Глава 50 В которой настоящее встречается с прошлым
Ромашковый чай хорошо успокаивает. Особенно если его выплеснуть кому-нибудь в рожу.
Если падать в Бездну, то рано или поздно поймешь, что любое падение по сути своей — полет. Так и здесь. Я раскинула руки, и те превратились в крылья.
Черные.
Какие еще могут быть крылья у некроманта?
Женщина-некромант… глупость несусветная! То есть, они, конечно, встречаются и даже обучение проходят, но… но это редкость! Некромантия противна самой женской сути. А я вот… меня вот… угораздило.
Везет же тебе, Маруся.
Я так думала, пока летела.
А потом еще подумала, что тьма моя слишком давно меня ждала. И мне без неё тоже было плохо. Маятно. Хорошее слово. Как раз точно описывает мое состояние.
Ма-ят-но.
Когда в душе разлад и на сердце тоже.
Нет, я не обижалась на матушку. И на отца. Я его знать не знала, а стоит ли обижаться на незнакомого человека? То-то и оно. А матушка… я найду тех, кто её убил.
Тьма поможет.
И она согласилась, окутала меня теплым облаком. Моя… и стоило бояться? То-то же. Теперь я не боюсь. Волнуюсь, как волнуются перед грядущей встречей с давним другом.
Больше чем другом.
И от волнения меня пробирает дрожь, которая распространяется на крылья, и… и мне не дают упасть.
— Тише, Маруся, — меня подхватывают, и оказывается, что чужие крылья тоже могут держаться на моей тьме. Эти крылья огромны и сильны. Их хватит, чтобы поднять в воздух двоих. — Сосредоточься.
— На чем?
— На чем хочешь. Это твоя сила. И тебе надо её собрать.
Всю? Всю-всю до капли? Ведро опрокидывается, вода разливается. Бабушка, я не специально. Но бабушка не слышит. Бабушка занята. Она сидит в центре комнаты, на домотканом половичке, вокруг которого раскладывает травы.
…белая полынь. Её хранят в особой плетеной корзинке, под кроватью. И трогать эту корзинку запрещено строго-настрого.
Я хватаю тряпку, спешу убрать воду, пока бабушка занята. Не то чтобы ругаться станет, но мне до крайности неловко. Неуклюжая я.
— Брось, детонька, — говорит бабушка, поднимая полупрозрачную веточку. — Иди сюда, садись.
Память.
Тетушка говорила, что обряд проводился… да вот пока я жила с нею, он и проводился, но ничего не помню! А потом? Когда уехала? Я ведь возвращалась на каникулы. И даже потом, работая, тоже возвращалась?
— Возьми, — бабушка растирает ветку пальцами, и полынная труха сыплется в ладони. — Закрой глаза.
— Зачем?
Она лишь качает головой.
Ягоды омелы, белые, маслянистые. Раздавишь такую, и потянется она соплей. Омелу не люблю. Паразит. Но следует признать, что сама по себе омела очень полезное растение.
— Надо, дорогая. Садись. Закрой глаза.
Я подчиняюсь.
И липкий сок омелы касается моего лба.
Бабушка рисует знаки…
…память.
Память — это сложно. Запутано. Бабушку помню. А маму… маму я не помню! И паника вновь накрывает меня с головой. Крылья подламываются, но мне опять не дают упасть.
— Тише…
— Я просто…
…мама закрывает глаза ладошкой, спасаясь от солнечного зайчика. Я смеюсь. У меня в руках круглое зеркальце, и я ловлю свет.
Это… смешно?
— Хватит, Маруся… — мама подхватывает меня на руки и кружит. — А ты тяжелой стала! Большой такой…
Она касается теплыми губами щеки и только потом меня отпускает.
— Собирай вещи, — говорит она. — Нам пора ехать.
И я бегу вприпрыжку. Я счастлива! Мама заберет меня к себе. И мы будем жить вдвоем! Только вдвоем! Она обещала. Давно, правда, но я ждала. И вот мама готова исполнить свое обещание.
У меня сумка.
Я пытаюсь понять, что именно надо сложить. Нет, бабушка уже положила и майки, и трусы, и даже платье, которое не новое, но для дома сойдет. А я смотрю и… почему-то страшно.
Почему?
Я ведь так хотела уехать с мамой. И уеду. А бабушка? Что с нею будет? Она останется совсем-совсем одна? И от этого тоже грустно. Я сажусь на кровать, прижимая сумку к себе.
— Аленушка, ты уверена? — бабушкин голос доносится из-за расшитых шторок, что отделяют одну комнату от другой. — Может, не стоит торопиться?
— Мама, выхода особо нет, ты же видишь, что с ней происходит! Это… это неправильно!
