9 1/2 недель

Забавно — я ревновала Соболева к давно забытым девушкам пятнадцатилетней давности, хотя большинство наверняка замужем и с детьми, и давно забыли странного и стремного парня. А к Наташке, которая планировала его соблазнять — как отрезало.

После тех чеканных и злых слов про тварь.

Можно лечь в постель с тем, кого ненавидишь, но вряд ли — с тем, кого презираешь. По крайней мере, добровольно.

И потому мое настроение ничто не омрачало.

Будь мне семнадцать, как в тот день, когда я видела Илью в последний раз, я бы не смогла уехать от него. Я не отводила бы от него взгляд, боясь, что он исчезнет. Ценила бы каждую секунду рядом и не пропустила бы ни одной.

Но с тех пор я повзрослела. Это значит — пережила много боли и много радости, научилась откладывать зефирку на потом и ценить то, на что человек меня вдохновляет, а не яркие, но бесплодные эмоции рядом с ним.

Мне хотелось работать. Пальцы зудели, тосковали по тонким лескам, разноцветным бусинам и изящным застежкам. У меня родилось еще миллион идей для очередной коллекции, и теперь мне нужна была эпоксидка и сухие цветы, декоративные шестеренки и крошечные стрекозиные крылышки. Но сначала надо было собрать заказы на предыдущую, школьно-сиреневую и написать письма любимым клиентам.

Провозилась до глубокой ночи. Настолько глубокой, что уже, считай, и до утра. Но энергии было море и ложиться спать совершенно было просто жаль. Это был слишком хороший день, чтобы заканчивать его так рано.

Пришлось, конечно.

Подскочила я через каких-то пять часов сна — больше не лезло. Впервые за долгое-долгое время в реальном мире показывали куда более интересное, чем в снах. Правда успела только почистить зубы, когда раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Соболев. С наглым видом.

— Привет, — сказал он. — Я решил, что будет здорово вместе позавтракать. Что хочешь — блинчики, вафли или пройдемся по классике с омлетом и беконом?

— Было бы вежливо извиниться за то, что так рано и без приглашения… — проворчала я, впрочем, с удовольствием подставляя губы для поцелуя.

— Одиннадцать утра, Рита, какое рано? Я был чертовски терпелив, но надо убедиться, что ты не заблокировала меня везде, как в прошлый раз, — упрек был смягчен невероятно нежным касанием губ. — Кстати, если бы ты вынула меня из черного списка, я бы сначала позвонил или написал.

— Постель еще не повод для разбана… — я закрыла дверь и последовала за ним, совершенно по-хозяйски прошедшим в мою квартиру.

Илья склонился над рабочим столом, рассматривая то, что я не закончила вчера. По его взгляду нельзя было понять, что он об этом думает, но я решила отложить расспросы. Конечно, мне хотелось подпрыгивать и спрашивать: «Правда, я здорово сделала, скажи, здорово, да? Да?», но это плохо вписывалось в мой образ успешного творца. Пришлось сдержаться.

Нет, я все еще не была уверена, что ему понравится настоящая Рита.

— Боюсь, во второй раз я мог бы и не собрать тот же состав.

— Я бы второй раз и не повелась. Надо что-то новенькое.

— Что поделать, у меня не очень богатое воображение… — Соболев поймал меня в объятья. — Например, мы сейчас поедем завтракать в… — он сделал паузу. — Куда?

Я пожала плечами.

— В парижскую кондитерскую. Кофе, круассаны, апельсиновый сок — самый романтичный завтрак.

Я фыркнула. Что-то весь этот парижский шик меня просто преследует.

— А я думала — в Париж, — дурачась, протянула капризным тоном.

— Хочешь в Париж? — тут же оживился он.

— Нет! — постаралась я поскорее откреститься, вспомнив его жесткую отповедь, почему он не любит афишировать свой реальный статус.

— А что хочешь?

Я улыбнулась и подняла на него глаза. Он поймал мой взгляд и замер, лишь ладонь на талии как будто все больше наливалась тяжестью и теплом. И его грудь под моими ладонями поднималась и опускалась все чаще, пока он не отрываясь смотрел на меня. Долго, очень долго — так что внутри что-то плавилось и растекалось лужей кипящего золота.

Минуту? Две? Пять? Десять? Смотреть вот так друг другу в глаза было куда более волнующе, чем заниматься всем тем, что я представляла сейчас себе в голове. Но он наконец сказал осипшим голосом:

— Понял.

Хорошо, что я не стала застилать кровать.

* * *

— Вот теперь я по-настоящему голодный, — сообщил Соболев. — Так что завтракать мы все-таки поедем.

Я покосилась на свой рабочий стол. Основные заказы ночью уже сделала, надо только упаковать и разослать. Но вчера все закончилось на том, что я составила список покупок для новой коллекции и отложила кое-что из своих запасов, чтобы сделать пробные экземпляры. Хотелось посмотреть, как это будет выглядеть. Но если затевать возню с эпоксидкой — это на целый день. А мне все-таки хотелось провести хотя бы утро с Ильей.

Когда он целовал меня, когда обнимал, когда любил — он был невероятно нежным и внимательным. Он был потрясающе красивым: его сильные плечи хотелось трогать, царапать, кусать, плоский живот — гладить ладонями, спину — обхватывать ногами. Как любовник он был прекрасен. Но большую часть этих сладких минут с ним я проводила с закрытыми глазами, чувствуя происходящее телом, а не разумом.

Самые острые эмоции я получала сейчас, когда сидела напротив него за столиком в кофейне, бросая быстрые взгляды поверх меню, слушала, как он рассказывает бесконечно длинную байку о выступлении неизвестной мне группы в клубе и непрерывно дергала реальность за хвостик. Это правда он — Илья Соболев, моя сбывшаяся мечта. Это правда он — человек, чью фотографию я таскала у сердца. Он — тот, кого считала самым красивым мальчиком на свете. Он — тот, на кого стеснялась посмотреть прямо.

