запах?! Боги, о нем Оленька и не подумала. А если кто-то…
— Оборотни все здесь. Под зельем каким-то. Мне его тоже дали, но на меня оно не особо действует, — Важен завозился. — Ты… можешь освободить?
— Как?
— Ты ж ведьма! Сплети разрыв-чары, чтоб цепи снять… или хотя бы их ото сна? Тут много… по ходу весь молодняк попал. Вот ведь…
И опять добавил пару слов, которые нельзя произносить.
— Я… я попробую! — признаваться в том, что она не ведьма, а одно недоразумение, Оленьке не хотелось категорически.
Но и врать нехорошо.
Не в такой ситуации.
— Попробуй. Погоди… сейчас пройдут.
Шаги Оленька услышала, что называется, кожей. И замерла. Дышать-то перестала, опасаясь, что и дыхание её, само её присутствие тоже будет заметно. А эти… эти прошли. Остановились. Развернулись…
…надо вспоминать.
Они ведь проходили заклятья. Разные. В том числе и те, которые способны разрушать материю… неорганическую. Или органическую? Если руки скованы металлом, тогда понятно, но… какой металл? Там ведь надо на стандартном заклятье учитывать валентность. Или не валентность, а исходную степень окисления? В лабораторных им таблицы давали.
А тут откуда таблицу взять?
И телефон не тянет, в гугле не посмотришь.
Оленька подавила всхлип. Вот… а ведь лабораторную она на отлично сделала. И… и что теперь с этим «отлично»?
…а если не металл, но веревки? Они ведь тоже могут быть разные, органика или синтетика. А органика, та… надо бы анализ предварительный провести. Но что-то подсказывало, что времени на это нет.
— Успокойся, — велела себе Оленька и губу прикусила. — Если… если так не получается, то, может, иначе?
Она ведь ведьма, а значит… ей бы дотянуться до той веревки или металла.
Ей бы…
— Верещагина?
— Тут я.
— Ушли.
— А… ты можешь подняться? — тихо спросила она. — Мне бы коснуться…
— Через стену?
— Тут дырка, но маленькая… палец пролезет. У тебя веревка?
— Железо.
Железо? Это… это и плохо, и хорошо. Железо, оно почти всегда одинаковое, если ты, конечно, не из подгорного народа. С веревками сложнее пришлось бы. На синтетическое волокно чары почти не действуют.
— Тогда… тогда сиди. Я попробую.
Оленька зажмурилась, что было силы. Почему-то зажмуренной думалось легче. Что там из заговоров? На разрыв. Нет, еще разорвет с грохотом, неудобно выйдет.
Она осторожно поставила секиру, которая категорически не желала расставаться с Оленькиными руками.
— Ненадолго. Мне просто освободить надо. Для битвы. А то какая героическая битва без воинов?
Аргумент секира поняла и приняла. Оленька же пошевелила пальцами…
…надо успокоить сердце.
И сосредоточиться.
Выбросить из головы сомнения. И тот факт, что маменька полагает наговоры пустым занятием. Что нужны они лишь тем, кто не способен напрямую оперировать собственной силой.
Оленька не способна.
Пускай.
— Мать сыра земля, ты мать всякому железу… — слова вновь же потекли легко, сами всплывая в памяти, и пальцы зашевелились, выпрядая пряжу из тонких нитей силы. — А ты, железо, поди в мать сыру-землю…
Нити лились.
Нити вились. Нити потянулись к секире.
— Нет, — Оленька остановила их и, смяв в клубок, поднесла его к отверстию в стене. — Туда иди… как рожь на полях зреет, так ржа железо точит…
Она отпустила заклятье и то упало, оплело железные путы, а потом вдруг потянулось, поползло, выпуская гибкие плети, словно побеги.
Мамочки…
— Ну ты… Верещагина, — Важен поднялся и тряхнул гривой. — Даешь… а разбудить их сумеешь?
— Н-не знаю, — Оленька дрожала. Она… она видела сотворенное заговором заклятье, которое никуда-то не делось, не рассыпалось, сожрав Важеновы оковы. Напротив, оно окрепло и… и теперь питалось иным железом, которого в пещере, кажется, имелось изрядно.
И…
И она ошиблась?
Выходит, что так… как остановить? Да и надо ли останавливать?
Олег очнулся, когда его потянули.
Куда?
Зачем?
Он хотел было выругаться, но вовремя себя одернул, заставил расслабиться, даже всхрапнул, что, правда, получилось совершенно случайно.
— Ишь, дрыхнут, — за храп наградили пинком под ребра. — А нам тут возись с ними. Не мог позже?
— Сам знаешь, велено было действовать тихо. А мужик, видно, тертый, глазастый. Как бы бузить не начал.
— Окоротили бы… ты тоже не стой.
— Чего? Я свою работу сделал. Вон… все, кто с метками. А вы таскайте.
Олег подумал, что, если жив останется, самолично этому уроду шею свернет. С метками…
— Может, их того… на всякий случай? — поинтересовался кто-то.
— Чем?
— Ну… не знаю.
— Стяжка есть…
И Олега перевернули на живот. Руки дернули, заломили, и пришлось сделать над собой усилие, чтобы не сопротивляться. Сейчас все одно бесполезно. Дадут прикладом по башке и все, если вовсе… знать бы, во что он ввязался.
И когда.
Что вообще за хрень в этих Лопушках творится? Да чтоб он еще раз без охраны в провинцию сунулся!
Руки стянули и жестко.
— Не передави, — сказал кто-то.
— Да ладно, можно подумать, он жаловаться станет. Если и станет, то богине… чай послушает, — хохотнули в ответ.
И вновь перевернули.
