Глава 36. Game Over

Фил

— Влад, последние три месяца вы находились в симуляции.

Слова звенят в голове и ходят по кругу, снова и снова разбиваясь о здравый смысл.

— Вы что, фильмов про антиутопию пересмотрели? Вы в своём уме? Я же… я сошёл с ума, да?

— К сожалению, нет, — фыркает Ева, за что получает ещё один строгий взгляд от матери.

— Извините нашу дочь. Вероятно, там, в симуляции, вы её здорово обидели.

— Да не делал я ничего… — выпаливаю сгоряча, но тут же цепляюсь за другое. — Стоп. Вы сказали «там, в симуляции»? Как… как это вообще работает? Это было так реально, а вы… вы что, наблюдали за нами? Как в компьютерной игре? Словно мы участники реалити-шоу?

С каждой фразой я завожусь всё сильнее. Мысль о том, что всё это время за мной могли следить, как за подопытным кроликом, поджигает последние нервные клетки.

Кира… Она всё знала? Играла роль триггера, который должен был спровоцировать меня на прежнее поведение? Всё, мать вашу, было подстроено? Каждый момент на острове — ложь?

— Владислав, прошу вас, сядьте и дайте всё объяснить, — спокойно повторяет Елена.

Я нехотя возвращаюсь на место.

— Мы создали эту программу не для того, чтобы ставить опыты над людьми или следить за ними. — Елена переключает изображения на экране, и почти каждое её слово подкрепляется схемой, видео или графиком. — Мы не наблюдаем за участниками в режиме реального времени и не вмешиваемся, пока нет угрозы жизни. Наша задача — создать условия для максимально реалистичного и при этом безопасного погружения. Локация, климат, детали быта, интерьер — всё это проектируем мы. Но что человек будет делать внутри этой среды, какие решения примет — это уже его выбор. Мы не пишем вам сценарий.

Она делает паузу, будто даёт мне время не согласиться, а хотя бы переварить.

— Все ваши личные вещи переводятся в цифровой формат, чтобы вы могли взаимодействовать с ними внутри симуляции. Время года и скорость течения времени синхронизированы с реальностью — это нужно, чтобы выход не травмировал психику и человек мог вернуться в обычную жизнь без дополнительного стресса. По сути, это как отпуск, только с терапевтической задачей. И срок пребывания в симуляции тоже выбирает сам участник.

— Если вы не знаете, что мы там делаем, тогда в чём вообще смысл программы? Разве вы не должны подстраивать ситуации под проблему каждого участника?

— Искусственно создать нужную ситуацию почти невозможно, — отвечает Елена. — И, если честно, это было бы уже по-настоящему неэтично. Но благодаря глубокому знанию психологии мы можем собрать в одном социуме людей с нужными психотипами, задать среду и обстоятельства, при которых психика сама проявит всё, что прячет в обычной жизни.

Я всё ещё зол, сбит с толку и чувствую себя обманутым. Программа по-прежнему кажется мне сомнительной, но Елена хотя бы отвечает на вопросы, и я решаю выжать из этого максимум.

— И как вы тогда понимаете, что происходит с участниками в симуляции?

— По телесным и нейрофизиологическим маркерам. Наше оборудование непрерывно отслеживает сердечный ритм, дыхание, давление, насыщение крови кислородом, двигательную активность, фазы сна и биоэлектрическую активность мозга. Мы не «смотрим кино» о вашей жизни, но очень точно понимаем, что с вами происходит физиологически: спите вы, едите, бежите, тренируетесь или…

— Занимаетесь сексом, — заканчиваю я, понимая, что, по сути, трахнул их дочь почти у них на глазах.

Елена едва заметно краснеет и опускает взгляд.

— Да, вы правы. Когда участники вступают в интимные отношения, система это тоже фиксирует. Но никто из сотрудников не сидит круглосуточно у капсул и не подглядывает за вашей жизнью. У нас работают автоматические протоколы безопасности. Пока показатели в пределах нормы, мы не вмешиваемся. Дежурная команда подключается только тогда, когда видит критические отклонения.

— Как, например, в вашем случае, — вступает Сергей и протягивает мне лист с диаграммой. — Вот здесь видно: сразу после столкновения у вас резко выросла частота сердечных сокращений, дыхание стало прерывистым, давление подскочило, а затем сердечный ритм начал дестабилизироваться. Одновременно ЭЭГ показала картину острой стрессовой перегрузки.

Я ничего не понимаю в графиках перед собой. Просто лихорадочно скольжу глазами по линиям и молюсь, чтобы головная боль не прикончила меня прямо здесь.

— Проще говоря, — продолжает Сергей тем ровным голосом, от которого хочется швырнуть в него этой распечаткой, — ваш мозг не воспринял аварию как виртуальный эпизод. Он решил, что тело действительно погибает.