— …нашел твой магазин и пересмотрел все работы. Мне все-таки кажется, ты работаешь не на ту аудиторию.

Я очнулась от сладкого морока, едва уловив, что речь уже идет не о том, что солист блэк-металл-группы требует в гримерку полсотни воздушных шаров и морковный торт с орешками, а почему-то обо мне. Как Илья перевел разговор — я не уловила.

— В смысле? — не поняла я. — Моя аудитория — молодые женщины. Думаешь, я буду успешнее, если начну делать украшения для пожилых мужчин?

— Нет, — он рассмеялся. — Я думаю, твои покупатели пасутся в другой ценовой категории.

За разговорами Соболев съел двойную порцию яичницы с помидорами и беконом, сырники и пару круассанов, пока я задумчиво ковыряла свои блинчики с абрикосовым джемом и съела, дай бог, пару кусочков. При этом в основном молчала! Когда он успел все смести, куда в него столько помещается, а главное — как он умудряется сохранять такую форму с таким-то аппетитом?

— В какой? — осторожно спросила я, пока не торопясь устраивать истерику самозванки: «Я так и знала, все поймут, что мои поделки столько не стоят!»

— У тебя уникальный авторский стиль, но твой магазин находится на портале рядом с другими, где выставлены шаблонные работы, которые все копируют друг у друга. Покупатели просто не понимают, что ты вкладываешь гораздо больше сил и фантазии, чем конкуренты. В их мире мастера с твоими способностями работают на элитные бренды, а не продают сокровища по цене заводской штамповки.

— Когда ты успел изучить конкурентов? — я отодвинула многострадальные блинчики, разрезанные на пятьдесят частей каждый. — Вы же вчера с Наташкой концерт должны были обсуждать, а не меня.

— Когда мы с Натальей, — он голосом выделил это строгое «Наталья». — Закончили обсуждать условия ее выступления, я поехал домой и по пути задумался, как так вышло, что я помогаю ей, но не помогаю тебе.

Он отпил кофе, не отводя от меня пристального, будто бы обвиняющего взгляда.

— Потому что я тебя попросила? — предположила я, поежившись и сама спряталась за своим капучино. — Получается вроде как ей, но на самом деле мне.

— А мне кажется — наоборот. — Илья склонился ко мне и положил свои ладони поверх моих, обнимающих чашку. — Я не хочу тратить силы на какую-то Наташку, я хочу помогать своей девушке.

— Девушке? — полушепотом переспросила я, завороженно наблюдая, как он наклоняется ко мне через столик все ближе и ближе.

— Своей женщине? — усмехнулся он. — Любовнице? Как это называется? То, что между нами?

Чашка.

Между нами моя чашка с нежной пенкой капучино.

И хорошо, что его руки так крепко прижимают мои пальцы к ее теплым фарфоровым бокам. Незаметно, что они дрожат.

Что между нами?

Кроме чашки?

Незакрытый гештальт?

Шанс?

Моя выдуманная личность — как я, только лучше?

Как я собираюсь выпутываться из этой истории, а?

Притвориться, что сильная независимая женщина вдруг растаяла от взгляда его слишком внимательных глаз и решила остановиться на одном-единственном любовнике?

Он был так хорош, что устоять не могла даже Рита — разбивательница сердец!

Мужчины любят лесть. Даже самые умные.

Но сдавшаяся добыча развлекает охотника очень недолго. Особенно когда он гнался за жар-птицей, а догнав, обнаружил, что это домашняя курица удачно поймала ракурс в лучах заката: «Сфоткай, как будто я огонь!»

— Не люблю ярлыки, — я потянула чашку к себе. — И стереотипы.

Он помедлил буквально секунду, почти незаметное мгновение, удерживая мои руки, не отпуская и хмурясь.

Но потом словно опомнился, убрал пальцы, откинулся на стуле и засмеялся:

— Черт, а я как раз хотел предложить тебе уик-энд в Париже. Елисейские поля, Монмартр, Лувр — и лучшая гостиница, из которой мы так и не выйдем, чтобы все это увидеть. Но я бы приносил по утрам свежие круассаны и мы бы пили кофе на балконе с видом на Эйфелеву башню. Безнадежно сладко, романтично и банально.

— Ужасно банально, — согласилась я, отпивая кофе.

— Но мне всегда хотелось сделать это со своей девушкой.

— Почему же до сих пор не сделал?

Я забиралась на слишком личную территорию, но мне хотелось понять его. Может быть, услышать что-то такое, что заставит меня решиться — и попробовать.

— Не знаю, — он пожал плечами. — С другими женщинами мне эта романтичная ерунда в голову почему-то не приходила.

— А с Варей?

Илья застыл, но почти сразу овладел собой и аккуратно поставил чашку на стол.

Переставил ее на блюдце.

Положил рядом ложку и выровнял ее относительно края стола.

Рядом положил пакетик с сахаром.

Расправил салфетку и сложил ее вчетверо.

Положил с другой стороны от чашки.

Взял солонку и повертел в пальцах, разглядывая композицию перед собой, словно прикидывая, куда пристроить ее в этом натюрморте.

И поставил на место — так резко, что я вздрогнула.

* * *

Яркое майское солнце било в окна кофейни, играло бликами в прозрачной воде высокой узкой вазы, в которой стоял букет тюльпанов.

Запах кофе обещал бодрый день, счастливый май, бесконечную жизнь.

Звенели вилки о белый фарфор тарелок. Звонко откликались ложечки в чашках с зеленым чаем.

Смех и гул голосов висел в воздухе как сигаретный дым.

Но все это было на расстоянии миллиона километров от нашего столика.

Даже солнечный зайчик, отразившийся от ложки, которую я взяла, чтобы чем-то занять руки, казалось, двигался медленно, как тяжело нагруженный ослик, и прошло несколько секунд, прежде чем он долетел от окна до стены кофейни.

