33-х летний юбилей
Ну что ж, ящик водки и всех обратно?
Я рассмеялась, глядя на себя в зеркало. В глазах резвились чертики.
Отдохнув от напряженного воскресенья, побегав по городу в солнечные майские дни, я вдруг поняла, что с удовольствием бы повторила выход в свет в образе звезды. Снова захотелось побыть не собой — едва сводящей концы с концами неудачницей, которая все еще тоскует по своей развалившейся семье. А яркой, живой и отвязной нахалкой, которая смотрит на симпатичного мужчину не как на замену мужу, а просто как на человека, с которым можно весело провести время. Это помогло мне расслабиться. Разжать стиснутые кулаки хотя бы ненадолго.
Не зря же у меня родилась такая вдохновляющая коллекция! Такого давно уже не было: после первых удачных экспериментов я потом никак не могла нащупать вкусы покупателей. А тут была уверена — разберут за неделю!
В эти украшения я вложила весь свой драйв, весь свет и всю нежность, родившуюся между нами с Ильей.
Кстати, надо было уже выложить рекламные посты.
Я еще раз рассмотрела тесные джинсы и прозрачную блузку, которым отказала в первый раз, но собиралась надеть во второй. Что-то меня в них смущало. Как-то теперь этот образ принудительно сексуальной домохозяйки мне не нравился. Может быть, дело было в том, что мне хотелось самой поносить свои украшения? Серьги, изображающие грозди белой сирени мне самой так сильно нравились, что я подумывала не продавать их, оставить как рекламный образец.
Но подумала — и нашла вариант лучше. Выгуляю их на Наташкину вечеринку, поверчусь перед камерами, а потом добавлю эти фото в рекламную кампанию.
И, конечно, джинсы под них не подходили.
Зато с былых легких времен у меня осталось летнее белое платье и босоножки, в которых я сама себе казалась юной выпускницей. В эту встречу надо поменьше распространяться о своей личной жизни и побольше — о работе. Буду теперь творческой звездой!
По глянцевой помаде я тоже соскучилась. Она стала для меня символом новой Риты — независимой и яркой, поэтому я мысленно помахала еще одной приличной сумме и отправилась в уже знакомый торговый центр, на этот раз в косметический магазин.
По пути туда я передвигалась перебежками и огородами, чтобы случайно не попасться на глаза слишком проницательной Раисе. Но скрываясь от нее, я попала прямиком в объятия Ангела — сама не заметила, как воткнулась в него прямо по пути к кассе с заветной помадой.
— О. Мой. Бог! — так он отреагировал на мое платье. И сережки.
Но, может быть, ему просто не понравилась укладка?
Он сцапал меня за плечи, отстранил, чтобы присмотреться и прицокнул языком:
— Я же говорил! Ты и без полного бьюти-фарша красавица! Посмотри на себя — такая нежная! Как клубничный йогурт! Мечта мужчин!
— Мужчины не любят клубничный йогурт… — смущенно попыталась я отбиться.
— Это кто тебе сказал? Другие женщины? — насмешливо скривился Ангел. — Опа! Это что у тебя?
И он перехватил мою руку с зажатой в ней помадой.
— Нет, эта не подходит! — отрезал он и решительно направился к другой стойке. — Попробуй вот эту, розовую.
— Как кусочки клубники в йогурте? — прыснула я.
— Именно! Девочки, сделайте ей мою скидку, — бросил Ангел консультанткам. И наклонился ко мне, сообщив заговорщицким шепотом: — Раисе ничего не скажу, обещаю.
Помада добавила последний, самый важный штрих к моему образу. Она превратила все вместе: платье, босоножки, серьги, свет в глазах и нежную помаду — в цельный образ, стильный и продуманный. Не просто юная выпускница, а звезда, которая решила побыть еще и такой.
Ключевое отличие. Особенно для меня.
Пока я любовалась на себя в зеркало в стотысячный раз за этот день на телефон свалилась смс от Наташки: «Выходи гулять!»
Я ностальгически улыбнулась.
Когда-то эти слова она кричала у меня под балконом. Мы тогда все почему-то так общались. Лень было подниматься и звонить в квартиру? Бывало, мы с мамой перекрикивались — она с балкона, я с клумбы внизу.
Что купить?
Можно ли сбегать в кино?
Нет, я не замерзла, но хочу есть, скинь мне булочку!
Хотя забежать домой было — дело двух минут.
Зато теперь общаемся смсками, к величайшему сожалению любопытных соседей.
Впрочем, соседям сегодня предстояло выдающееся зрелище…
Я засунула телефон, кошелек и ту самую помаду в легкий рюкзачок, больше подходящий к новому образу, чем моя обычная сумка и выскочила к подъезду.
Как раз вовремя!
Чтобы увидеть, как неторопливо, будто огромный океанский лайнер, пытается развернуться в наших дворах белоснежный лимузин-«Хаммер», вибрирующий от басов гремящей внутри музыки. Он был похож на огромное инопланетное чудовище, бесконечно чуждое окружающей действительности в виде облезлых качелей, чахлых кустов крыжовника и изрисованного мелками асфальта. Вписаться в проезды, подходящие для скромных машинок жителей нашего дома ему было нелегко, но он справился. Негоже инопланетным чудовищам отступать из-за таких мелочей.
Лимузин остановился ровно напротив меня, слегка наехав колесами на бордюр и чуть не задев сжавшуюся от ужаса «Ладу-Приору». Задняя дверца распахнулась, и музыка выплеснулась наружу тут же пронизавшими до костей децибелами.
Я неуверенно сделала несколько шагов вперед — из темной и мерцающей разноцветными огнями глубины показалась чья-то рука, схватила меня за запястье и увлекла внутрь чудовища словно праведницу в ад. Дверца тут же захлопнулась, и лимузин дернулся, роняя меня в грешные объятия мягкого кресла из белой кожи.
По огромному салону, в котором даже пятнадцать человек моих одноклассников умудрились потеряться, метались разноцветные лазерные лучи, на потолке мигал стробоскоп, под ногами переливалась неоновая подсветка. Лица окружающих становились то лиловыми, то розовыми, то кислотно-зелеными.
Посередине, между креслами, был даже шест для стриптиза!
Благо высота «Хаммера» позволяла выпрямиться в полный рост не только мне, но и высоченному Першину, который как раз стоял, нависая над Денисовым и что-то ему втолковывал, покачиваясь то ли от маневров лимузина, то ли от выпитого.
— Всех от школы забрали, одной тебе индивидуальная доставка! — прокричала Рикита, впихивая мне в руки бокал с шампанским.
На этот раз — стеклянный, узкий, тонкий, никаких одноразовых стаканчиков.
Напротив меня алым зевом был распахнут бар с точащими горлышками разнокалиберных бутылок и подвешенными бокалами всех возможных форм под любые напитки, которые только придет в голову распивать в этом лимузине.
— Все равно по пути было! — воскликнула Наташка, чмокая меня в воздух за ухом так громко, что перебила даже музыку.
Голова кружилась от шума, людей, мерцающего неонового мира вокруг и пузырьков в розовом шампанском, щекотно ударивших в нос. Тут действительно были вообще все, кто пришел неделю назад на встречу нашего класса.
— Как ты умудрилась снова вытащить всех до единого? — крикнула я Наташке, но она не услышала. Она упала на белый кожаный диван, полукругом обнимавший хвост лимузина и задрала ноги в серебристых босоножках на огромной платформе прямо на спинку.
Чья-то рука легла мне на талию, мгновенно снимая напряженную дрожь своим теплом, и мягкий голос Ильи шепнул на ухо:
— Все дело в желании… И мотивации.
Я обернулась к нему, незаметно оказавшемуся рядом и встретилась с насмешливым взглядом серых глаз, в которых фейерверком взрывались разноцветные искры.
* * *
Я спрятала улыбку в бокале шампанского. Проглотила ее вместе с веселящими пузырьками и она понеслась по кровотоку, зажигая по пути огоньки. Жуть как неловко, но я была рада видеть Илью. Даже несмотря на то, что он подарил Наташке эту вечеринку.
— Сделай потише, — Соболев сказал это, не повышая голоса, но Морозов, у которого был пульт от медиа-системы, все равно как-то услышал. Басы перестали вибрировать в костях, да и кислотный припадок светомузыки стал поспокойнее.
— Будешь? — Синаева протянула мне подносик с канапе из винограда, клубники и сыра. — Обожаю бри! Но дети мои тоже обожают, приходится им отдавать!
— Неужели они с тобой не делятся? — удивилась я.
— Я сама не разрешаю! Пусть едят. Хочу, чтобы у них с детства было все самое лучшее. А я обойдусь.
Ох, пожалуй, до такого самоотверженного материнства мне далеко.
Может быть, поэтому и не сложилось?
— Как же тебя отпустили сюда? — я заметила, каким ревнивым взглядом Оленька проводила очередную канапешку с бри и взяла себе другую, с козьим сыром. Пусть она порадуется.