— В симуляции невозможно получить физическую травму, — спокойно добавляет Елена, — но нервная система реагирует не на «реальность» события, а на глубину переживания. Для вас удар, боль, потеря контроля, ощущение смерти были абсолютно настоящими. Когда показатели вышли в красную зону, система открыла аварийный доступ к последним минутам погружения. Мы увидели, что произошло, и начали экстренный вывод: разорвали контур погружения, стабилизировали дыхание и сердечный ритм. Но сознание не вернулось сразу. Организм ушёл в глубокое защитное торможение после тяжёлой стрессовой реакции.

— Вы думаете меня сейчас волнует, что я чуть не умер в вашей виртуальной игрушке?

— Простите, но разве…

— Я только что узнал, что три месяца моей жизни были ложью! Что девушка, в которую я влюбился, — просто подставная актриса в вашем эксперименте, а её сестра… — я бросаю яростный взгляд на Еву, — судя по всему, продюсер этого шоу.

— О нет, Влад, вы всё неправильно понимаете…

— Спасибо, что не дали мне умереть, — резко обрываю её я. — Но дальше слушать этот бред, завёрнутый в заботливые интонации, я не собираюсь!

Я вскакиваю так резко, что стул с треском валится на пол. Иду к двери, слышу, как Сергей и Елена пытаются меня остановить, но на их: «Владислав, давайте спокойно…» — уже отвечаю хлопком двери.

Быстрым шагом мчусь по светлому коридору обратно к холлу, откуда пришёл с Глебом. Самостоятельно я отсюда, скорее всего, не выберусь, но хотя бы попытаюсь. Пересекаю помещение и с облегчением вижу выход на широкий балкон, нависающий над двором, со стеклянным ограждением вместо перил. Выбегаю туда и, вцепившись в холодную металлическую кромку, начинаю жадно хватать воздух.

Опускаю голову, зажмуриваюсь.

Я на полном серьёзе не верю, что всё это происходит со мной.

Я сплю. Это сон. Я сейчас проснусь и буду всем рассказывать, какой блокбастер выдал мой мозг.

Открываю глаза — ничего не меняется. Передо мной густой зелёный лес, в воздухе стоит чистый запах хвои. Клиника явно спрятана от посторонних глаз и, вполне возможно, работает подпольно, вне закона. А может, это часть какого-нибудь секретного проекта. Я не выберусь отсюда сам. Я здесь материал. Объект. Чёрт возьми, я даже не знаю, где мои вещи, паспорт, в каком городе или хотя бы в какой стране нахожусь. Единственное, что помню, — разговор с Глебом по телефону, где он предлагает мне провести лето на острове, в доме его отца. А потом я уже лечу в самолёте.

Но куда я летел, если острова никогда не существовало?

— Фил, мне очень жаль, — слышу за спиной голос друга, хотя уже не уверен, друг ли он мне вообще.

— Ага. Как же.

— Ты неправильно всё понял.

— Да что ты? — фыркаю я и поворачиваюсь к нему. — Ты добровольно засунул себя в эту пробирку для опытов?

— Конечно. Как и ты.

— Ах да, я просто этого не помню.

Снова отворачиваюсь и сжимаю перила так, что в пальцах начинает ломить.

Глеб встаёт рядом, облокачивается на ограждение и пытается поймать мой взгляд.

— Фил, всё, что мы переживаем на острове, — реально. Да, физически мы лежим в капсулах, подключённые к миллиону проводов, но если подумать, любой наш жизненный опыт — это то, как его обрабатывает мозг.

— Смотрю, тебе здесь нормально голову промыли.

— Да господи, прекрати думать, что всё происходящее — какой-то зловещий заговор!

— Извини, но в фильмах такие истории никогда не заканчиваются хорошо. Обычно у учёных с милыми улыбками оказывается план по порабощению мира.

— Это не тот случай.

— Ну конечно.

— Послушай. — Глеб хватает меня за плечо и заставляет посмотреть на него. — Ты понимаешь, что не один это пережил?

В его голосе — лёгкий упрёк, и до меня наконец доходит, что именно он пытается сказать.

— Я тоже там был. Никто внутри симуляции не знает, что это симуляция, иначе в программе не было бы никакого смысла. И когда мне сказали, что ты разбился на мотоцикле, меня самого так накрыло тахикардией, что пришлось экстренно выводить из погружения.

Пазл медленно складывается. То, что всё происходящее на острове было воссоздано в виртуальной реальности, ещё не значит, что этого не было.

— Зачем ты вообще в программе?

— Сначала попал сюда как участник — проработать проблемы с отцом. Потом втянулся и стал скаутом.

— Скаутом? Это ещё что значит?

— Ищу подходящих кандидатов для программы. Когда ты вернулся из рехаба и рассказал мне обо всём, я понял, что остров тебе необходим.