— Да, ты права, — сказал Соболев после долгой-долгой паузы. — Надо было с самого начала поговорить откровенно.

Мне вдруг стало страшно.

Он так серьезно отнесся к вопросу, что там наверняка случился какой-нибудь ужас. Он женился на Варе, она сошла с ума, он запер ее на чердаке своего дома и теперь она кричит там по ночам? Она покончила с собой, сбросившись со скалы, но никто в это не верит и думают, что он ее убил?

— Если не хочешь говорить, то не надо.

— Я хочу. — Он накрыл мою руку своей. — Так надо. Если бы мы встретились впервые, можно было бы узнавать о прошлом постепенно. Но мы познакомились, когда еще не были личностями в полной мере, никакие беды и тайны еще не оставили на нас следов. И чтобы понять, в какую сторону мы изменились, надо узнать, что произошло за это время.

Я сглотнула насухую. Быстро отпила глоток кофе, пряча глаза.

Не уверена, что я готова ему все рассказать. Не раньше, чем он расскажет свою часть.

Я и так достаточно пережила пустой болтовни соседей и знакомых, которые сначала видели растущий живот, а потом сразу меня без живота. И достаточно наслушалась советов, как вернуть мужа, когда стало ясно, что я живу теперь одна.

Мне показалось, что Илья ждал каких-то слов от меня. Но не дождался и продолжил.

— Еще я хочу как-то оправдать свою настойчивость. Ты меня запомнила со школы как безумного сталкера, который годами не оставлял Варю в покое. Вполне имела право испугаться, что я и тебя буду так же настойчиво преследовать.

— Ты и преследуешь… — бледно улыбнулась я. Но пока мне это нравится.

Он поднял мою руку и нежно поцеловал пальцы, глядя в глаза. В его взгляде было гораздо больше самодовольной наглости, чем смирения в вопросе:

— Хочешь, чтобы я оставил тебя в покое?

— Я скажу, когда захочу, — серьезно ответила я.

— Договорились, — так же серьезно отозвался он.

— Рассказывай.

Мне хотелось узнать, был ли тогда у меня шанс. И что его привлекает сейчас?

Есть ли этот шанс сейчас. У меня, у него. У нас.

— В общем, я действительно был сильно влюблен в Варю. Дурацкая история… — Илья перевел взгляд за окно, где по залитым солнцем тротуарам шли мимо девушки в коротких платьях, смеющиеся и весенние, привлекательные, яркие, как тропические птицы. Даже я отвлекалась, чтобы проводить взглядом то одну, то другую. Но он смотрел сквозь них. — Это был восьмой, кажется, класс. Мы столкнулись с ней в книжном. Она стояла в кассу передо мной и держала Урсулу Ле Гуин. «Левая рука тьмы». Я чуть с ума не сошел! Это была лучшая книга в мире в моем хит-параде вот уже год к тому времени! Но в школе никто не слышал даже имя Ле Гуин. Я не выдержал и сказал Варе, что ее ждет невероятное удовольствие. Она тоже так удивилась! Оказалось, она давно прочитала книгу, а теперь хочет кому-то подарить. Мы шли домой и говорили-говорили-говорили. Про книги, про музыку, про фильмы. Про то, как у нас похожи вкусы. До того дня я вообще ее не замечал. Оказывается все это время рядом была родная душа.

Да, кажется, мне пора закатывать губу. Не помню, что я читала в восьмом классе, но помню, что по вкусам я до Соболева не дотягивала никогда. Он был сложный и красивый, а я…

Но я помнила, как точно так же сошла с ума, познакомившись со своим мужем. Мы совпадали буквально во всем: любили пиццу с ананасами и фрикадельки с брусничным соусом, фильмы с перевертышами, в которых все оказывается совсем не так, и надо смотреть с начала, Земфиру и Мумий Тролля, кататься на велосипеде по заросшим дорожкам парков, фиолетовый цвет и компьютерные игры в жанре хоррор.

Правда спустя много лет оказалось, что все эти совпадения — полная ерунда. И куда важнее другое. Например, общий ребенок. Он сейчас живет с девушкой, которая последнюю книгу читала в школе, смотрит только турецкие сериалы и считает компьютерные игры развлечением для инфантилов.

И ничего. Счастлив. Шубу, вон, ей купил норковую, хотя всю жизнь называл это примитивным мещанством. И не денег было жалко, мы на путешествия больше тратили. Я у него даже спросила — а почему мне не покупал?

«А ты не просила!» Конечно, не просила, я же знала, как он относится…

— Только Варя меня родной душой не считала. Когда я подошел к ней на следующий день, у нее не нашлось времени для меня. И после уроков. И завтра. Когда бы я ей ни звонил, она была занята. На все мои предложения отвечала отказом. Можно было догадаться, что я ей не слишком понравился, да? Но я же не мог вот так упустить единственного человека похожего на меня!

Соболев сжал мою руку так сильно, что я поморщилась. Но ничего не сказала.

Я сама часто завидовала современным подросткам. Сейчас можно найти «своих» в любой точке мира и не расставаться с ними никогда.

А в моем детстве как? Родители переехали в другой район — и все.

Я так лишилась Ксени, моей дошкольной соратницы по безумным набегам на колючие кусты крыжовника под окнами дома.

Поэтому я не удивлялась упорству Ильи. Только завидовала. Хотела бы и я точно знать, что мне нужно и идти к этому, не сворачивая.

— Я не отступал. Мне всегда говорили, что настоящие мужчины добиваются женщины, которую любят. Но все было тщетно. На выпускном я осознал, что могу больше никогда ее не увидеть. Я поступал в физтех, собирался жить в общаге в Долгопрудном, она планировала поработать годик медсестрой в ветеринарной клинике и подумать, хочет ли быть врачом. Где нам встретиться?

— И что ты сделал?

Перед глазами стояла Варя на выпускном — в зеленом платье с одинокой розой в руках. Очень грустная Варя. Я так тогда ей завидовала, что даже не думала, что он чувствует на самом деле.