— Наташка умеет убеждать! — сделала она страшные глаза. — Представляешь, сказала, что если я приду, она пробьет моей младшенькой участие в конкурсе с выездом в Сочи! У нее такие знакомства в муниципалитете!
— И твои согласились?
— Не то слово! Мне даже показалось, они бы выгнали меня сюда, даже если бы я не хотела!
Першин наклонился и сгреб сразу половину подноса, хотя на столике стоял еще один. Он рухнул на диван напротив, вытягивая ноги на всю длину и закинул в рот сразу несколько канапешек:
— Хорошо быть главой семьи… Ни у кого не надо спрашивать разрешения!
— Конечно, ты же мужчина… — сжала губы Синаева.
— И что, Наташка всех нашла, чем убедить?
— Конечно! — Наташка поняла, что на ее ноги почему-то никто не смотрит и села нормально. — Протасов согласился с условием, что мы все-таки дадим ему набить Денисову морду. А Денисову я сказала, что расскажу его жене, чем они с Рикитой занимались. Рикита приехала с условием, что Коваль будет без жены…
Она раскусила белоснежными зубами брызнувшую соком виноградинку и взглядом указала на задний диванчик. На котором Коваль и Рикита сидели настолько неприлично близко друг к другу, что можно было не сомневаться, чем закончится этот вечер.
Вот только уединенных раздевалок в лимузине нет…
— Нам ждать теперь драку на троих? Или они вдвоем Коваля отделают? — озабоченно спросила я. — Кстати, чем там кончилось?
— Да ничем, — пожала плечами Наташка. — Когда стало ясно, что драться все-таки придется, оба сдулись. Еще Синаева как назло отвлеклась и перестала вопить, что не надо, не надо. Потоптались и решили, что «бабы этого не стоят». А Рикита вон…
Все это время горячая ладонь Ильи незаметно для окружающих лежала на моей пояснице. Он больше ничего не делал — не наклонялся ко мне, не придвигался ближе, даже почти не смотрел в мою сторону. И я ничего с этим не делала. Словно не замечала, хотя потихоньку млела. Но ведь сильная независимая женщина, которая меняет любовников как перчатки, может не обратить внимания, что там кто-то ее случайно обнял?
— Так, раз все в сборе, давайте меня поздравлять! — деловито сообщила Наташка.
Она вскочила с дивана, встала посреди салона, красуясь на высоченных босоножках и в коротком блестящем платье, которое, пожалуй, гармонично смотрелось бы только в таком безумно-кислотном антураже мобильной дискотеки.
Лимузин качнуло где-то на повороте, и ей пришлось ухватиться за шест для стриптиза, чтобы не упасть. Она быстро отдернула от него руку:
— Фу! Неизвестно, кто тут какими частями об него терся!
— После каждого заказа лимузины тщательно моют и дезинфицируют изнутри, — утешил ее Соболев.
— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Першин. — И вообще, как охранник может позволить себе такой заказ? Не бьется у меня тут что-то.
— Не охранник, а администратор, — невозмутимо поправил Илья. — Я себе ничего не позволял, у меня друг — начальник гаража в нашем концертном комплексе, ему не жалко на вечерок подогнать машинку мимо кассы.
— Да? — Першин пристально смотрел на Илью. — Ну ладно, коли не врешь…
— Зачем мне о таком врать? — удивился тот. — Я бы скорее соврал, что это мой личный лимузин, я на нем в «Ашан» по субботам езжу.
— Давайте все-таки именинницу поздравлять! — напомнила я и полезла в свой рюкзачок. — Наташ, ты, конечно, зараза, что так поздно предупредила, поэтому вот, отрываю от сердца! Обычно я такие дорогие подарки не делаю.
Это должно было прозвучать смущенной шуткой. Мне снова, как в младшей школе, приходится дарить самоделки, потому что на нормальные вещи нет денег. Но в последнюю секунду я подумала: «Какого черта!» и убрала из голоса извиняющиеся интонации. Получилось нагло и пафосно, вполне подстать моему новому имиджу.
Я раскрыла белую коробочку и протянула Наташке. Внутри был комплект из серег и кольца, изображающих ветки сирени с густо-лиловыми цветами.
Мне показалось, ей подойдет такой зрелый и сочный оттенок.
Ну и вообще, этот комплект выглядел дороже всех. Авось никто не догадается, что его себестоимость рублей триста.
— Ой, какая прелесть! — Наташка цапнула коробочку и тут же примерила кольцо. — Вау! Слушай, просто потрясающе. Я всегда что-то подобно хотела, вот такого цвета, но везде либо фиолетовый, либо малиновый, совершенно люди не понимают, что такое лиловый!
— Это ты сделала? — сунула нос Синаева.
— Да… — я попыталась не свернуться в раковинку и не закрыться от смущения ушами.
— Погоди, вот это и есть твоя ювелирка? — Першин подцепил Наташкину руку и подсветил фонариком мобильника. — Где-то продаешь? У жены день рожденья скоро, я уже запарился придумывать свежее и оригинальное.
— Купи «Тиффани», это еще никого не подводило, — посоветовала Наташка.
Ну да, где мои поделки, а где «Тиффани»…
— Да фигня это ваше «Тиффани», — поморщился тот. — Она у меня творческая личность, ей надо, чтобы не деньги были вложены, а душа, понимаешь? И внимание. Где ты это все продаешь?
— Ну, у меня сайт есть, я как раз выложила новую коллекцию. Пока только для постоянных клиентов, — и тут главное небрежно так отпить глоток шампанского, словно у меня тысячи клиентов, а тут я осчастливила пару десятков.
Я выложила эту коллекцию, чтобы похвастаться дорогим одноклассникам. По заоблачным ценам и действительно только для узкого круга, чтобы вечером извиниться за «сбой» и снизить цены до нормального уровня.
— Тайные распродажи — это круто! — заявила Наташка. — Меня звали как-то в ЦУМ по особому приглашению, по спискам, только для своих. Мы так хорошо потусили!
— Купила что-нибудь? — спросила Олечка.
— Да ты что? — фыркнула Наташка. — Там итальянская сумка стоит так, будто к ее цене приплюсовали билет в бизнес-класс из Милана.
— И как, хорошо продается эта твоя коллекция? — спросил Першин, заинтересованно засовывая нос в экран моего телефона.
Я быстро набрала адрес своего интернет-магазина. Вот бы его сейчас дожать до покупки… Скажу, что лично ему с большой скидкой.
Открыла страничку новой коллекции и замерла.
В смысле, «распродано»?
Пролистнула несколько слотов в магазине. Везде одна и та же красная надпись.
Ну блин! Только не это! Опять что-то сломалось!
— Погоди… — пробормотала я, залезая в панель админки.
Может, я просто количество нулевое поставила? Так-то я сделала по три-четыре экземпляра, только свою белую сирень и Наташкину лиловую не стала повторять.
В админке меня ждал сюрприз.
Неприлично огромная сумма на счету.
Я закрыла ладонью рот.
Оно что — реально продалось все?!
За четыре часа с утра?
И отзывы.
Сплошные восторженные отзывы и требования сделать еще, потому что кому-то не досталось. Обиженные письма от любимых клиенток с упреками, что я могла бы сначала сделать рассылку только для них.
Ого. Ого. Ого.
Я усиленно держала лицо, пытаясь не завизжать от восторга. Голова кружилась от ощущения нереальности. Какой-то чертов Новый Год!
— Ты как-то дешево продаешь… — озабоченно сказал Илья, тоже заглядывая в мой экран, когда я вернулась в магазин, чтобы еще раз посмотреть на сплошное «распродано».
Вдруг поймав приступ ужаса, перепроверила — вдруг я не в рублях, а в копейках поставила?
Но все было правильно.
Заоблачные цены в десять раз выше моих обычных.
И невероятная сумма, которая окупит мне и платье, и салон, и запланированный и отмененный отпуск.
С ума сойти!
— Это же только для своих… — рассеянно ответила я, быстро набирая на телефоне объявление, что вечером будет открыт предзаказ на следующую партию. — Для остальных будет вдвое дороже.
— Эй, я ведь свой? — забеспокоился Першин. — Я первый в очереди! Сделай такую же хрень, как у Наташки.
— Чего это?! — взвилась Наташка. — У меня эксклюзив! И я хочу еще брошку в комплект. Рит, сделаешь?
Она требовательно посмотрела на меня.
Я залпом опрокинула свой бокал с шампанским.
Трезвой я уже не справлялась.
* * *
Мне очень хотелось трясти всех вокруг, говорить: «Видели, видели?! Я такая молодец!»
Но очень мешал созданный имидж слишком уж успешной женщины. Он требовал расстраиваться, что на распродаже для своих украшения скупили по слишком низким ценам. Низким!
Звенящую внутри радость было очень сложно сдерживать. Я нервно пила бокал за бокалом, громко смеялась чьим-то шуткам, вообще не запоминая, о чем они, пританцовывала на месте под зажигательную музыку.
Эй, сделайте погромче!
Лимузин мчался по улицам, почти не притормаживая, лишь иногда закладывая излишне крутые для своих размеров повороты. Как и где водитель умудрялся найти настолько свободные дороги в этом городе пробок и светофоров — загадка. Но, видимо, он был настоящим профессионалом.
