ПРОЛОГ

– Так всё. Собирайся. Ты не живёшь, ты лежишь тут памятником несбывшимся надеждам!! Женя стояла посреди моей кухни и трясла распечаткой, будто это ордер на арест. Я даже чашку не успела поставить. – Женя. Полдесятого вечера!! Ты на время вообще смотрела??? – Я в курсе, сколько времени. Я не поболтать пришла. Я тебя буду вытаскивать из этого склепа!! Она бросила бумаги на стол, поверх моих. – Вот. Смотри, что это??? – Чек и листовки какие-то. – Это путёвка. Мироновой Алисе. На две недели ты едешь на юг, всё оплачено!! Билеты на послезавтра. Я молодец? Я взяла бумагу. Прочитала своё имя, набранное строгим шрифтом. Прочитала сумму, от которой мне ужасно стало нехорошо. Положила обратно на стол, ровно туда, откуда взяла. – Верни!!! Пока не поздно!!! – Нееее поздно уже будет. Деньги сгорают. Если ты не поедешь, они просто испарятся, и я тебе этого не прощу до самой пенсии. Ты меня поняла!! А жить я буду долго, я злопамятная!! Вот в этом вся Женя. Три года не может бросить свои тонкие сигареты, таскает их в сумке «на всякий пожарный», а тут за один вечер решила мою жизнь и уже билеты купила. Не посоветовавшись. Потому что если бы посоветовалась, я бы сказала «нет», и она это отлично знала. – У меня работа!! Ты это понимаешь? – У тебя отпуск моя хорошая, который ты не брала три года. И кстати я звонила твоей начальнице!!! – Ты звонила моей… – Позвонила. Приятная женщина, между прочим. Сказала, что ты давно должна была уйти отдыхать, что она за тебя рада и чтобы я тебя не слушала, если начнёшь отнекиваться. Я села. Просто села на табурет, потому что стоять с этим разговором стало тяжело. Год. Год как я развелась. Год как в этой квартире нет ни одной чужой вещи, всё разложено по местам, всё вычищено до звона. И это не уют. Уют – это когда руки заняты, потому что тебе так хочется. А у меня руки заняты, потому что если их не занять, они начинают мелко дрожать, и тогда я мою то, что уже вымыто. Женя это, конечно, тоже видела. Обвела глазами кухню, где ни соринки, ни пятнышка, где даже губка лежит под определённым углом. – Алис. У тебя тут как в операционной. Нормальные люди так не живут. – Нормальные люди – это которые? – Которые иногда роняют крошки и не умирают от этого. Я хотела огрызнуться, но не нашла чем. Она была права. Она всегда права, и это в ней самое невыносимое. – Соня, – попробовала я последний козырь. – Я не могу оставить Соню одну. – Соня у твоей мамы. В станице. С позавчера. Она сама мне написала, между прочим. – Что написала? – «Тётя Женя, вытащите маму куда-нибудь, а то она скоро превратится в мебель». Дословно. Двенадцать лет ребёнку, а формулирует лучше нас с тобой. Я молчала. И ведь права, зараза. Обе они правы, мать и дочь, сговорились за моей спиной, а я даже возмутиться толком не могу. – Женька. – Что «Женька». Ты когда последний раз была на море? И вот тут она попала. Давно. Так давно, что то море было совсем другое, и я была другая, и рядом был не Герман. До Германа. До всего вообще. Тем летом, о котором я себе строго-настрого запретила думать, потому что там жил один человек. Один-единственный. Его имя я вычеркнула из головы так же, как вычёркивают строчку из списка покупок. Резко. Насовсем. Чтобы не осталось даже вмятины от карандаша. Я не стала это говорить. Я вообще ничего не стала говорить, только отвернулась к окну, за которым горели чужие окна в доме напротив. – Молчишь, – Женя смягчилась. – Значит, давно. Значит, там что-то было, о чём ты мне так и не рассказала за двадцать лет дружбы. Ну и ладно. Значит, тем более едешь. – С чего это «тем