Представить только, что кто-нибудь, кто мне совершенно не нравился — тот же Протасов, например, к одиннадцатому классу из ангелочка превратившийся в быдловатого качка с бандитскими манерами, вдруг воспылал бы ко мне нежной любовью. И стал бы заваливать цветами, караулить на выходе из школы, дарить игрушки и шоколадки и названивать, чтобы поговорить о музыке. И все это после одного вежливого разговора о Земфире, например.

Бррр.

Очень терпеливая девушка.

— Я ее обманул.

Илья вдруг заметил, что слишком сильно сжал мою руку, выпустил и с виноватым видом стал массировать побелевшие пальцы. Я тихонько ойкнула.

— Я пообещал больше не настаивать ни на чем и попробовать быть просто друзьями. И честно держался почти два года. Переписывался в аське, приглашал на концерты не чаще раза в месяц, пару раз мы даже съездили на рок-фестиваль, где я оставлял ее на ночь одну в палатке, а сам бродил по полям до утра, чтобы не поддаться искушению.

— А потом?

— А потом я вылетел со второго курса, потому что надо ходить на лекции, а не играть в игры, бухать и мечтать о несбыточном. И загремел в армию.

— Ой.

— Ага, ой… — он грустно усмехнулся. — Тогда еще два года служили. Перед отправкой я попросил Варю о встрече. Был очень убедительным. Напирал на то, что она меня, может быть, вообще больше никогда не увидит. Она согласилась, плакала все свидание, жалела меня… Генетическая память, что ли, проснулась, бабок-прабабок, провожавших мужей на войну. Вот так я выпросил, буквально наныл у нее секс. Народная мудрость была права — упорным все удается…

Я аккуратно попыталась убрать пальцы из-под его руки, но он цепко поймал их. И мой взгляд тоже.

— Больше мы не встречались.

* * *

После развода я много думала о том, как жить дальше, где искать нового мужчину, зачем его искать и как оно будет — встречаться с кем-то, кто тоже разведен. Особенно, если в первом браке у него остались дети. А чаще всего так и бывает. Навсегда в мою жизнь войдет не только любимый мужчина, но и женщина, которую он когда-то называл единственной и самой лучшей.

Смогу ли я когда-нибудь поверить тем же словам? Не буду ли постоянно помнить, что после меня может обнаружиться единственная номер три? Четыре? Что я вообще в очереди из любовей на всю жизнь и мой номер шестнадцатый?

И дети. Это было хуже всего. Я вся сжималась внутри, отказывалась представлять, что ни с кем не буду близка по-настоящему, никогда не стану ближе бывшей жены, потому что дети делают людей родственниками навсегда.

Мне все говорили — брось, не заморачивайся. Пытались убедить, что первый брак — всегда немного дурость, а второй — сознательный выбор. И даже намекали, что большинство мужчин после развода своих детей тоже считают бывшими, и это не будет проблемой.

Тут мне становилось противно, и я действительно переставала об этом думать, чтобы не расстраиваиться заранее.

Правильно делала.

Теперь мне предстоит соревноваться не просто с бывшей, а с мертвой бывшей. С Варей, навсегда оставшейся для Соболева девятнадцатилетней. Юной, яркой, свежей. И чем дальше она будет уходить в легенды и мифы, тем безупречнее будет ее образ.

— Почему? — тихо спросила я. — Почему вы больше не виделись?

Она не дождалась его из армии?

Мне повезло с мужем. Он был признан не годным по состоянию здоровья, и меня совершенно не коснулась проблема долгого ожидания возлюбленного. Друзья поступили в институты и тоже как-то миновали эту проблему. Я даже не могла вспомнить, были ли среди моих знакомых мужчин служившие. Кто бы мог подумать, что именно Соболев, такой классический неформал, загремит в армию?

Как он там выжил?

— Мне не очень повезло, — он криво ухмыльнулся. В глазах мелькнуло что-то жесткое, мышцы лица на миг закаменели. — Это была маленькая часть в Карелии, где были… свои порядки.

Теперь была моя очередь успокаивающе накрывать его руки своими. И гладить большим пальцем тыльную сторону кисти и пересекающий ее длинный шрам, уходящий дальше, на предплечье.

Спрашивать не стала.

— Мы с ней продолжали переписываться и даже созваниваться. Как друзья. Как будто ничего не было… Но я вдруг понял, что не жду писем и звонков. И даже стараюсь избегать их. Тут надо понимать, насколько у нас все было нерадостно, чтобы оценить, почему вместо получаса спокойной жизни в секретариате, где стоял телефон, я предпочитал лишние полчаса в казарме. Никогда не думал, что окажусь человеком, который, добившись желаемого, утрачивает к нему интерес.

— Ты жесток к себе, — я не выдержала. — И тебе было, сколько, двадцать?

— Люди не меняются, я же тебе уже говорил. Меняется наш взгляд на них. Я наконец понял про Варю то, что мешали увидеть розовые очки. В армии оказалось очень неудобно в розовых очках. Разбились, а новые взять неоткуда. Зато у меня было очень много времени для размышлений во время тупой однообразной работы. Или в карцере. Или в больничке… книг у нас там было небогато, сама понимаешь. Я увидел ее настоящую. Понял, что кроме книг и фильмов у нас нет ничего общего. Очень разные взгляды на жизнь и людей. Что на самом деле я влюбился в нее только потому, что она была первой девушкой, с которой мне удалось поговорить по душам. Первой, кто хотя бы ненадолго обратил на меня внимание. Я мог запасть на любую — и превозносил бы пухлые губки и голубые глаза вместо любви к Ле Гуин.

Он сплел свои пальцы с моими, поднес мою руку к губам и поцеловал по очереди костяшки моих пальцев:

— Прости, я понимаю, что тебе это не очень интересно и даже неприятно.

— Мне интересно! — запротестовала я. — Продолжай!