Остальные тоже стали дарить Наташке свои подарки, но как-то по ее лицу было видно, что ни сертификаты в магазины, ни кошельки, ни наборы кремов ее не радуют так, как моя сирень. Она все время пальцами поглаживала вдетые в уши серьги и бросала быстрый взгляд на кольцо.
Мне было приятно, что там скрывать.
Отметились все, остался только Соболев, который сказал:
— Будет еще сюрприз под конец вечера, а пока…
— Какой сюрприз, Илюха! — Наташка уже изрядно выпила и наносные тонкие манеры сползли с нее, открывая простую натуру, знакомую нам по школьным годам. — Ты уже и так для меня столько сделал!
Она наклонилась к нему и звонко чмокнула в щеку.
Хотела было остаться рядом, но места вокруг были заняты, а «Хаммер» в очередной раз вильнул задом, причем довольно резковато. И затормозил.
Наташка чуть не упала, но схватилась за шест для стриптиза.
— Будет еще сюрприз, — повторил Илья. — А пока маленькое дополнение к подаркам.
Дверь лимузина открылась и внутрь начал протискиваться огромный букет белых роз.
Действительно огромный. Невероятно огромный, учитывая, что проем двери у «Хаммера» был тоже побольше, чем в обычных лимузинах.
Просто гигантский букет!
Он лез и лез, и все не кончался, перегородив собой, кажется, проход полностью.
— Илья Дмитриевич, заберете? — раздался из-под него чей-то полузадушенный голос.
Соболев подскочил, помог букету влезть окончательно — и следом появился мужик в темно-синей форме с золотыми пуговицами и фуражке.
— Да, спасибо, — Илья быстро сунул в ладонь мужику чаевые и дверь захлопнулась. Лимузин снова отправился в дорогу, на этот раз с филиалом цветочного магазина внутри.
— Это… твой сюрприз? — спросила потрясенная Наташка.
— Нет, это пока только цветы. Нельзя же в день рожденья без цветов, — пояснил Илья.
Слава богу, розы почти не пахли, только немного влагой и свежестью, иначе мы бы все тут задохнулись. Но ошеломляли своим количеством и без этого.
— Сколько их тут? — поинтересовался Першин, и в голосе явно слышалась досада. Видимо, он уже пытался впечатлять свою творческую жену миллионом алых роз, но не дотянул.
— Хочешь — посчитай, — усмехнулся Илья.
А я вспомнила тот его букет из сотни роз, что он принес Варе на выпускной. Все-таки мальчики не меняются, меняется только размер их игрушек и размах жестов.
Варя на выпускном была в длинном бархатном платье того же самого оттенка, что стебли роз в этом букете, а на щеках у нее расцветах лихорадочный румянец цвета его бутонов. Она выглядела с ним как богиня природы. Только на лице было очень растерянное выражение. А когда она смотрела на Илью, в глазах появлялась какая-то беспомощность. Не принять этот букет она не могла. Не отблагодарить тоже.
Подарила ему всего один танец, во время которого усиленно смотрела в сторону, а его ладонь, как приклеенная лежала у нее на спине, словно он боялся сдвинуть ее даже на сантиметр.
Когда танец закончился, Соболев ушел. Совсем ушел, с выпускного, даже не пошел с нами встречать рассвет. Всю сотню роз Варька раздала девчонкам, себе оставила одну. И с этой одной смотрелась еще круче, чем с роскошным букетом. Жаль, Илья этого уже не увидел.
Впрочем, танцы в благодарность тоже бывают разные.
— Илюха, спасибо! — продолжала визжать Наташка. — Давай я тебе за это спою, а? Тут караоке есть, я видела! Эй, найдите караоке!
Ой, нет…
Хотя Наташка еще ничего, лишь бы остальные не подхватили.
Но тут она перевела взгляд на шест, за который держалась и добавила:
— …и станцую!
Вечер резко перестал быть томным.
— А ты умеешь? — распахнула глаза Синаева. Похоже, Наташка потихоньку становилась ее героиней.
— Я училась полдэнсу! — гордо заявила Наташка, покачиваясь на своих босоножках на платформе.
— Это сейчас модно! — подхватила Оленька. — Хочу старшую отдать тоже учиться.
— Ты больная — ребенка учить стриптизу? — вмешался Протасов. — У меня жена хотела нашу записать, я сказал — сама хоть на панель иди, а дочь мне не развращай с малолетства!
— Полдэнс это спортивная дисциплина! — запальчиво возразила Оленька. — Собираются даже сделать олимпийским видом спорта!
— Много ты видела спортсменов, которые в трусах выступают?! — взревел Протасов.
— Кхм… — Морозов постучал его по плечу. — Вообще-то пловцы, гимнасты, легкоатлеты…
— А на босоножках проститутских как она?
Он кивнул на Наташку, которая медленно покачивалась, держась рукой за шест и пережидала вступление песни.
Ритм стал жестче, кто-то прибавил громкость, и спор прекратился сам собой. Потому что Наташка решила все-таки не петь, а зажечь строго в танце. Мы смотрели на нее, раскрыв рты.
Она извивалась вокруг шеста, терлась об него, приседала и вставала обратно, закручиваясь всем телом, делала волну и даже попыталась уцепиться руками и крутануться вокруг, но ладони сорвались. Стало понятно, что обучалась она совсем не олимпийскому виду спорта…
Она проделывала с шестом такие вещи, что мне хотелось покраснеть и отвернуться.
Один раз даже лизнула его. Я скривилась, но потом вспомнила, что машину дезинфицируют.
Впрочем, кривиться хотелось не только от этого. Чтобы напомнить, что танец вообще-то не для нас — а то Денисов уже пару раз виноградину мимо рта пронес — Наташка наконец отпустила многострадальный шест и переместилась к Соболеву.
Я слегка отодвинулась. Потом отодвинулась сильнее. Потом пришлось пересесть, потому что она встала на колени по бокам от его бедер и лэпдэнс потихоньку стал переходить во что-то совсем неприличное.
* * *
Его руки сжимали ее бедра.
Слишком близко от меня, но даже в бесконечно длинном лимузине было сложно куда-нибудь деться, чтобы этого не видеть. Попроситься к шоферу, что ли?
Я чувствовала острое разочарование и тошноту. От радости не осталось и следа.
Все-таки я успела засчитать его своим и, хотя изначально не собиралась продолжать эту историю, все равно в сердце растекался яд, отравляя кровь.
Это все любопытство мое.
Ну что, зато убедилась, что Наташка была все-таки права — запал! Непонятно только нафига он спал со мной. Но, может быть, это как раз в логике ярмарки тщеславия — бывший неудачник играет плейбоя.
Илья легко поднялся, удерживая Наташку за… ну, за что пришлось — за то и держал. Мелодия как раз закончилась, и он, склонившись, что-то сказал Морозову.
А потом развернулся, подхватывая одной рукой даму, а другой микрофон:
— Караоке так караоке. Я тогда тоже спою.
Наташка все-таки встала на ножки, но продолжала виснуть на Соболеве так, словно без него подломится и упадет. А он продолжал ее небрежно обнимать за талию.
Я была бы рада на это все не смотреть, даже попыталась отвлечься на Оленьку, которая демонстрировала паре одноклассниц фотки своих детей на планшете. Но мой взгляд раз за разом возвращался к зажигательной парочке как намагниченный. Само собой выхватывались кадры-вспышки: его рука, сползшая с талии пониже, ее ярко-накрашенные губы у его уха, выпрыгивающая из декольте грудь, трущаяся о черную рубашку.
— Вау! Это моя любимая песня! — взвизгнула Маринка Сапожникова, которая только что умилялась совершенно одинаковым младенческим фотографиям у Синаевой и даже умудрялась находить в них сходство с производительницей. — Это «November Rain»! Пригласите меня кто-нибудь срочно, я под нее со школы не танцевала!
В школе дискотеками заведовал Костик Разумов, суровый двухметровый качок с неожиданно хорошим вкусом, поэтому вместо положенных Бритни Спирс и Юли Савичевой у нас звучала золотая классика рока: Scorpions, Guns’n’Roses, и прочие Битлы. Правда главной душещипательной песней «Ганзов» считался «Don’t cry» а не «November Rain», но у меня все равно защемило сердечко при первых же звуках
Соболев покачивал Наташку в медленном танце, пока шло вступление.
— When I look into your eyes I can see a love restrained. But darlin' when I hold you don't you know I feel the same? (Когда смотрю в твои глаза, я вижу сдерживаемую любовь. Но, дорогая, неужели в моих руках ты не понимаешь, что я чувствую то же самое?) — начал он, обращаясь к ней, а я успела удивиться, как неплохо он поет, но потом вспомнила, что он не зря всю школу таскался с гитарой. Чему-то, видимо, научился. Голос у него был чуть хрипловатый, цепляющий, совсем не такой, как у Эксела Роуза. Надо было выбрать что-то из Брайана Адамса, ему бы больше пошло.