— Просто сила.
— О да… темная сила! Вчера она на кладбище ушла.
Я?
Не помню.
— Сколько раз ты её забирала оттуда? А эта проклятая усадьба. Её туда тянет. Нам удалось перехватить, но это не может продолжаться вечно!
— Просто сила зовет.
— Именно! А не станет силы, тогда она будет нормальной.
— Не будет, — жестко сказала бабушка, и у меня руки задрожали. — Твоя дочь уже нормальна. Для некроманта.
Некроманта? Это… это я, да? Но я ведь… про некромантов я слышала. Нам в школе рассказывали. А потом еще Петька, у которого отец в городе и некроманту служит. Настоящему. У него дом на костях стоит, а вместо светильников — черепа человеческие. И из глаз их колдовской зеленый свет бьет.
Петька клялся, что все так и есть.
И еще, что будто бы тот некромант силу в жабах черпает. Их ему на каждый обед несут. Сырыми. Сырыми и глотает.
Гадость какая!
И это выходит, что мне…
…сколько мне было тогда? Сознание вновь расслаивается, я вижу себя со стороны, растерянного ребенка, которому позволили подслушать разговор. А что именно позволили, тут у меня-взрослой сомнений нет. Они ведь могли закрыться.
Мама забыла.
Бабушка…
— Тебе бы найти учителя.
— Кого?
— Кого-нибудь. Неужели так сложно? Хочешь, я средь своих поспрошаю.
— Её заберут, — теперь в голосе матушки звучала обреченность. — Ты не понимаешь…
— Объясни.
— Старик заберет её. И выпьет. Он… он давно ищет себе преемника… только… он сына выпил. Тот был одаренным. Некромантом. А потом перестал. Силу всю вытянули. Вот и сломался. Когда мы еще… начали встречаться, уже тогда от некроманта почти и не осталось ничего. Теперь и вовсе. Я не узнала его даже. Но он не стал бы врать.
— Думаешь?
— Зачем ему? Я ведь ничего не просила. Я… просто посоветоваться. Учителя… ведь, если сам некромант, мог бы сказать. А он… он говорит, что старик одержим вечной жизнью. Что если узнает про Марусю, то в жизни не оставит нас в покое. Выдвинет претензию. Признает. Заберет. И… погубит.
— В тебе говорит страх.
— А ты не боишься, мама?
— Чего?
— Их… они… не люди. Уже не люди. Я много повидала. Была наивной дурочкой, но… понимаешь, для таких, как они, закон не писан. И ни один суд не встанет на нашу сторону. А если вдруг и случится чудо, то… плевать они хотели на решение суда. Нет, это… это единственный способ. Он запечатает силу. И та уснет.
— Как надолго?
— Не важно. Но лет десять он точно обещал. А там… Маруся станет старше. И тогда сможет сама выбирать… или вообще… её не заберут!
— Тише.
— Я… мы вернемся завтра.
— Ты веришь этому человеку?
— Что мне остается делать? Он… он назвал цену. И у меня есть, чем заплатить.
— Эти драгоценности…
— Знаю, мама. Я… я их отдам. Честно! Но сперва позабочусь о дочери.
…драгоценности.
Крылья крепнут, а тьма под ними уже не кажется такой надежной. Она смеется, грозит уронить. Нет. Я не позволю. И уже сама требую:
— Показывай!
Память крови? Есть такая. Но память силы надежнее. И пусть та дремала, но теперь-то очнулась. И я имею право знать правду.
Я имею право знать!
Мне страшно.
Я никогда-то не бывала в городе прежде. Мы ехали всю ночь, и сперва было интересно, а потом скучно. Еще и воняло. По вагону ходили какие-то люди. Кто-то даже пел заунывным голосом. Но к поезду я привыкла. А город закружил, захлестнул толпой. И я вцепилась в мамину руку.
Она же не посмотрела на меня.
Она кого-то искала в толпе взглядом. Потом вздохнула и сказала:
— Идем.
И потянула меня сквозь этих людей, которые маму пропускали, а меня будто и не видели. Я пыталась не отстать, но не успевала. И от расстройства заплакала. Почему-то мой плач подействовал на людей странно, они вдруг схлынули, а мама… мама остановилась.
Обернулась.
И лицо её сделалось страшным.
— Маруся, прекрати! — крикнула она. А я расплакалась еще сильнее. Слишком много было всего вокруг. Слишком…
— Маруся, успокойся, — мама прижала меня к себе. — Все хорошо… хочешь, мороженое купим?
— Я пить хочу!
— И пить купим.
Дальше воспоминания были мятыми. Кафе какое-то. И сладкая вода. Мороженое. Булочка. Мама купила много всего, но столько в меня не лезло.