Потому что он только что вернул мне надежду.

И заставил задуматься — а в какой момент я сама влюбилась в него?

Когда выделила из всех остальных, обратила внимание?

Ведь в младшей школе мне нравился ангелочек-Протасов, и я отнюдь не демонстрировала склонности к непонятым романтическим героям.

Почему же в старшей я выбрала Илью? Что такое я вдохнула однажды и не смогла больше дышать, когда видела его острый взгляд из-под светлой челки?

Я не помню. И это меня почему-то немного тревожит.

— Ну хорошо… Потому что для меня сейчас самая сложная часть.

Илья кинул очередной невидящий взгляд в окно, но тут же посмотрел мне в глаза.

— Там и тогда я узнал, что такое — по-настоящему убегать в свой внутренний мир, когда снаружи невыносимо. Все фантастические миры — полная фигня. Они для скучающих бездельников. Я тоже был таким. Но когда мне по-настоящему понадобилось укрыться, я не смог найти защиту ни у Толкиена, ни у Херберта. Мне помогли воспоминания о настоящих, живых людях. О девушках, конечно. И знаешь, что я понял? Я понял, что мне вообще никогда не нравились такие, как Варя.

— Яркие и умные? — удивилась я.

— Те, кто придумывает себе другую, яркую жизнь, стараясь прикрыть то, что на самом деле ничего из себя не представляют.

Это было как удар тарана. Тупого тяжелого бревна прямо в середину груди. Его слова вышибли весь воздух из легких, кровь бросилась в лицо и мгновенно одеревенел язык.

Так безжалостно точно попасть в меня — надо быть экстраординарным человеком.

Захотелось встать и уйти.

****

Видимо, официантка своим профессиональным чутьем уловила этот мой порыв. Весь разговор мы никого не видели вокруг и нас никто не тревожил, а сейчас она вдруг появилась у столика.

Она выглядела замученной. Видимо, в такой прекрасный майский день не только мы выбрались позавтракать в городе. Наверняка к середине дня девушка успела замумукаться до такой степени, что ее уже не умиляло, как мы держимся за ручки и шепчем друг другу нежности.

— Еще заказывать будете? Кофе повторить? Счет принести?

— Счет, пожалуйста! — попросила я.

Надо просто куда-то отсюда уйти.

Мне казалось, что светло-бежевые стены кофейни давят на меня, потихоньку сдвигаются, пока я не смотрю, и воздуха становится все меньше.

— Ты торопишься? — удивился Илья.

Но достал карточку и протянул официантке. Та равнодушно, не вникая в наши драмы, рассчитала нас, забрала чаевые и ушла.

Я подхватила сумку и вылетела на воздух.

Дышать.

Неподалеку, через дорогу, мы небольшой сквер. Мне показалось что там, среди деревьев, воздуха должно быть больше. Я так туда стремилась, что забыла посмотреть по сторонам и только визг тормозов машины, которой я бросилась наперерез, меня немного отрезвил.

Илья в два шага догнал меня, взял за руку и осторожно, как маленькую, перевел на ту сторону и остановился только внутри сквера, под липами.

Пройдет пара недель — и они начнут пахнуть сладко и душно, а пока здесь царила свежесть новорожденного лета.

— Ты ведь уже поняла, да? Поэтому так резко ушла? — спросил Илья, все еще держа меня за руку.

Крепко.

Мне не хотелось устраивать драму прямо на глазах у прохожих, поэтому я просто кивнула, стараясь не встретиться с ним взглядом.

Не зря мне показалось, что он меня раскусил. Сразу.

Но к чему теперь этот разговор?

Перед глазами плыли разноцветные пятна, очень хотелось расплакаться и убежать, но что было бы уместно в пятнадцать, в тридцать три как-то не ложилось.

— Да, я начал вспоминать всех наших девчонок, думать, как бы у нас могло быть с ними. Ну, ты понимаешь… — он усмехнулся. — Я могу пропустить ту часть, где я рассказываю об особенностях организма двадцатилетнего молодого мужчины?

Я растерялась. И покраснела.

— Ты имеешь в виду… О, господи.

— Это поначалу. Даже в двадцать лет нельзя постоянно думать о сексе, поэтому я фантазировал дальше. Как бы жил с кем-нибудь, какой у нас был бы дом, какие дети. И понимал, что все те, кому я звонил в первую очередь, кого выбирал — они были просто доступнее. А для того, чтобы быть матерью моих детей подходили другие. Как ты.

Я закрыла глаза. Как я.

Да, не повезло тебе, Соболев, со мной.

Мы стояли в тени. Ярко-зеленые, молодые еще листья деревьев неумело прятали нас от солнца. Оно просвечивало сквозь зеленый полог и ложилось мягким теплым светом на его лицо.

— Ты всегда была какой-то нездешней, далекой. Я даже не смел о тебе никогда думать. Сразу было понятно, что мы — не твой уровень. Ты смотрела на нас из своей космической дали, до тебя было не дотянуться. А иногда даже и не смотрела. Не уверен, что ты знала, как вообще меня зовут.

— Не понимаю… — пробормотала я, запутавшись окончательно.

Разве не должен был он сейчас… разве не намекнул он на то, что раскрыл мою игру? При чем тут мой уровень?

Листья шумели и все это казалось сном. Нереальным. Или это у меня в ушах шумит?

— Только наедине с собой я понял, что меня не интересуют обычные девушки. В мечтах ведь можно все, правда? Даже представить, что тебе отвечает взаимностью самая недоступная девушка класса.

Илья притянул меня к себе, заставил положить руку на свое плечо и обнял за талию. Он уже почти шептал последние слова, завораживая меня совершенной нереальностью происходящего.

— А Варя?.. — растерянно спросила я.

Все это слишком походило на какую-то мою безумную фантазию школьных лет. Что вот он наконец понял, что все время любил только меня, пришел под мои окна и стоит там под дождем, ждет, пока я спущусь и поцелую его мокрые губы.