Наташка запрокинула голову, довольно улыбаясь и перебирая коготками по его плечам. Даже запустила руку в волосы, но Илья тряхнул головой, освобождаясь, и продолжил:
— …nothin' lasts forever and we both know hearts can change… (…ничто не длится вечно и мы оба знаем, что сердце переменчиво)
Да уж знаем.
Впрочем, с чего я взяла, что наше с ним развлечение было про сердце? То, что он был недоволен нашим возвращением в школу после всего? Так, может быть, просто хотел второй раунд.
И тут на словах…
— And lovers always go (любимые всегда уходят), — Соболев крутнул Наташку, наклонил, прогибая в спине, и аккуратно уронил на кожаный диван.
Сам же выпрямился и продолжил петь.
Но уже не ей. И не нам. Он закрыл глаза, запустил пальцы в свои волосы и выдохнул с такой болью, что стало понятно, что выбор был не случаен:
— I could rest my head just knowin' that you were mine… (Я бы успокоился, если бы знал, что ты моя…)
Кажется, это уже было не про Наташку.
Она сидела очень прямо и смотрела на него со странным выражением лица. Очень мрачным. Словно что-то знала о том, по чему он тоскует.
— I know it's hard to keep an open heart… (Я знаю, что непросто жить с открытым сердцем) — спел Илья, внезапно повернувшись в мою сторону. Я замерла, только тут заметив, что сижу как на иголках, нервно ломая пальцы.
Эй, мы взрослые люди.
Мы уже много лет не перебрасываемся песенками с глубоким смыслом и намеками.
Когда-то у нас было даже модно дарить личные сборники песен. И почти всегда они несли дополнительный смысл кроме: «Эй, посмотри, какую музыку я люблю». Традиция не кончилась даже после школы.
Мой муж в начале наших отношений извинялся передо мной только песнями. Звонил и ставил музыку. Или заказывал на моем любимом радио какую-нибудь особенную мелодию. Пришлось спешно подтягивать английский, чтобы понимать, что он хочет мне сказать той или иной песней.
Поэтому сейчас я была в смятении.
Я-то была мастером разгадывания песенок, но вкладывал ли Соболев тайный смысл в свой выбор? Значит ли это что-то или я додумываю на пустом месте?
— I know that you can love me… (Я знаю, что ты сможешь меня полюбить)
Он даже не пытался уже изображать, что поет для кого-то другого. Сделал шаг ко мне и остановился, глядя сверху вниз. Я поежилась и перевела взгляд на Наташку.
Она смотрела уже не на Илью. Ее глаза впились в меня и старательно изображаемого во время танца опьянения там не было ни на грамм.
Песня кончалась, оставался речитатив:
— Don't ya think that you need someone… Everybody needs somebody… (Ты не думаешь, что тебе кто-то нужен? Каждому кто-то нужен).
И на последней дрожащей ноте для вокализа, которую он явно не собирался тянуть, он сел рядом со мной, перекинув микрофон Морозову. Тот уже включал что-то еще из наших плейлистов. «Bon Jovi», ну конечно! Какая же дискотека без «Always»?
Тем более, что несколько парочек топтались в медленном танце прямо в мчащейся машине, и не планировали прерываться, а Рикита с Ковалем под шумок уже откровенно целовались.
— Как ты думаешь, каждому кто-то нужен? Или твоя модная мораль предполагает, что проще жить в одиночестве?
Соболев, видимо, решил, что намек я могу и не понять и перешел к прямому тексту.
— Ты лучше голодай, чем что попал есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало… Омар Хайам сказал, не хрен собачий, — парировала я резко.
Наташкин взгляд меня безумно нервировал, а настолько откровенный подкат не оставлял шансов выкрутиться. Еще немного и все поймут, что…
— Так что — я «кто попало»? — он склонил голову набок.
В голосе была насмешка, но взгляд оставался серьезным.
Понятия не имею, как Варя умудрялась ускользать от его напора. Или в школьные годы он не был таким настойчивым?
Спасла меня Маринка. Она постучала его по плечу и спросила извиняющимся тоном:
— Илюш, ты прости, а в этом монстре туалета нет, да?
— Увы… — он развел виновато руками и покосился в окно, за которым стелились огни вечернего города. — Но сейчас все будет. Десять минут потерпишь?
****
Минут через пять лимузин затормозил на кричащей огнями вывесок улице. Дверь открылась, Илья сделал приглашающий жест, и мы стали выползать на поверхность, моргая от попадания после истерически-яркой темноты в истерически-яркий свет.
«Хаммер» припарковался на одной из самых тусовочных улиц города и, кажется, в неположенном месте. Выписывают ли штрафы гигантским лимузинам? Никогда не интересовалась вопросом.
Я переместилась из своего серого спального района в бурлящий центр гламура будто бы телепортом в другой мир. И в своем наряде весенней выпускницы смотрелась здесь как деревенская дурочка, приехавшая из американской глубинки покорять Голливуд.
Зато Наташка в блестящем платье и стриптизерских босоножках вписалась как надо.
Но и она стояла под огромной светящейся вывеской, раскрыв рот, как все мы.
— Это что? — требовательно спросила она Илью, будто сама разучилась читать.
— Это моя работа. Я же говорил — концертный зал, — пожал он плечами, но в уголках губ таилась хитрая усмешка.
— Самый большой в городе? — уточнила Наташка.
— Смотря откуда считать… — уклонился Илья. И хлопнул в ладоши: — Так вот, сюрприз! Я так и подумал, что нас быстро укачает. Все-таки, чтобы часами тусить в пати-басе надо обладать энергией семнадцатилетних. Поэтому продолжим в клубе как нормальные люди. Он тут в подвале, я снял один из приватных залов. Будем считать это моим подарком. Хотя после Ритиных украшений он смотрится бледно.
Наташка бросила на меня быстрый взгляд, а я смутилась.
Но ничего себе подарочек, надо сказать…
Наши уже потянулись к лестнице, ведущей в клуб, задержались только мы втроем и почему-то Першин.
Он, похоже, упорно желал вывести Илью на чистую воду:
— А чего не весь клуб снял? Скромно как-то. Зарплаты охранника не хватило? — ехидно спросил он.
— Весь нам был бы великоват, бродили бы там по пустым залам как зомби, — хмыкнул Илья. — Но на моей зарплате не отразилось, не волнуйся, приватные залы обычно закрыты, если их никто не снимает. Этот сегодня был свободен.
— Как-то у тебя ловко все получается… — не сдавался Слава. — Тут друг помог, там зал простаивает, розы тоже на халяву?
— Нет! Но по оптовой цене, — оскалился Соболев уже без признаков дружелюбия. — Сам знаешь, среди управленцев многое делается по бартеру да по знакомству. Выдыхай, Першин, ни единой капли трудового народного пота тут зря не потрачено.
Першин нахмурился, подбирая новые аргументы.
Назревала серьезная идеологическая баталия, но тут Наташка уцепилась за меня и потащила в сторону:
— Рит, Рит, надо серьезно поговорить! Пошли в туалет, там не помешают.
У меня захолонуло сердце.
Прям как снова в школе — подружка тебя отводит за руку в девчачий туалет или за забор, а там уже собрались остальные. Стоят, руки на груди сложили и начинается: «До нас тут дошли слухи, что ты кое на кого бочку катишь…»
Вечные эти товарищеские суды и коллективные разборки, от которых не сбежать, даже если совсем ни с кем не дружить. Обязательно перейдешь дорогу обидчивой запевале и на долгие месяцы обеспечишь себе как минимум тихий саботаж: то ручку украдут, то булочку в столовой в чай кинут, то сменку спрячут.
Травли посерьезнее со мной не случалось, но я видела, как это бывает с другими. Демонстративно жалуются учительнице, что от жертвы воняет, крадут вещи посерьезнее и у других людей, а подбрасывают тебе или вовсе незатейливо бьют за школой.
Приходилось подыгрывать и улыбаться, признавая самые несправедливые обвинения, чтобы не успел разгореться азарт и дело от девчачьих разборок не перешло к настоящим неприятностям.
И вот опять это чувство — что придется оправдываться и юлить. Холод в груди, уже даже не похожий на страх — скорее смирение.
Мне пришлось по инерции сделать несколько шагов за бывшей подругой, прежде чем я вспомнила, что мне уже не тринадцать. Мне тридцать с лишним, я взрослая женщина и подчиняюсь только законодательству Российской Федерации.
У моих школьных кошмаров больше нет власти надо мной.
К счастью, ныкаться в кабинках не пришлось, перед женским туалетом была отдельная комната для желающих «попудрить носик» в более прямом смысле. С диванчиками и креслами, куда Наташка и приземлилась. Мне захотелось примоститься на краешке, но я усилием воли заставила себя сесть, небрежно закинув ногу на ногу.
И тут Наташка меня удивила:
— Ты такая обалденная стала, Рит! Такая успешная и уверенная в себе… Ты всегда была талантливая, но, знаешь, иногда таланты взрослеют и становятся невротиками. Или теряют эту искру. А ты прямо… взлетела.