Машина.
Такси.
Мы ехали и ехали. И я смотрела в окно на проплывающие мимо улицы, на людей, на всех и сразу. Потом… дом. Темный. Грязный. И мы поднимаемся по крутой лестнице. В этом доме плохо пахнет, но я уже не жалуюсь. Я готова терпеть вонь, лишь бы остаться с мамой. И только крепче цепляюсь за руку её.
…где это мы были? Адреса детская память то ли не удержала, то ли просто не обратила внимания на буквы. Читать я училась позже.
Квартира.
На звонок открывают сразу. И вид мужчины, что застыл в дверном проеме, приводит меня в ужас. Он выглядит огромным.
…обыкновенный. Я могу смотреть на него взрослой. И удивляться тому, что вижу. Мятая рубашка, украшенная россыпью мелких пятен. Грязные штаны. И босые ноги.
Волосы взъерошены.
Он был красив. Когда-то. И, наверное, красота в нем привлекла. Или сила? Сила ощущается, точнее остатки её.
— А… ты…
— Ты обещал встретить!
— Не заводись, — он отвернулся. — Заходи…
— Маруся…
— Давай без этих сантиментов. У меня уже есть один щенок, хватит, чтобы долг перед родом зачли, — он ступал осторожно, сомневаясь в самой своей способности ходить. Ноги шаркали по грязному полу. — Принесла?
— Принесла, — матушка отвела меня в зал. Правда, здесь не было ни роскошной лаковой стенки, как у бабушки, ни даже дивана. Пустая комната с серыми обоями и грязным столом. На нем-то и полыхнули алым пламенем рубины.
— Надо же… не соврала, — человек произнес это равнодушно.
— Я, в отличие от тебя, не лгу!
— Было бы чем гордиться… дура ты. Дурой жила, дурой и помрешь. Ладно, сажай её на стол.
— Сюда?
— Ты еще один видишь?
— Но… ты собираешься делать это здесь?!
— А ты чего ждала? — он некрасиво осклабился. — Родовой усыпальницы? Или ритуального зала? Оно, конечно, можно… старик свежую кровь очень жалует…
Он поднял браслет.
…отец?
Вот это человекообразное существо мой отец? Я, маленькая, почти ничего не понимала. К счастью. Я, взрослая, пребывала в искреннем удивлении. Что такого мама нашла в этом уроде?
— Все просто, — смилостивился он, погладив камни. — Это даже не обряд. Это право рода.
И меня посадили на стол. Я не хотела. Я опять испугалась и захныкала, от голоса этого человек поморщился.
— И вправду сильна. В общем так, слово я сдержу…
— Еще бы, — сказала мама в сторону.
…стало быть, она подстраховалась? Чем? Клятву взяла? И хорошо, не будь клятвы, он бы обманул.
— Но это не выход, — он словно и не заметил оговорки. — Девка сильна. И с годами будет становиться только сильнее… вот старик…
Он хихикнул.
— Сила будет пробовать её на прочность. И учить её все одно надо, сила рано или поздно, но пробьется. Так что подумай. Я бы мог. Не бесплатно, конечно… но, помнится, к этому браслету пара быть должна.
Мама кивнула.
— Вот и отлично. Принесешь и договоримся. Под клятву, само собою… раз ты так клятвы жалуешь.
Мне хочется кричать. Нельзя верить! Не ему, не этому человеку с пустыми глазами. Где он сейчас? Что с ним стало?
Но тяжелая ладонь ложится на голову.
— Глаза закрой, — приказывает он. И я подчиняюсь.
Страшно.
И еще больно. Я бы точно закричала, если бы не этот человек. Он ждал крика, а потому я лишь покрепче стиснула зубы. А он что-то делал, там, внутри меня, отчего становилось дурно.
Очнулась я уже в другой комнате, еще более грязной, чем та, первая. Здесь и пахло хуже. И обои висели клочьями, словно старая шкура. В углу высилась груда коробок, а в них ползали тараканы.
— Как ты, милая?
Я лежала на диване. И мама гладила голову. Голова болела неимоверно. И хотелось одного — спать. Наверное, я и заснула, потому что в себя пришла уже в поезде.
И потом — в бабушкином доме. И даже нисколько не огорчилась, когда мама сказала, что должна уехать. Она всегда уезжала, и пускай. Я больше не хотела в город.
— Это пройдет, — я снова слышала чужой разговор. — Он сказал, что слабость — это нормально, что… он обещал её научить.
— Ничего хорошего из этого не будет. Вернула бы ты драгоценности.
— Кому?! Боги, мама, не начинай снова… пусть не он, тут ты права. Я найду другого учителя. Маруся поправится, и мы уедем.
— Куда?