— На второй год мы уже не общались. По-моему, она испытала только облегчение. Я так точно.

— А ты…

— Стал думать о тебе.

— Тогда почему…

Ты не сказал мне тогда?!

Но тут я вспомнила те месяцы.

Мне было двадцать. Я уже встретила будущего мужа и влюбилась без памяти. Без памяти, без мозга и без какой-либо осторожности. Неудивительно, что я залетела.

Он сделал мне предложение. А как еще?

Мы поженились так быстро, что даже не пришлось расставлять свадебное платье. В мире не было никого счастливее, чем я. Внутри меня разгоралось маленькое солнышко.

Мальчик.

Андрюша.

Я хотела назвать его Андрюшей.

А потом солнце погасло. Никто не хотел мне верить. Беременные такие мнительные! Точно-точно не шевелится? Ну, ерунда, просто он ленивый. Давай подождем еще немного.

Но я знала.

— Я хотел найти тебя, когда вернулся. Помнишь, тогда как раз появились «Одноклассники»? Зарегистрировался и зашел на твою страницу. А там свадебные фото.

Наверное они там до сих пор. Я потеряла пароль от страницы.

И больше нигде.

Я уничтожила их все. Не могла видеть себя счастливой, еще не знающей, что мое солнце скоро погаснет.

Надо спросить мужа, вдруг он сохранил хоть что-то. Или сделать новый аккаунт и скачать их оттуда. Сейчас уже можно, уже не так больно.

Потом мне долго было не до фотографий, жаль, если не останется ни одного снимка моих двадцати лет. Я была красивая…

— Я опоздал тогда, — теплый шепот завораживал меня, тащил из глубины моего горя, возвращал в реальность. Нереальную реальность. — И слишком хорошо помнил, что настойчивость — не лучшая стратегия. Занялся своими делами, своей жизнью. Думал, как могло бы сложиться, конечно, но сам виноват, что не поумнел вовремя.

Тепло. Сейчас тепло. Не леденеют больше пальцы, нет черной дыры на том месте внутри, где выли ветры. Все давно прошло.

Илья обнимал меня за плечи и не смотрел в лицо — и хорошо. Я уткнулась в белую футболку на крепкой груди и вдохнула его запах.

Мне нравится, что он словно отменяет весь кошмар, случившийся со мной. Возвращает туда, где ничего еще не произошло. Как будто он просто вернулся из армии пораньше, и мы встретились.

— Ты больше не видел Варю?

— И не говорил с ней.

— И не ходил на встречи выпускников?

— Зачем?

— А сейчас пришел.

— Да.

— Что-то изменилось?

— Ты развелась.

— Серьезно? — я отодвинулась, чтобы посмотреть ему в лицо.

Он поймал мой изумленно-испуганный взгляд и рассмеялся:

— Представляешь, какой я настырный сталкер, тринадцать лет выжидал! Нет, Рит, я нормальный, не пугайся. У меня была обычная жизнь: с музыкой не сложилось, не мое это, но остались друзья-музыканты, которым хотелось помочь. Сначала договаривался о концертах, но владельцы клубов и залов страшно бесили своей тупостью и понтами, так что пришлось скинуться, поднапрячься, арендовать свой зал, ну и покатилось.

Про личную жизнь тактично умолчал. Хотя представляю, что там было — с музыкантами и с такой внешностью. Впрочем, и я не планирую делиться подробностями счастливых лет. Пока мои ровесницы сходили с ума от младенческих криков и мечтали вырваться хоть на пятнадцать минут на улицу в одиночестве, мы с мужем предавались всем излишествам бездетной жизни. Ходили по ресторанам, мгновенно срывались на вечеринки, проводили выходные у моря и тратили деньги на гаджеты, игры и красивую бесполезную фигню.

— Несколько лет назад моя жизнь очень сильно изменилась, — Илья взял меня за руку и потянул за собой на дорожку. Неподалеку от нас на скамейке расположилась шумная компания, и я уже несколько раз поморщилась от их криков. — Я снова вспомнил о тебе. Проверил в соцсетях — все еще замужем. Подумал тогда, что кому-то очень повезло. Нисколько не сомневался, что ты сокровище, которое ни один мужчина не выпустит из когтей. А потом пришло приглашение на юбилей и настырная твоя Наташка затащила меня в школьную группу на «Фейсбуке». А там была ты. И уже разведенная.

Не такое уж я сокровище. Нормальным мужчинам нужны дети. И тебе, Соболев, тоже. Тридцать три — как раз тот возраст, когда даже самые блестящие холостяки начинают задумываться, что молодость и веселье не вечны и хочется оставить после себя хоть что-то.

— Ну что, ты согласна попробовать? — он крутнул меня вокруг себя и поймал в объятия.

Проходящие мимо девушки аж засмотрелись на нас. Не каждый день видишь, как киношный стройный красавчик так страстно целует самую обычную женщину. И рассказывает, что полжизни мечтал создать с ней семью.

И так ноет сердце от желания плюнуть на все и согласиться.

— Пока ты решаешь, мы можем слетать все-таки на романтический уик-энд в Париже, — его голос — змеиное вкрадчивое коварство. — Под шампанское на закате такие предложения принимать удобнее.

*****

Уик-энд в Париже оказался не совсем уик-эндом — по выходным у Соболева был рабочий ад. Когда все отдыхают, шоу-бизнес работает. Поэтому мы договорились, что он заедет за мной в среду с утра.

Я, черт возьми, уже больше года не путешествовала и ужасно соскучилась по чувству дороги, по кофе в сонном зале ожидания, по сухому самолетному воздуху и первому вдоху, когда сходишь с трапа в чужой стране. После развода и потери работы я не могла себе позволить даже самую дешевую пакетную Турцию с трехзведочным отелем за пять километров от моря.

Не случись со мной прекрасный Соболев, я бы потратила внезапно заработанную кучу денег именно на путешествие. Хотя не случись со мной Соболев, не случилось бы и вдохновения, и попытки понтануться — и внезапно заработанной этой кучи.