На пару секунд я выпадаю из реальности. Сжимаю переносицу и вижу короткую вспышку утраченной памяти: логотип VEDA, улыбка Глеба, моя подпись на каких-то документах и капсула, похожая на место первого класса в самолёте.

— Фил?

— Всё в порядке, — отмахиваюсь я, не признаваясь, что память, кажется, начинает возвращаться.

— Бро, пойми, я хотел как лучше…

Я ничего не отвечаю. Просто молча гипнотизирую двор, где в хаотичном порядке движутся и разговаривают сотрудники клиники и пациенты. Или, правильнее сказать, учёные и их кролики?

И вдруг замечаю знакомую копну пышных тёмных волос.

— Это же… это Агата?

Девушка сидит в инвалидном кресле и о чём-то говорит с сотрудником клиники.

— Да, — грустно подтверждает Глеб. — Представь, каково выдающейся балерине с врождённым талантом к танцу быть прикованной к инвалидному креслу.

У меня перехватывает дыхание. И внезапно окатывает такое дикое чувство стыда, что хочется провалиться сквозь этот балкон. То, что ещё пять минут назад я называл неэтичной программой и опытами над людьми, оказывается, возможно, самым гуманным способом подарить человеку хоть немного свободы. Хоть три месяца тела, которое не предаёт.

— Как она с этим живёт?.. — тихо произношу, скорее для себя, чем для Глеба.

— Она справляется.

Агата с широкой улыбкой обнимает врача, потом подъезжает на коляске к машине. Водитель помогает ей пересесть в салон и складывает кресло в багажник.

— А вот кое-кто — нет, — добавляет Глеб.

Эти слова адресованы взбудораженному Герману, выбежавшему во двор, но машина уже скрывается в густой зелени, и парень успевает только беспомощно посмотреть ей вслед.

— Он знает?

— Скорее всего, нет. Агата выбрала индивидуальный формат погружения.

— Индивидуальный?

— Это когда участник заранее просит ограничить контакты с другими участниками в реальной жизни, не раскрывать личные данные и организовать выход так, чтобы после программы ни с кем не пересекаться.

Я думаю о его словах и понимаю, насколько сильным человеком нужно быть, чтобы вот так, собственными руками, отрезать себя от этой — пусть и искусственной, но всё же счастливой версии жизни. Каково ей возвращаться домой снова прикованной к креслу. Каково раз за разом отказываться от людей, к которым успела прикипеть. Я видел её эмоции. Гера был ей небезразличен. И всё же я понимаю, почему она не хочет ничего продолжать. Нет ничего хуже, чем однажды увидеть жалость и разочарование в глазах любимого человека.

— Глеб, — зову я спустя несколько секунд тяжёлой паузы, — где Кира? Она тоже выбрала индивидуальный формат?

По тяжёлому выдоху и опущенным плечам я сразу понимаю: он не готов сказать мне правду. Я уже сбился со счёта, сколько раз задавал этот вопрос, и каждый раз в ответ получал только печальный отвод глаз.

— Давай вернёмся. Лучше, если тебе об этом скажут Лазурские.

Он касается моей спины и идёт обратно к конференц-залу. Я следую за ним, и с каждым шагом сердце всё быстрее гонит кровь, кулаки сами собой сжимаются, а в животе зарождается тяжёлая, давящая боль.

Я уже сложил два и два: Кира либо лежит в коме в одном из этих кабинетов, либо просто не хочет меня знать, а вся эта игра в чувства была лишь сценарием моей реабилитации. Мысленно молюсь, чтобы мне сообщили второй вариант. Пусть ненавидит, пусть избегает, пусть даже не любит — только бы с ней всё было в порядке.

— Владислав, рада, что вы вернулись…

— Где ваша дочь? — чеканю каждое слово, давая понять, что больше не хочу слышать ничего, кроме ответа на этот вопрос.

— Владислав…

Елена нервно переплетает пальцы.

— Она в коме? Или прикована к постели? У неё смертельная болезнь, поэтому вы все так упорно скрываете её от меня?

По лицу матери видно: с её ребёнком действительно связано что-то страшное. Черты Елены искажает боль. Сергей обнимает её за плечи, тихо поддерживая.

— Не совсем так… — выдавливает Лазурская и медленно выпускает воздух сквозь губы, будто цепляется за дыхание, чтобы не сорваться.

— Фил, — Ева встаёт рядом с родителями.

В её глазах нет этой боли, ни капли сочувствия. И по тому, как холодно вспыхивает в них тёмный блеск, я понимаю: правда меня не ранит.

Она меня уничтожит.

— Кира не человек. Она цифровая модель моей сестры, которая погибла пять лет назад. Другими словами — искусственный интеллект с опытом реального человека.

Конец первой книги.