более». – С того, что нельзя всю жизнь обходить одно место на карте. Оно тогда разрастается и съедает остальную карту. Иногда моя Женя, которая путает ударения и хохочет так, что соседи стучат, вдруг говорит вещи, от которых нечем крыть. – Я поеду при одном условии, – сдалась я. – Диктуй, я записываю. – Я буду лежать и молчать!! . Никаких мужчин…. Никаких свиданий и экскурсий.. Я лягу буду пить сок и загорать. Согласна? Женя вдруг стала серьёзной. Подошла, села напротив, взяла мои руки в свои, тёплые, немного пахнущие сигаретами, которые она вот уже три года как бросила. – Алис. Я не прошу тебя влюбиться. Я прошу тебя перестать себя хоронить. Ты же всегда была заводилой. Ты же меня саму до слёз доводила, помнишь, на Катькиной свадьбе, когда тамада к тебе полез? – Помню. – ИИИ? Мы просидели ещё час. Женя рассказывала про своих очень задорно… как средний засунул младшему в нос горошину и пришлось ехать в приёмный покой!! Как старшая теперь красится и на всех дуется… Что муж опять уехал в командировку в самый неподходящий момент. А сама я думала про Германа. Не то чтобы скучала, боже упаси!!! Просто он всплывал в голове сам, как старая заноза под кожей, когда нажимаешь не туда. Мы прожили вместе достаточно, чтобы я успела разучиться быть собой. Он не бил, не пил, не пропадал по ночам. Всё было намного хуже. Он умел сказать так, что ты вроде и слова обидного не услышала, а чувствуешь себя пустым местом. «Ну кто так делает, Алиса». «Я думал, ты умнее». По капле копилось годами. И ты не замечаешь, как из тебя вычерпали всё, чем ты была. Пока однажды не смотришь в зеркало и не видишь там аккуратную, удобную, погасшую женщину, которой ничего больше не интересно…. Ушёл он конечно сам. Встретил молоденькую и весёлую любовь. Собрал вещи за один вечер и в дверях сказал, что с тобой, Алиса, невозможно жить. Я тогда не заплакала, держала все эмоции и слёзы в себе. Заплакала я конечно потом, ночью, в ванной, включив воду, чтобы Соня не услышала. Один раз. Больше не позволила себе такую роскошь. Потом она собралась, у двери обняла меня крепко, как обнимают перед долгой разлукой, хотя ехать мне было всего на две недели. – Ты мне потом спасибо скажешь. – Размечталась. – Скажешь-скажешь. Я тебя знаю дольше, чем ты сама себя. И ушла. Я осталась одна с распечаткой на столе. Достала с антресоли чемодан. Тот самый, с которым ездила ещё в свадебное путешествие, потому что новый покупать было незачем, я же никуда не ездила. Открыла. Внутри лежал сложенный плед и старая бирка аэропорта на ручке, которую я так и не отрезала. Стала складывать. Купальник, который висел с прошлого лета с неснятым ярлыком. Платье, которое казалось в шкафу чужим. Крем, книжка, зарядка, зонт на всякий случай. И на одну секунду, на одну коротенькую секунду мне стало любопытно. Не страшно, не тошно, не «зачем я согласилась», а именно любопытно. А что там, на этом юге. Какое там море. Впервые за целый год во мне шевельнулось не «надо», а «интересно». Я тут же придавила это чувство, как придавливают окурок каблуком. Нечего. Лежать и дышать. Больше ничего мне от этого юга не нужно. Застегнула молнию по кругу. Щёлкнул замок. Телефон дзынькнул. Женя, конечно, кто ещё в такое время садится за руль и сразу пишет. «Адрес домика скинула тебе на почту. Гостевой у самого моря, две спальни, хозяйку зовут Надежда Павловна, я с ней созвонилась, она тебя ждёт. Потом спасибо скажешь». Я хотела написать, что спасибо не будет!!! И что поеду только потому что денег жалко, и точка!!! Но пальцы набрали другое. «Спокойной ночи, эвакуатор».