— Что тут творится? — этот голос заставил Олега замереть. Был он холодным. Властным. Так разговаривает человек, который уверен в своей силе. — Почему разгрузка остановлена? И аккуратней, не повредите материал.
Олега подняли.
Понесли куда-то. Не его одного. Он подумал было открыть глаза, но после отказался от идеи. Тот, кто наблюдал за процессом — а человек определенно не ушел, — мог и заметить.
Он был магом.
Теперь Олег это… не видел, скорее ощущал, как и остальных. Именно на ощущениях он и сосредоточился. Вот двое, что несут его. Тот, который держит под мышки, обыкновенный человек, болезный ко всему, будто тьмою тронутый. И тьма эта видится Олегу этакой плесенью. Второй одарен, но силы мало, на самом донышке, а вот плесени, напротив, много. Насквозь ею пророс.
— Куда их?
— На нулевой уровень… сейчас наш их рассортирует в порядке очередности.
Пугало не столько то, что его, Олега Красноцветова, еще недавно полагавшего себя почти неуязвимым, вот так куда-то тащили, сколько то, что тащили не только его.
Людей в машине было…
Инга!
Стоило подумать, и он ощутил её. И не только её. Будто искра в облаке солнечного света укрылась. Облаке теплом, живом. И как Олег прежде не замечал этого тепла?
Проклятье… а ведь за ним приехала! Осталась бы дома, не попала бы. И он дотянулся до этой силы, хотел успокоить, да только едва не задохнулся от жара.
— Дергается, падла, — его уронили и снова пнули.
— Спокойней. Испортите материал, займете его место, — произнес кто-то.
Темный человек.
Вот насквозь темный. И тьма эта испугала бы того, другого Олега, но у нынешнего был свет. И тепло. И… Ксения тут же, рядом лежит.
Живая.
Инга тоже живая… Ирина Владимировна? И она здесь. И та соседка её, которая держит оборот. И, в отличие от прочих, она тоже в сознании.
Конечно. Оборотни ведь немного иначе устроены.
Тише.
Олег не знал, поймут ли его. Он… он вообще плохо понимал, что с ним происходит. Но женщина расслабилась. А до него донеслось лишь укоризненное молчание: мол, сразу было понятно, что чужаки.
С чужаками разговор короткий.
— Кладите его сюда…
Тот же голос. И… не нравится Олегу ни голос этот, ни человек.
— Пойдет в первой партии… носить будете по одному.
— Одежду сымать?
— Мне все равно.
— Да угомонись ты, Пищарь, еще с одежей возиться…
— Мало ли, вдруг да… глянь, девки какие… попользовать бы…
— Смотри, чтоб тебя потом не попользовали.
— Да ладно, магик сейчас того, готовиться уйдет, а туточки никого. Неужели не хочешь?
Олег кулаки сжал, решив, что путы там или нет, но обидеть своих женщин он не позволит. И сквозь полусон донеслось одобрительное ворчание медведицы.
— Угомонись, сказал. Тебе что, самому на алтарь захотелось? Господин не шутил.
— Да… ладно тебе.
Выстрел прозвучал на диво тихо.
— Дали же боги идиота в напарники, — проворчал тот, что остался в живых.
— Что у вас тут творится?
— Да так… естественный отбор.
Тот, другой, хмыкнул.
— Приберись тут потом. А ведь я говорил, что с людьми работать надо, а не набирать кого ни попадя… — это ворчание донеслось уже издали.
Затем раздался вздох.
И такой вот звук, будто кого-то волокли.
— Вот-вот… понаберут кого ни попадя, потом таскай их, — проворчал оставшийся в живых охранник. — Идиоты кругом…
Стало тихо.
Настолько тихо, что Олег услышал, как бьется собственное сердце. Потом подумал, что этому сердцу недолго осталось, что, куда бы их ни притащили, живыми не выбраться.
Что…
…охранник убрался.
И Олег пошевелил пальцами. А хорошо связали. Крепко.
— Сюда ползи, ведьмак, — раздалось со стороны. — Ишь… ир-р-роды!
Олег перекатился, но как-то неудачно, так, что плечо полоснуло болью. Зато получилось на колени встать. И он пополз, опасаясь лишь того, что не успеет.
Успел.
Добрался.
И женщина, почти сменившая обличье, сказала:
— На них не злись. Охрана. Делают, чего велено. За что и поплатятся. В таких делах свидетелей не оставляют.
Темный коготь пролез между кожей и пластиковой струной, стянувшей руки. А потом струна ослабла.
— Надо… людей выводить, — Олег с наслаждением потер запястье, на котором проступила красная линия. — Я… останусь, а вы… вы ведь знаете местные леса? Выведете?
Она кивнула.
И потянула руки в стороны. Стяжка, которой перехватили запястья старухи, лопнула.
— Только поспешить надо, — Олег огляделся.
Где бы они ни находились, место это было донельзя странным. Будто пещера темная, стены то ли исписаны, то ли изрезаны. Из освещения — пара факелов, закрепленных у самого потолка.
Горят.
Чадят. Выедают воздух.
Старуха, которую уже старухой назвать и язык не поворачивался, склонилась над Ингой. Потянула. Заворчала:
— Ишь ты… надо же… не думала, что повидаю этакое чудо. А ты, ведьмачок, чаруй…
— Что чаровать?
— Мне откудова знать-то? Я ж не ведьмак. Давай, твори тропу, чтоб свои пришли, а чужие не сумели.
Ага… легко сказать. Да только… какой из Олега ведьмак? Не ведьмак, название одно… но если другого шанса нет, то… то он должен.
И сумеет.
Не было такого, чтобы Олег Красноцветов чего-то да не сумел.