Путешествовала я много, но вот в Париже-то как раз и не была.

Муж мой не слишком жаловал вещи «как у всех». Штамповка, мещанство, ширпотреб — самые страшные ругальства из его уст. Он считал, что если что-то популярно — это заранее плохо и требовались дополнительные аргументы, чтобы убедить его хотя бы посмотреть какой-нибудь сериал с хорошими рейтингами. Даже свадебное платье у меня было не белым, а золотистым. Разумеется, никаких выкупов, застолий и лимузинов не полагалось. Скрипя зубами он согласился на ресторан с родителями, а на нашей свадебной вечеринке не все гости догадывались даже, что она свадебная.

В путешествиях мы тщательно избегали самых раскрученных достопримечательностей, не ездили на общие экскурсии и не бывали на «национальных вечерах». В Венеции он категорически отказался кататься на гондоле, а в Праге есть «вепрево колено».

Во Франции мы, впрочем, бывали. На юге, где лавандовые поля, виноградники, ни один живой человек не говорит по-английски, и никто не принимает купюры номиналом выше пятидесяти евро, потому что там их в глаза не видели.

Я послушно, как подобает хорошей жене, соглашалась с этими придурями, тем более, что иногда выходило неплохо и в не очень популярных местах мы находили что-то по-настоящему интересное. Но иногда все-таки хотелось почувствовать себя как на обложке журнала. На открытке, отпечатанной миллионом экземпляров. Сделать фото, которое делают все. Постоять на том же месте, где стояли герои фильма.

Пусть мне эта мещанская норковая шуба сто лет не сдалась, а попсовый Париж, как говорят, опасный, грязный и скучный!

Хочется же…

Ну так вот, пригласили меня в Париж прямо как в кино, а я не готова!

Оказалось, что у меня нет ни полосатый блузы, ни алой юбки, ни берета. И летящего шелкового платья тоже нет. Я вообще никогда особенно не увлекалась шопингом. Мне больше нравились спонтанные покупки: «Ой, какое необычное платье в витрине — берем!»

Одежду я покупала удобную и простую, часто всего на один сезон.

Был у меня когда-то приятель из очень богатой семьи. Папа бизнесмен, мама красивая, кредитка безлимитная. Но случились и у папы тяжелые времена — бизнес разорился, дом и вещи забрали за долги и даже драгоценности его матери пришлось продать. Суд разрешил оставить только личные вещи и не согласился, что «Порш Кайенн» у семнадцатилетнего парня тоже личный. И вот он, сидя в съемной квартире на окраине искал работу курьера с ноутбука стоимостью в годовой съем этой халупы и ходил на собеседования в художественно драных джинсах от «Армани». Зато пережил кризис, не скатываясь до китайских шмоток.

У меня же с хороших времен осталась только коллекция духов. Продавать наполовину использованные флаконы казалось чем-то совсем упадническим.

Так что дорога мне была снова в торговый центр. Но сначала пришлось запаковать уже готовые заказы, две ночи подряд доделывать те, за которые уже перечислили деньги и выставлять остатки на аукцион — следующую коллекцию я собиралась делать совсем другой. Только к вечеру вторника я наконец рассчиталась со всеми долгами и с чистой совестью могла тратить заработанное на чудовищно непрактичное, но невероятно сексуальное платье-футляр. Оплачивала я его зажмурившись. И быстро-быстро бежала на выход, чтобы не успеть передумать. Последнее время я пугала саму себя — такоей легкомысленной транжиркой я не была еще никогда в жизни.

— Маргарита! — прогремело на весь торговый центр, и я вжала голову в плечи.

Не ус-пе-ла…

— Куда? — строгим учительским тоном спросила Раиса, разглядывая платье сквозь прозрачный чехол.

— В Париж… — робко похвасталась я.

— Хороший мужчина, одобряю, — смягчилась строгая госпожа, не пуская меня, впрочем, из щупалец и затаскивая к себе в салон. Название его теперь казалось пророческим. — Девочки! Эпиляцию, масочки, перманентный макияж, да и вообще — обновите нашу девочку. Париж — это не шутки!

— Спасибо, не надо! — сделала я самоубийственную попытку отказаться.

Меня даже не услышали.

— Ангел! Сделай так, чтобы с утра он ее поймал раньше, чем она до расчески успеет дойти!

— Разумеется… — пропел мой любимый стилист, подмигнул и прижал палец к губам. Значит, Раиса не в курсе прошлого раза. А то бы сейчас влетело.

Та вышагивала по салону, высекая искры железными набойками и дымила, против обыкновения, не сигаретой, а вейпом. Но от этого лучше не становилось. Густые клубы пара, пахнущего чем-то восточным, сбивались в тяжелые облака, отказываясь усасываться в вентиляцию, и все вокруг превращалось в туманный сказочный лес, подсвеченный изнутри малиновым неоном.

Как в таких условиях Ангел умудрился сделать мне самую сексуальную прическу всех времен и народов — не представляю. Но когда я смотрела на себя в зеркало, я прямо представляла, что только минуту назад проснулась в шикарном отеле после страстной ночи и тут ко мне в распахнутую балконную дверь подлетел Ангел и быстренько уложил волосы.

Он клялся, что после реальной ночи я буду выглядеть именно так.

— Пудра, духи, увлажняющий крем — все взяла? — пытала меня Раиса. — Туфли, очки, клатч — есть? Кружева, чулки, подвязки?

— Есть, все есть, — отмахивалась я. — И кружева тоже.

Может быть, даже платье не пригодится, если мы вообще из номера не выберемся.

В самолет я надела свой любимый немнущийся брючный костюм, но под него, не удержавшись — все-таки кружева. Мало ли, с чего начнется наш Париж…

Пока собиралась в среду утром, изволновалась вся!

Зачем, ну зачем я согласилась?