Она была искренней.
Я нисколько не сомневалась, что за спиной она сплетничала обо мне так же, как обо всех остальных. Мы все это знали. Но и в глаза и за глаза она всегда была до нетактичности прямолинейной.
Конечно, мне было приятно это услышать.
Но еще и подозрительно.
— Наташ, давай к делу, — я улыбнулась.
*****
Наташка нервно постучала пальцами по столику, покосилась на картинку с перечеркнутой сигаретой, резко выдохнула.
И я поняла — волнуется.
Она — волнуется!
Боится начинать этот разговор!
Опасается — меня.
Неужели я и вправду наконец-то вырвалась из липких лапок имиджа неудачницы?
Стоило мне притвориться другим человеком, продвинутой версией себя — и все начали вести себя так, будто и вправду в это поверили.
Поверили, что я успешный дизайнер украшений — и скупили их за бешеные деньги.
Поверили, что я горячая красотка, которой мало одного мужа и под дверью стоят очереди из поклонников — и загадочно-притягательный Соболев сам затащил меня в постель и теперь не дает проходу.
Поверили, что я изменилась и не боюсь быть не похожей на других — и оторва-Наташка мнется и не решается начать какой-то важный для нее разговор.
Почему мне раньше никто не сказал, что это так легко?
Ну ладно, не совсем легко. Но мне нравится эта новая Рита и все, что пришло вместе с ней. Особенно заказы.
Я вспомнила про раскупленную коллекцию и настроение снова взлетело вверх. Можно было и выслушать, что там у Наташки за важное дело.
— Слушай, я вижу, что Соболев на тебя нацелился. Ну и вообще все наши слюни пускают… — начала она.
— Да? — я очень удивилась. Не заметила за остальными.
— Ну ты что, не видела, как он тебе проникновенно пел? Просто отодвинул меня в сторону, как будто так и надо и разливался соловьем.
— Да я не про Илью… — засмеялась я. — Хотя ладно, проехали.
Она покачала головой, привычно и устало поправила волосы, проверила, как смотрится декольте. Вздохнула:
— Ну ты же видишь, у меня с ним ничего не получается. Ты сидишь загадочная, глазами мерцаешь, пальцы свои красивые перебираешь, ноги длинные демонстрируешь — и ему как медом намазано. Я даже думала вы не вернетесь, когда за стенгазетой ушли. Но ты крута, устояла…
Я неопределенно пожала плечами, стараясь держать лицо. Что бы у меня там сейчас отобразилось — боюсь представить.
— Ну, допустим. А чего ты от меня хочешь?
— Отдай мне его! — попросила Наташка. — Я понимаю, он стал красавчик, не то что в школе. Давай вместо него подгоню отличного жеребца? Выглядит как Аполлон, глазищи голубые, восемь кубиков на прессе, в постели — двадцать баллов из десяти. Только разговаривать с ним не о чем, но тебе и некогда будет.
— Эээээ… — я затруднилась с реакцией. — А зачем?
— Зачем мне Соболев или зачем тебе жеребец? — уточнила Наташка.
— Про жеребца поняла, но воздержусь. Я про Соболева. Ты же замужем вроде? Решила сменить обстановку?
— Нет, ты что! — она даже рассмеялась. — Стас у меня отличный, лучше не найти. А Соболев мне для дела.
— Господи, какого?!
Представлялось страшное. Черные алтари, фигуры в алых плащах, пентаграмма и голый Соболев, привязанный посередине. Вдруг в нем кровь какого-нибудь древного рода, и он единственный годится для ритуала по вызову демона?
А еще зачем?
— Ну он же администратор концертного зала, — пояснила моя заклятая подруга. — И теперь понятно, что этого концертного зала. Самого крутого в городе… — Наташка посмотрела по сторонам так, словно это был как минимум Альберт-Холл. — Вот бы мне тут выступить…
— Погоди, но это же не от него зависит?
— Если как обычно идти, то не от него. А если так, как он нам лимузин подогнал и клуб? Ну, то есть, он бы мне отдал свободное время под концерт, я бы тут спела. Представляешь, какой сразу скачок карьеры?
— А толку, что ты споешь перед пустым залом? Нельзя же будет афиши и все такое… — я не врубалась в ее хитрый план.
— Я сделаю закрытый концерт! Для важных людей. Приглашу владельцев ресторанов и баров, журналистов и блогеров по дружбе, а остальные места раздам знакомым, чтобы массовку создавали. Никто не заметит, что афиш не было! Мне такой раскрутки знаешь насколько хватит?
У Наташки горели глаза. Ну да, она же мне рассказывала, что после выступления в серьезном месте, даже если оно не принесло денег, ее гораздо активнее зовут в рестораны и на корпоративы. А вот там уже платят.
— И что, иного способа, кроме как соблазнить Соболева, тебе в голову не пришло?
— Это не миллион белых роз подарить… тут усилия посерьезнее. Бывшей однокласснице он такое устраивать не будет, — Наташка откинулась на диван, расправила плечи и поддернула платье повыше, открывая бедра. Голос ее стал мягче и глуше, словно она уже вошла в режим «Соблазнение»: — А вот любовнице… Поверь, мне есть чем его удивить!
Я сидела в шоке. И не знала, что ответить. Мне бы такое никогда в голову не пришло. Но так то я — дурочка, которая верит, что все должно быть по любви. У других-то получается как-то вытрясать шубы и бриллианты. По крайней мере, ходят такие слухи.
А Наташка меня добила:
— Ты же сама рассказывала, что тебе мужики только для секса и на время. Не хочешь моего жеребца, просто так отдай. По дружбе. Мне правда очень нужно, а тебе так, поиграть.
Возразить мне было нечего.
Именно такой образ я усиленно создавала. И теперь попалась в ловушку.
Если доигрывать роль до конца, то самое время сказать вспомнить старую шутку про то, что мама учила меня отдавать старые игрушки тем, кому повезло меньше.
Я ведь уже убедилась, что в этой роли стервозной звезды мне везет гораздо больше, чем старой Рите с романтическими вздохами.
Но все-таки что-то смущало.
Наташка приняла мое молчание за почти свершившееся согласие и решила додавить:
— Давай, ты к нему подойдешь и скажешь что-нибудь такое, остренькое, как ты умеешь? Знаешь, про то, что в нашем возрасте гораздо интереснее смотрятся мужчины помоложе или что-нибудь в этом духе. Чтобы его заело. А потом добавишь, что я его зачем-то искала и жду на лестнице. Он захочет отомстить, пойдет ко мне — и попадется! А? Рит?
******
На обратном пути мы наткнулись на Рикиту с Ковалем. Он нас не заметил, затаскивая Таньку в какой-то узкий коридорчик, не переставая исступленно целовать ее в шею. Она обернулась, заметила нас и прижала палец к губам.
Что Рикита творит, я не понимала, но у меня были свои проблемы. Все взрослые люди, сами разберутся.
Нас с Наташкой, растерявшихся в общем зале — а где наши-то? — тут же поймали официанты и направили, куда нужно.
Пока мы выясняли отношения, дорогие бывшие одноклассники обустроились с редким комфортом. В приватном зале стоял один длинный стол, вокруг которого все и расположились на уютных диванчиках. Накрыт он был побогаче школьного банкета: приличный алкоголь, разнообразные закуски, включая всякую санкционную запрещенку и даже что-то горячее. Страшно проголодавшиеся за время утомительного катания в лимузине парни уже наворачивали запеченное мясо и морепродукты с гриля, девочки пока ограничивались сырами.
Я задумалась о том, что очень уж у Ильи все гладко на словах, но как бы он объяснил все это французское шампанское и лангустинов? Объедки с других банкетов принесли?
Кстати, Соболева нигде видно не было.
Наташка тоже оглядывалась в его поисках, но — увы.
Я пока села на свободное место, положила себе на тарелку разных тарталеток и не успела задуматься о том, чего бы выпить, как устроившийся неподалеку Протасов приподнялся и галантно, хотя и покряхтывая, наполнил мой бокал шампанским.
— Спасибо, — я вяло улыбнулась.
— Давай еще разок за встречу! — предложил он, пытаясь дотянуться своим коньячным бокалом.
— Да неделю назад уже за это выпили раз десять, — проворчала я, все-таки чокаясь и отпивая. Пузырьки в искрящейся жидкости взвихрились рождественскими огоньками.
Почему шампанское веселое, а я нет?
Потому что у меня внезапно морально-этическая проблема на пустом месте.
— Эх, Рита-Рита, Маргарита, Маргаритка… — Протасов развалился на диванчике, не обращая никакого внимания на то, что пузо переваливается через ремень брюк и посмотрел на меня масляным взглядом. — Почему я, почему я не ковбой? А, Маргаритка? Не хочешь на брудершафт?
— Тебя что, заморозили в девяностом и только сейчас выпустили? — скривилась я. — Тоже мне, Капитан Америка!
— Ну что ты такая колючая, Ритка? Тебе же уже не тринадцать, хорош юношеский максимализм гнать.