— Не знаю… подальше. Может, на Север. Там всегда специалисты нужны. А я хороший специалист. Будем жить вдвоем. Давно нужно было… ты пока присмотри, а я… я с делами разберусь. Только Кулечке не говори, хорошо? Переживать станет. А ей сейчас и без того непросто.
— Что, рассказала?
— Рассказала.
— И что рассказала?
— Мама… это… прости, но…
— Глупые вы, — вздохнула бабушка. — От судьбы бегать… скажи, что дома ей всегда рады. Что бы у нее там ни получилось. Хорошо бы, чтобы получилось, но… тут уж дело такое. Камни не дадут.
— Ты про…
— Них.
— И почему тогда ты тоже… не отдала?
— Хотела, но… сестре обещала, что тебя не обижу. А они, как ни крути, твое наследство. И тебе решать.
— Я… отнесу их на алтарь. Отдам. Потом. Позже. Они ведь дорогие. Я знаю. И если продать, то… хватит и на переезд, и на квартиру там. И на учебу. Я… я хочу лишь, чтобы моя дочь, чтобы она ни в чем ни нуждалась.
Почему-то мне представилось, как бабушка укоризненно головой качает.
— Думаю… мне бы неделю, может, две, и я вернусь. Только не говори, ладно? Если станете отговаривать, то… то отговорите. А я вот прямо чувствую, что надо уезжать.
Не успела.
Это знаю я, нынешняя, но я тогдашняя просто закрыла глаза. Мне было так… плохо.
…взмах.
Выше.
И тьма обнимает, утешая, нашептывая, что уж теперь-то мы вместе, что…
…вода льется по лицу, по лбу, унося жар. И я открываю глаза.
— Тише, девонька…
Над головой гремят листья дуба. Зеленые какие. Смотреть на них больно.
— Что скажешь?
— А что тут скажешь, — вздыхает кто-то, и я не сразу узнаю тетку Василису, до того молодой она кажется. И красивой. Линка на неё похожа, но все одно другая. — Бестолочь…
— Кто?
— Оба. Разве ж можно так, намертво, силу закрывать? Она ж все одно прибывает, наполняет тело, а выхода нет.
— И что делать?
У тетки Василины круги под глазами, отчего глаза эти кажутся огромными. И черными, что бездна. Я… я дружу с Линкой, она тихая и не любит со двора уходить. Будто у нас заблудиться можно. А еще я обещала её в лес сводить, на поляну, куда лось приходит.
Я ему соль таскаю.
Он старый и больной, и рога у него огромные. И на таких рогах мы вдвоем уместились бы, а еще для Ксюхи местечко бы осталось.
— То и делать. На кровь заперто, кровью и отворим. Попробую со своей связать, а там, чай, Она поможет… силу и вправду придержать надо бы. Много её. Ребенку не управиться. Сделаем так, чтобы уходило к… тому, что под водой укрыто. Не самый лучший вариант, конечно, но другого я не вижу. Артефакт на кровь завязан, стало быть, откликнется.
Озеро.
Я только моргнула, и вот уже стою на берегу, над самою гладью черной, смотрюсь в неё и вижу себя, исхудавшую, бледную, что тень. И бабушку за спиной, а еще тетку Василису в алом облачении, которое и красивое, и страшною её делает.
Но страшно мне не было.
— Протяни руку, — попросила она. И я послушно вытянула.
Вода была ровной.
И черной.
Страсть до чего хотелось потрогать её.
— Можешь закрыть глаза. Я порежу тебе руку, помнишь, мы говорили?
Не помню. Но та, другая, я кивнула. Стало быть, в отличие от меня, она как раз-то и помнит.
— Хорошо. И тогда твоя кровь упадет в воду. Так надо, чтобы тебе стало легче.
Легче?
Да, я ведь болею. Давно. Давно? Кажется… трава уже желтеть стала, значит, на улице осень, а я помню еще лето. И выходит, что я пропустила, когда эта самая осень и произошла.
Я не стала закрывать глаз или отворачиваться.
И больно не было.
Совсем.
Только темная капля, почти такая же черная, как вода, сорвалась с запястья и устремилась к бочагу. И от прикосновения её по водяной глади побежали круги.
Круги разрастались.
И в какой-то момент сам бочаг задрожал, показалось даже, что он выплеснется, но…
— Все, — сказала тетка Василина. — Что могли, то сделали. Но… чем больше будет она силы давать, тем… то, что там лежит, оно еще не проснулось. Но это лишь вопрос времени.
И выходит…
Выходит, время вышло?
Наверное. Не знаю.
Не…
Могу знать.
А что я могу?
Сложить проклятые крылья тьмы и руку протянуть, чтобы забрать то, что принадлежало мне.