ЭПИЛОГ

– Алиса! Гости на серпантине, минут через двадцать будут! Ты там открытку свою пишешь или роман? Кирилл кричал снизу, с лестницы, где вешал последнюю вывеску. Я сидела на террасе восстановленной «Волны» и грызла ручку над открыткой. Роман, конечно. Мне Жене писать – это всегда роман, короче не выходит. – Пишу! Не гони! – Я перегнулась через перила. Год. Ровно год прошёл с того лета. «Волна» стоит как новенькая. Не как новенькая даже, а как та, старая, из дедовых времён, только крепкая. Кирилл всё сделал, как обещал: и стены, и террасу в углу, где дед сидел по вечерам. Сегодня открытие мини-отеля. Первые гости уже едут по серпантину. Дом деда он восстановил первым. Ещё до отеля, до всего. Мы там теперь и живём, когда я приезжаю. Маленький, в две комнаты, с окном на маяк. Та самая комната, про которую он тогда буркнул «а может, детская». Пока не детская. Но кроватка в углу мысленно уже стоит, я по глазам его вижу, хоть он и молчит, как всегда. Ему сорок два, мне под сорок, врачи разводят руками и говорят «шансы есть, но». Мы не загадываем. Просто живём. А там как будет. Я теперь тут наполовину живу. Работу не бросила, закупки мои при мне, только половину дел веду удалённо, а вторую половину – снабжаю «Волну», потому что кто ж ещё выбьет плитку и постельное по-человечески, а не как Кириллу его прежние поставщики впаривали. Начальница моя, когда я заикнулась, что хочу перейти на удалёнку и мотаться на юг, сначала за голову схватилась. А потом посмотрела на меня внимательно и махнула рукой: «Мироновна, да ты ожила. Езжай. Такую работать всё равно приятнее, чем прежнюю снулую». Снулая. Точное слово. Год назад я и правда была как рыба на прилавке, глаз оловянный, а внутри пусто. Соня носится по территории. Приехала на всё лето, сама попросилась. Сначала косилась на Кирилла, проверяла, как все дети проверяют маминых мужчин. А он не подлизывался, не сюсюкал. Просто научил её вязать морские узлы, как дед его когда-то. Теперь она его «дядь Кирилл» зовёт и таскается за ним по стройке хвостом. Вчера подслушала, как она ему говорит: «А мама с вами смеётся. Она давно так не смеялась». Я за углом стояла и ревела. Знаете, чего я боялась больше всего? Не того, что Кирилл меня бросит. Что Соня его не примет. Ребёнок после развода – это ж оголённый нерв, она отца любит, ей больно, что мы врозь. Я готовилась к войне, к «ты мне не отец», к хлопнувшим дверям. А вышло очень спокойно. Он её ничем не покупал, ни телефоном, ни поездками. Он с ней просто разговаривал. Как со взрослой. Спрашивал мнение. И она оттаяла сама без моей помощи, потому что дети чуют фальшь за версту а тут фальши не было. Позавчера она мне выдала: «Мам, а дядь Кирилл нормальный. Он не как папа. Он слушает». Двенадцать лет ребёнку. А формулирует точнее любого психолога. На пальце у меня кольцо.. Кирилл не делал предложения на колене с речами, не в его это стиле. Просто как-то вечером положил передо мной колечко и буркнул: «Носи, если хочешь. Не хочешь – не носи». Я надела. И теперь ловлю себя, что кручу палец, а он не пустой. И это не пугает. Греет. Часы у него всё те же. Потёртые, на кожаном ремешке. Только теперь я знаю их историю. Иногда беру его за запястье и глажу их, а он делает вид, что не замечает, но я-то вижу. Ракушка стоит на полке в доме. Я хотела Соне отдать, а она сказала: нет, мам, это ваше с дядей Кириллом пусть тут стоит. Умная растёт. Вся в меня, только лучше. А фраза Женина про памятник нет-нет да и всплывёт. Я её теперь вспоминаю с улыбкой. Была я памятником что уж там греха таить. Стояла над своей несбывшейся жизнью, сторожила чужую версию себя ту что Герман слепил. А потом взяла и сошла с постамента. Оказалось ноги-то ходят. И смеяться умею и любить и злиться по-живому, а не по-мёртвому. Не памятник я. Живая баба, которой скоро сорок, и это, оказывается, не приговор а только середина. С мамой я помирилась. Не сразу. Наорала сначала, впервые в жизни на неё наорала, всё высказала. Она плакала, говорила, что хотела как лучше, что боялась за меня. Я и сама теперь мать, я понимаю, как это – «хотела как лучше» и сломать всё к чертям. Простила. Не забыла, но простила. Она старенькая. И она правда любила, просто по-своему, криво. Дописываю наконец открытку. Женя старомодная, любит бумажные, я ей раз в год шлю. «Женька. Ты была права. Насчёт памятника. Я и правда стояла над своей жизнью и сторожила её, вместо того чтоб жить. Ты меня тогда силой в этот отпуск запихнула, и я тебя чуть не убила. Убивать теперь не буду, так и быть. Но запомни: следующую путёвку покупаю я. И везу тебя. Потому что ты тоже, подруга, засиделась. Целую. Твоя не-памятник». Заклеила. Улыбнулась. Женя получит и будет реветь, а потом позвонит и будет тараторить час без остановки, требуя подробностей, которые я ей и так уже сто раз рассказала. Она, кстати, приезжала весной. С тремя своими и с мужем. Тёмка, средний, сразу подружился с Соней, а младшего Кирилл катал на плечах по всей стройке. Женя ходила вокруг, курила свои тонкие, которые всё обещает бросить уже который год, смотрела на нас с Кириллом и вдруг сказала, серьёзно так, без обычного своего гвалта: «Ну наконец-то. А то я уж думала, ты так и просидишь одна до старости, гордая моя». И полезла обниматься, уронив пепел мне на плечо. Вся Женя в этом. – Алиса! – снова Кирилл снизу. – Ну сколько можно! Идёшь? Я встала. Положила открытку в карман, чтоб отнести на почту потом. Ракушка на полке. Часы на его руке. Соня хохочет во дворе с местным котом. Гости вот-вот подъедут по серпантину. Впереди вечер, суета, первое открытие, куча дел. Я оперлась на перила террасы, посмотрела вниз. Кирилл стоял у лестницы, задрав голову, ждал меня. Седина у висков, потёртые часы, чертёж торчит из заднего кармана. Тот самый мальчишка с маяка, только выросший, поседевший, вросший в землю, как дуб. Мой. – Иду. И пошла к нему по террасе восстановленного дома. Не спеша. Впервые за очень долгое время мне абсолютно некуда было спешить, и никто внизу не собирался меня подгонять или попрекать. Просто ждал задрав голову. И я шла. КОНЕЦ КНИГИ !!