Он пересел на мой диванчик и тут же занял две трети от него. Ну блин. Если это то, о чем говорил Ангел — оценили и повлюблялись, то я, пожалуй, обойдусь, спасибочки.
— Ну что, отбила у тебя Наташка твоего Соболева? — вдруг взял он быка за рога.
— Что значит — моего? — почти спокойно спросила я, и с почти невозмутимым видом откусила от тарталетки. Когда мы с Соболевым туда-сюда шлялись, он с Рикитой дурью маялся, заметить искры между нами не мог.
— Ты же по нему сохла в старших классах, все знали! — ухмыльнулся он.
Я быстро отпила шампанского, чтобы проглотить внезапно застрявший в горле кусок тарталетки. Почему их всегда делают такими сухими?
— Что значит — все? — спросила осипшим голосом и сделала еще глоток. Соболев тоже знал?
— Не волнуйся, все, кроме него, — заржал догадавшийся о моих мыслях Протасов. — Он же блаженный, такую ерунду не замечал. Зато как мы прикалывались над тобой на той тусовке у Дашки! У тебя такой забавный вид был, когда он свинтил.
И он заржал как конь, прикладываясь к своему коньяку.
— Приходи на встречу выпускников, говорили они, все давно повзрослели, говорили они, все изменилось, говорили они… — мрачно пробормотала я, гипнотизируя взглядом тарталетку с икрой. — Спасибо, что напомнил, почему я пятнадцать лет с вами не виделась.
— А помнишь, как у тебя ботинки сперли из раздевалки, как раз когда Илюха с Морозовым дежурили? Это мы были! — довольный собой Протасов продолжил вечер позорных воспоминаний.
— О, господи… — я уже и тарталетку отложила. — Но зачем?!
История для меня была чудовищной. Мы как раз изучали «Евгения Онегина» и мне пришла в голову гениальная идея написать Соболеву письмо с признанием в любви. У Татьяны вышло не очень, но вдруг мне больше повезет?
Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Я как раз наматывала вокруг Ильи все сильнее сужающиеся круги, решаясь и не решаясь, и мысленно на уроках и в свободное время полируя свое главное послание.
И тут у меня украли эти чертовы ботинки. Мы жили бедно, я понимаю, почему мама не могла просто махнуть рукой на них и купить новые, а потребовала, чтобы я пожаловалась нашей классной.
Как я ни вертелась, как ни пыталась ее отговорить — тщетно.
В итоге дежурным, среди которых был и Соболев, велели компенсировать мне стоимость этих чертовых ботинок, хотя я готова была в резиновых сапогах ходить, лишь бы не переживать тот момент, когда парни подходили ко мне и совали в руки свернутые купюры.
У Соболева были сухие и холодные пальцы. Вот что я запомнила. И в глаза он мне не смотрел, хотя это был единственный раз, когда я подняла на него взгляд в какой-то глупой надежде, что он прочитает в нем, насколько мне ужасно стыдно все это делать.
— Интересно было посмотреть, как ты будешь с ним ругаться! — Протасов причмокнул губами и потянулся к своей тарелке, оставленной на соседнем месте.
— Идиоты… — прошипела я, выскакивая из-за стола.
Никто не заметил нашей сцены.
Коваль уже вернулся — почему-то один. Не стал садиться, налил себе вина и стоял с видом победителя. Третьим будешь, чувак. Хотя может уже и не третьим.
За столом кипели обычные для таких сборищ разговоры и перебранки.
Першин допытывался у Морозова:
— Ну что тебе в том Израиле — реки молоком и медом текут?
— У меня там работа! — отбивался тот.
— Ты же наш, русский! Возвращайся и мы тебе тут работу найдем! — щедро предлагал Першин.
Судя по Васиному лицу, этот диалог прокручивался раз в десятый. Но Першин всегда был такой… доставучий. Просто с возрастом это из прикольной особенности превратилось в крайне неприятную привычку.
Синаева тоже не отставала. Спрашивала у Денисова:
— Почему ты с нами пьешь, ты же священник?
— Православным батюшкам пить не грешно, поста нет. Ты путаешь с мусульманами.
— Ничего я не путаю! Я в церковь хожу каждое воскресенье! Если б я узнала, что наш батюшка такой же как ты — пьет и изменяет жене, я бы ушла в другой приход!
— Все мы грешны… — пытался отмазаться он, но на мой вкус слабовато.
— Ты должен показывать пример! Если бы я пришла к тебе и сказала, что на встрече выпускников переспала… — она оглянулась по сторонам и ткнула в сторону двери. — Да вот хотя бы с Соболевым! Что бы ты мне сказал?!
Его ответ меня уже интересовал мало. Да, Соболев наконец объявился. И вслед за ним в двери впорхнула Рикита.
Я напряглась.
Она тут же поймала его локоть, повисла на нем и прижалась всем телом, что-то жарко говоря практически ему в губы. Длинный белый хвост покачивался как маятник, а я испытывала нехорошее и несправедливое чувство по отношению ко всем блондинкам в мире, ко всем загорелым девушкам, вставившим сиськи, накачавшим губы, ко всем Таням и всем эмигранткам, живущим в Германии. Разом.
Она решила никого не пропустить?
Но Соболев покачал головой и аккуратно ее отстранил.
Что-то сказал на ухо.
Рикита пожала плечами и обвела глазами зал.
Ее взгляд остановился на Морозове. Я буквально услышала, как щелчком перенастраивается система прицеливания. На губах появилась улыбка — и походкой от бедра она направилась спасать Васю от Першина. Уверена, он предпочтет поскорее ей сдаться.
Меня сзади дернули за подол. Проходящая мимо Наташка оглянулась и сделала страшные глаза, кивая на Илью. Ну же, мол, давай!
Он уже нашел меня взглядом и улыбнулся.
Я вдохнула, выдохнула.
Что же мне делать?
*******
Я обогнула стол по широкой дуге, уворачиваясь от рук — меня пытались втянуть в очередной спор о политике, в разглядывание фотографий чужих младенцев, в сопливые воспоминания о чудесных школьных годах.
Спасибо, я наелась.
Все было очень вкусно, но мне пора.
Осталось только одно маленькое дело, которое требует закончить совесть. Наташка действительно была моей практически единственной подругой в школьные годы и много мне помогала. Брала с собой на смешные тусовки, делилась сигаретами, покупала пиво на двоих, одалживала симпатичные шмотки на дискотеки — делилась всем тем, что я не могла себе позволить.
Пора бы мне выйти из образа бедной подружки и уже самой с барского плеча чем-нибудь поделиться.
— Мне нужно кое-что тебе сказать, — я поймала Илью буквально в дверях, когда он разворачивался, чтобы снова уйти.
Тоже стремительно надоело ностальгировать, видимо.
— Да, хорошо, только давай по дороге, у меня тут пара дел есть, — согласился он, направляясь к двери с надписью «Только для персонала».
Я вынужденно последовала за ним, хотя внутренняя хорошая девочка неуютно поежилась — мне нельзя, я же не персонал!
Я попыталась начать издалека:
— Ты столько всего сделал для Наташки на день рожденья…
— Ерунда, — отмахнулся он, открывая какой-то шкафчик в коридоре, внутри которого среди спутанных проводов моргали разноцветные огоньки. Посмотрел, нахмурившись, и закрыл обратно. — Просто народу не хотелось расходиться, она всех позвала продлжить, а я только все устроил.
— То есть, ты делал это не ради Наташки? — зачем-то уточнила я.
Да, это усложняет задачу…
— Нет, конечно, что мне до нее?
Мы прошли дальше ко входу в общий зал, возле которого дежурил охранник.
— Сегодня двойная смена, Серег, помнишь, да? — Соболев хлопнул того по плечу.
— Да, Илья Дмитриевич.
— Хорошо.
Я подождала, пока мы отойдем от охранника подальше и попыталась еще раз:
— Но ты ведь достаточно хорошо к ней относишься, чтобы устроить и лимузин, и этот зал…
— Угу… — рассеянно ответил Илья, набирая на панели рядом с железной дверью код и открывая ее.
Я покосилась назад. Обратно-то он меня выпустит?
За дверью тянулись унылые, крашеные в мутно-зеленый цвет коридоры, как в каком-нибудь бюджетном учреждении. Так и не скажешь, что буквально в пяти метрах сияющие гламурные интерьеры клуба, а не ЖЭК или дежурная часть МВД.
И двери по обеим сторонам коридора тоже были унылые — с белыми табличками: «Юридический отдел», «Заместитель исполнительного директора», «Бухгалтерия».
— Понимаешь, для Наташки очень важна ее карьера певицы, но ей сложно пробиваться без поддержки. Она же хорошо поет, ты слышал, — я говорила ему в спину, едва поспевая за широкими шагами.
— Да, слышал, — он открыл дверь в бухгалтерию и улыбнулся: — Марья Семеновна, вы еще тут? Я так и думал. Не сидите допоздна, скажите Сереге, пусть такси вам вызовет. И передайте Войцеху, если позвонит, что сделку я закрыл.
Я не стала соваться в кабинет, подождала снаружи. Илья кивнул на прощание, вернулся ко мне, ожидающей в коридоре и потер лоб:
— Прости, я отвлекся. Так что там с Наташкой?
— После большого концерта все бы увидели ее настоящий уровень, — я перескакивала с одного на другое, пытаясь сосредоточиться, но от постоянных пауз теряла нить и бормотала что-то бессвязное. — Помнишь, как в «Маленьком принце» — взрослые люди скажут «Какая красота!» только если услышат, что дом стоил сто тысяч? Так и с концертом.
— Каким концертом? — Илья прошел вперед, отпер еще одну дверь, открывшуюся в большой гулкий зал.
— Наташкиным. У вас в зале.
Я устала за ним бегать и пытаться объяснить, что хочу.
Мне показалось, я придумала отличный выход — просто попросить. Вдруг ему несложно? Или вдруг моего статуса одноразовой любовницы хватит для такой просьбы?
Ну, просто попробовать. Почему нет?
Но вместо того, чтобы рассказать о том, как для Наташки это важно, какие перспективы ей откроет одна маленькая услуга, между делом заметить, что это важно и мне, и тихонько узнать у Соболева, действительно ли ему это так просто сделать, как кажется, я пытаюсь куцыми обрывками фраз донести одну-единственную мысль. И в таком формате, не обвешанная кружевами лести и флирта она кажется какой-то чересчур уж наглой.
«Тебе жалко, что ли? Дай, а то нам надо!»
Осознав это, я остановилась. Все, хватит. Пусть Соболев идет по своим делам, сама выберусь.
Но и он остановился. Повернулся ко мне.
Посмотрел пристально и прямо.
Слишком проницательно для момента, когда я крайне вовремя вспомнила, что он не выносит манипуляций.
Где-то в затылке наливалось холодком неприятное предчувствие.
— Как тебя Наташка уговорила сегодня приехать? — вдруг спросил Илья. — Она ко всем нашла подход. Чем зацепила тебя?
Я стояла и не знала, что ему ответить. Как-то стыдно признаться, что и не уговаривала толком. Только поманила обещанием показать влюбленного в нее Соболева — я и побежала.
Теперь вот он, передо мной, совсем не влюбленный в нее.
Но и во мне, кажется, разочаровавшийся.
— Добрая ты, Рит, — как-то очень печально вздохнул он.
— Почему? — растерялась я.
Илья сделал шаг ко мне, я почему-то отступила назад, но уперлась спиной в стену.
Он провел пальцами по моему плечу, качнул висящую в ухе гроздь белой сирени, но ответил жестко, в противовес нежным касаниям:
— Дрянь твоя Наташка. Дрянь и тварь. Но если тебе это так важно, дам я ей зал.
Жесткая линия губ, прищуренные глаза, сжатые челюсти. И только пальцы ведут по моей коже от мочки вниз, к ключице, едва касаясь, легко, щекотно, трепетно.
— Не надо так… — попросила я.
То ли за Наташку, то ли за саму себя, стремительно падающую сейчас в бездну, откуда будет слишком тяжело выкарабкиваться.
— Что не надо? — спросил он жестко. — Это правда. Я не собираюсь притворяться светлым человечком и прощать за давностью лет старые обиды. Люди не меняются. Кто был нормальным человеком в школе, тот и остался. А кто уродом, то сколько он ни будет лить елей и говорить, что прошлое надо оставлять в прошлом — суть не изменишь. При случае все равно подставит и плюнет ядом. Я уже могу себе позволить не прогибаться и тщательно выбирать людей, с которыми общаюсь.
— Она была нормальной!
— Нет. Ты была. Морозов был. Большинство тех, кто не пришел. Потому и не пришли, что тоже выбрали других людей для общения.
— Ты прав, я зря приехала… — выдохнула, стараясь не обращать внимания на то, как он смотрит на меня, как поглаживают его пальцы кожу, следуя краю декольте. — Покажи, где здесь выход, пожалуйста.
— Хорошо, — легко согласился Илья. И убрал пальцы. Зато крепко взял меня за руку. — Дай мне минутку, заберу кое-что в кабинете гендира и пойдем обратно.
Он сделал буквально пару шагов и дернул ручку обитой шоколадной кожей двери с золотистой табличкой «Генеральный директор». Та бесшумно открылась, и Соболев потянул меня внутрь.
Только вместо того, чтобы забирать свое кое-что, он прижал меня к себе и поцеловал.
********
Дверь захлопнулась позади нас с щелчком, и я вздрогнула. Но Соболев снова отвлек меня поцелуем.
Ему удивительно шла эта уверенность в себе на грани наглости. Заикающийся, тонкий, аристократически красивый мальчик, который неожиданно твердо знает, чего хочет.
И берет это.
Отрывается от моих губ на несколько секунд, насмешливо смотрит, как я выныриваю из глубины с затуманенным взглядом, и снова погружает меня в мир разноцветных бликов, тихого звона колокольчиков и нежных касаний.
Только его руки крепко держат меня за талию, чтобы я знала — он рядом. Он не даст утонуть. Или утонет вместе со мной.
Ладонь скользнула по моей спине, вторая легла на шею — Илья прижал меня к себе настолько близко и сильно, что я почувствовала его желание. Его губы коснулись мочки уха, — качнулась кисть сирени — провели дорожку горячих поцелуев вниз по шее, язык очертил ямочку над ключицей. Он собрал мои волосы и поднял их вверх, чтобы продолжить цепочку обжигающих касаний дальше, замкнуть ожерельем.
Обошел сзади, прижался к моей спине, нащупал ловкими пальцами длинную молнию платья и потянул ее вниз, обнажая плечи, а потом вновь укрывая их, только на этот раз — поцелуями.
Платье порхнуло вниз и расплескалось белым у моих ног.
Я ахнула и очнулась:
— Кто-нибудь пойдет! Директор!
— Угу… — Илья развернул меня к себе, уже практически обнаженную и положил мои руки на верхние пуговицы своей рубашки. — Войдет. И увидит тебя такую голую…
— Илья!
Он поймал мое возмущение губами и выпил его.
— Ага. И знаешь, что скажет?
— Что тут нельзя заниматься развратом, и ты уволен?
Соболев кивнул мне на рубашку, и я повелась, расстегнула верхнюю пуговицу. Он положил горячие ладони на мои бедра и качнул меня к себе.
— Он скажет… — выдохнул он мне в шею, — Он скажет… что это полная ерунда, все так делают… и он бы отпустил тебя… — горячее дыхание вновь скользнуло вниз, к груди. — Но ты слишком красивая, за это с тебя придется взять штраф…
Я не выдержала, когда он встал передо мной на колени, распахнула его рубашку и вцепилась ногтями в плечи, оставляя глубокие царапины.
— …натурой, — закончил он, когда мое рваное дыхание перешло в судорожные всхлипы.
До меня наконец дошло.
— Соболев! Ты всем врал, что ли? Это ты гендиректор? — возмутилась я, обвивая руками его шею, пока он нес меня к подозрительно удобному дивану в углу кабинета. Рубашка потерялась по пути, со штанами ему пришлось справляться самостоятельно, потому что я требовательно смотрела в эти прекрасные наглые глаза и ждала ответа.
— Почему врал? — удивился он.
— Администратор он! Охранник! Ага-ага. Сейчас выяснится, что ты еще и владелец этой хреновины!
Возмущаться было очень сложно, потому что Соболев уже справился с остатками своей одежды и теперь переходил к очень приятным, хотя и совершенно недопустимым в кабинете гендиректора вещам. Но кто ж его остановит, если он тут самый главный?
— Нисколько не врал. Директор и есть администратор. Начальник гаража мой старый друг. Зал сегодня никто не арендовал, поэтому я его забрал — все чистая правда!
Он был тяжелый и горячий и все, что он делал, последовательно и уверенно взводило во мне сладко дрожащую пружину, так что даже совершенно не романтичные его объяснения казались мне самыми возбуждающими словами на свете.
О, да, скажи еще раз «начальник гаража», мой неутомимый жеребец!
— Зачем?.. — простонала я ему в губы и была наказана тем, что меня надолго заткнули самым изобретательным поцелуем в моей жизни. И потом еще некоторое время я была не в состоянии не то что говорить, но даже воспринимать человеческую речь.
Поэтому Илья выждал немного, пока разум вернется ко мне и только тогда ответил:
— Не люблю то, во что люди превращаются, когда узнают, что я могу быть им полезен.
— Ты злой… — грустно сказала я.
Злой и красивый. Злой и умный. Злой и невероятно горячий.
— Очень! — сказал Илья, припечатывая меня поцелуем и откидываясь на спину, все еще крепко сжимая меня в своих руках. — И тебе того же советую. Лучше быть злым с чужими и с теми, кто этого заслуживает, чем глотать и терпеть их подлости, а потом сорваться на близких, которые обнимали и согревали тебя в тяжелые времена.
Я уткнулась ему в грудь, вдыхая запах кожи — знакомый и незнакомый одновременно, чужой и будоражащий проблесками узнавания. Не только с прошлого раза. Оказывается, я помнила его запах еще со школы. И за пятнадцать лет, что он хранился где-то в дальних архивах моего мозга, он совершенно не выветрился и не забылся.
Хуже.
Он связывал этот день и много-много одиноких ночей в прошлом, когда я шептала в темное небо: «Я на рождающуюся Луну — загадаю…»
— Ты больше не будешь называть меня «кем попало»? Или подождем третий раз, волшебный, чтобы ты убедилась, что нам стоит дать друг другу шанс? — он пропустил пряди моих волос сквозь пальцы и снова потянулся, чтобы поцеловать. Нежно. Надежно.
Сладко, боже, как же сладко…
Долго же исполнялось загаданное.
*********
Валяться с ним просто так, гладить пальцами его грудь, тянуться за поцелуем и снова расслабляться, наслаждаясь тем, что теперь не надо тащить никакую стенгазету в школу, было не менее сладко.
И обсуждать оставшихся в банкетном зале одноклассников, вспоминая какие-то дурацкие случаи из школьных лет.
— Помнишь, мы все решили прогулять алгебру и пойти в кино? Кто предложил на Дзефирелли?
— Морозов твой, кажется. Я до этого про «Иллюзион» не знала, ходила потом туда часто, смотрела классику.
— А ты знаешь, что они потом написали письмо в нашу школу с предложением объявить благодарность классному руководителю одиннадцатого «А» за отменную дисциплину во время сеанса?
И болтать обо всех. Что у Зарипова первого родился ребенок, меньше чем через полгода после выпуска, что наши почему-то массово пошли поступать на журфак, что Миронова и Козельский поженились через месяц после окончания школы и женаты до сих пор.
Вот это любовь! С пятого класса, да? Нет, они уже в первом сели за одну парту. С ума сойти!
Только двоих бывших одноклассников мы аккуратно огибали.
Варю и Наташку.
С прямолинейностью Ильи это выглядело странно.
Поэтому я решила спросить сама:
— Правда, что ты Наташку после выпуска звал на свидание?
Казалось бы — не все ли мне равно, что там было пятнадцать лет назад?
Но это так на него не похоже… На него и тогдашнего, и сегодняшнего.
— И не только ее… — Соболев тихонько засмеялся, провел ладонью по моей спине и по всему телу разбежалась толпа мурашек. — Почти всех девчонок наших звал. Обзванивал по списку и получал отказ за отказом.
Видимо, до меня очередь не дошла.
Я представила себе, что бы почувствовала… Умерла, наверное, прямо рядом с телефоном.
— Зачем? — удивленно спросила я.
— Ну… — он потерся носом о мою щеку и поймал губы для поцелуя. — Хотелось проверить. Неужели я настолько непривлекательный?
— И как?
— Было ужасно, — честно ответил он. — Но потом я повторил эксперимент на незнакомых девушках на улице и выяснил, что если одеваться в новое и чистое, сделать хорошую стрижку и притвориться, что я каждый день хожу пить кофе с такими красотками, процент успеха гораздо выше.
Мучительно запоздавшая ревность отправилась грызть мне печень.
— Герой-любовник… — проворчала я, представляя, сколько этих приглашений на кофе закончились такими же вот горячими цепочками поцелуев вниз по позвоночнику, какую он рисует на мне сейчас.
Спину между лопатками щекотнул смешок.
— Ты ведь никуда не спешишь? — спросил он, приподнимаясь и аккуратно прикусывая мое ухо. — Потому что я хочу еще…
Мы нескоро выбрались из замкнутого круга ласк и болтовни.
На часы я не смотрела, но когда мы вернулись в банкетный зал, там сидела одна Рикита. Задумчиво пила минералку из бокала для шампанского и отщипывала виноградины от большой темной грозди, свисавшей из вазы с фруктами. Казалось, она нисколько не скучала, погруженная в свои мысли. Даже взглянула на нас с легким недовольством, как домашняя кошка на хозяев, которые вернулись с работы раньше обычного.
— Все разъехались? — спросила я, оглядывая опустошенный стол. Официанты, конечно, унесли пустые тарелки и бокалы, но судя по остаткам, этим вечером голодным никто не ушел. И трезвым.
— Угу… — задумчиво ответила Рикита, отщипывая еще виноградину.
Для разнообразия — белую.
— А ты?
— Я думала Соболева дождаться, — она откинулась на диванчике, выгибая спину и еще больше становясь похожей на кошку. — Но, кажется, мне тут ловить уже нечего.
Она покосилась на наши сплетенные пальцы.
— Я тебе так и сказал, — пожал плечами Илья.
— Надо было перепроверить, — хмыкнула она и тыкнула в меня пальцем: — У тебя засос на шее, знаешь?
Она выбралась из мягких объятий дивана, поправила облегающее короткое платье, закинула в рот еще одну виноградинку и направилась к выходу.
— Тань…
— А? — обернулась она ко мне.
— Зачем тебе это все? Что ты творишь? Такие русские каникулы, загул на родине? — мое недоумение росло еще с первой встречи, а теперь ее хищный интерес был направлен и на Соболева, и я не выдержала.
Она махнула своим блондинистым хвостом, откидывая его за спину. Мне показалось, что сейчас ответит совершенно заслуженное: «Не твое дело».
Но Рикита вздохнула, оперлась двумя руками на спинку кресла, сгорбилась, словно силы вдруг ее покинули и покачала головой:
— Надоело. Надоели мне эти чертовы немцы. Наши душевнее.
— Да ладно? — я хотела ляпнуть что-то ядовитое, но она вдруг подняла на меня тяжелый, какой-то совершенно тусклый взгляд и добавила:
— Надоело быть образцово-показательной русской женой. Красавицей и хозяюшкой. Надоело трястись, как бы не постареть, как бы не растолстеть. Ты знаешь, что у меня в брачном контракте прописан максимально возможный вес? Надоело все делать по расписанию. Даже спать с мужем. Да, русские каникулы. Да, загул. И что?
Соболев сжал мою руку. Я не знала, что ей сказать. Это насколько ее должна была задолбать такая жизнь, чтобы броситься в объятья Протасова в школьной раздевалке, а?
Кажется, по сравнению с некоторыми звездами ярмарки тщеславия, я была еще вполне счастлива даже в самые свои темные времена.
— Не дала мне с таким мужиком зажечь хоть раз в жизни… — она обвела Соболева плотоядным взглядом. — А через два дня обратно, жрать сельдерей и лыбиться на приемах.
— Так… разведись? — тихо сказала я.
Она рассмеялась.
Неестественно и громко.
— Наивная ты, Рит. Вроде взрослая баба… Разведись и вернись обратно нищей? Работать уборщицей? В «Макдональдсе» в тридцать с хреном «Свободная касса!» кричать? Лучше оторваться раз в пять лет, а потом вспоминать, чем так.
Я не нашлась, что ответить.
Она помахала ручкой и направилась к двери.
Илья открыл ее и крикнул в коридор:
— Серег! Вызови такси. За наш счет.
— Ой, спасибо! — Рикита послала ему воздушный поцелуй. — Тебя, кстати, Наташка ждет. Сказала, будет в баре сидеть.
И поцокала по коридору.
— Ой, — сказала я. — Ой.
— Что?
— Я забыла, что Наташка должна была тебя ждать на лестнице. Неужели она так там и стояла? Ой.
— Переживет.
Илья кивнул зашедшим официантам, и они начали убирать со стола.
— Ну ты же обещал устроить ей концерт, — напомнила я, с удовольствием втискиваясь в его объятья.
— Рит? — он посмотрел на меня в изумлении. — Ты серьезно?
— Ты же сам сказал, что дашь ей зал.
— Если для тебя это важно, — уточнил Илья.
— Мне важно, — твердо сказала я, вставая на цыпочки, потому что он, кажется, был раздражен и не собирался упрощать мне задачу дотянуться, чтобы поцеловать его.
Правда, когда я все-таки справилась, вздохнул и крепко обнял, целуя в ответ.
— Зачем это тебе?
— Гештальт закрыть, — честно ответила я.
Он запрокинул голову, медленно выдыхая сквозь сжатые зубы.
— Нет, если тебе сложно, то не надо! — я испугалась, что сейчас случится первая ссора в наших толком еще не начавшихся отношениях.
— Мне несложно, — ответил Соболев. — Подождешь тут? Я постараюсь побыстрее.
— Не торопись, — я погладила его по плечу, он потерся щетиной о мою руку. — Мне надо домой, работы много.
— Ты хочешь уехать? А я думал, мы продолжим… — в мурлычущих интонациях было столько сладких обещаний, что я чуть не передумала.
Но было бы глупо менять свою удачу даже на ночь с первой любовью.
— Мне правда нужно.
Илья поймал мой взгляд, удерживал его несколько секунд, что-то в нем выискивая, и наконец кивнул:
— Хорошо. Сейчас попрошу кого-нибудь из водителей тебя отвезти.
Мы разошлись в разные стороны: я к выходу, он к бару.
У дверей я оглянулась и увидела, как Наташка встает ему навстречу, сияя ослепительной улыбкой.