Нет, ну шампанское и круассаны, Эйфелева башня и романтика, все знаю, все!

Надо было отказаться.

Я же ему не подхожу. Он же хочет семью.

Я же не…

Тут я немного путалась. То ли уже не такая, как была в школе, то ли, наоборот, не такая, как появилась на юбилее. Главное — не такая!

И не надо морочить Соболеву голову и портить ему жизнь. Одному мужику уже испортила, хватит!

Но гламурный чертик, сверкая золотыми рожками, нашептывал мне, что Маргарита-звезда не отказывается от Парижа только потому, что великолепный любовник когда-нибудь в ней обязательно разочаруется. Ну разочаруется, и хрен с ним!

Зато в Париже побываю в конце концов!

Звонок в дверь раздался как раз в минуту торжества чертенка, поэтому дверь я распахнула, заранее обольстительно улыбаясь.

Соболев стоял на пороге нестерпимо красивый, весь в белом.

Светлые волосы падали на глаза, загорелая шея манила трепещущей жилкой.

Все мои сомнения таяли, как мороженое на полуденном солнце.

Но вид у него был виноватый, а в руках… крошечный грязный котенок, которого он прижимал к себе, безжалостно пачкая белоснежную футболку.

******

Соболев смотрел на меня, я смотрела на котенка, котенок возил лапками по футболке и жалобно попискивал, тоненько и еле слышно.

— Он мне прямо под ноги бросился, — все еще немного смущенно сказал Илья. — Поискал — матери нигде не видно.

Я протянула руку и маленький грязный оборвыш переполз на меня всеми лапками. Крошечный-крошечный, легко поместившийся на ладони.

— Пискля какая… — она искала, за что бы уцепиться и бестолково молотила растопыренными лапками в воздухе. Я вздохнула: — Короче, в Париж мы не летим…

— В смысле? — Илья посмотрел на меня, на мой дорожный рюкзак на полу, на котенка. Растерянно провел рукой по волосам: — Ты же такая красивая! Как можно не полететь в Париж с такой женщиной?

— Ну, а куда вот это девать? — я поглаживала кроху по животику.

Мягкая шерстка слиплась в сосульки от грязи, сразу под кожей прощупывались тонюсенькие косточки. Кушать, наверное, хочет. Вроде у меня были порционные сливки в холодильнике. Или они только для кофе, котят таким не стоит кормить?

— К ветеринару?.. — неуверенно предложил Соболев.

— К ветеринару обязательно, — не спуская малышку с ладони, я прошла в комнату, вытряхнула из плетеной корзинки сухие цветы и листья и уложила туда пушистое полотенце. Пересадила писклю внутрь и вручила Соболеву. — Подержи, пока я переоденусь.

— Зачем переодеваться? — удивился он. — Самолет через три с половиной часа, успеем и к ветеринару, и в аэропорт.

— Мы его в Париж с собой возьмем, или что? — фыркнула я. — Кто будет ухаживать за этой мелочью? Мальчики такие мальчики…

У «мальчика» Соболева был очень растерянный вид, когда он смотрел на пищащую малышку. Пришлось дать ей палец, иначе она размахивала лапами и упорно куда-то карабкалась. Она мгновенно присосалась к нему, но, увы, молока не нашлось.

К сожалению, в моем холодильнике тоже.

— Ты же на машине? — я переложила ключи из дорожного рюкзака в обычную сумку, тяжело вздохнула, полюбовавшись на новое платье, и подтолкнула Илью к выходу. — Поехали, у них должно быть что-нибудь, чем кормят таких крох.

По дороге я держала корзинку на коленях и рассматривала наше приобретение. Оно было бело-рыжим, ужасно грязным, голубоглазым, как положено маленьким котяткам и невероятно наглым и беспокойным. Они с Соболевым друг друга издалека почуяли, по родству душ, зуб даю. Ушки у малышки были прижаты, да и глазки, видимо, не так давно раскрылись.

— Недели три, — подтвердили в ветеринарке мои подозрения.

Симпатичная девушка в зеленой форме быстро и профессионально осмотрела писклю и подтвердила, что это девочка. Она развела специальную молочную смесь для котят и усадила меня кормить кроху. Стоило уронить одну каплю молока в крошечную пасть, как она цепко обхватила всеми лапками мою руку и намертво присосалась к шприцу, куда набрали смесь.

Тем временем девушка осматривала ее, попутно комментируя свои находки, но обращаясь при этом почему-то к Соболеву.

— Ушки чистенькие, блох нет, животик не надутый, но я взяла анализы на паразитов, очагов лишая нет, на инфекции сейчас тоже проверим… — она быстро взяла на анализ пробирку крови. Я даже испугалась — у такой малышки вообще достаточно ее для анализов? — Хорошо бы найти кошку-кормилицу и подложить ей, но у нас, увы, сейчас ни одной свежеродившей нет. У Королевы котята, но им три месяца уже, они ее задавят просто.

— А нельзя у вас ее оставить? В какой-нибудь гостинице, на передержке, чтобы выкормили, а потом пристроили? — нахмурился Соболев.

— Нет… — рассмеялась девушка. — Пока она маленькая, надо каждые три часа кормить, у нас нет такой возможности. С двух месяцев можно попытаться пристроить, но лучше с трех и после прививок. Давайте я вам напишу, как кормить и ухаживать?

Это она уже мне.

Ну конечно, деловые вопросы красавчику-Соболеву, а как ухаживать — то и я сгожусь.

Нам даже выдали паспорт, в котором значилось гордое имя — Пискля.

На обратном пути, уже у моего подъезда, Илья быстро переодел изгвазданную белую футболку. Прямо во дворе, вызвав временный ступор у молодых мамочек, гулявших на детской площадке. Коллективный вздох, когда он натянул другую футболку и опять скрыл загорелую скульптурно мускулистую грудь, было слышно даже мне, уже открывающей дверь подъезда.

Дома я налила в бутылки горячую воду, обернула их полотенцами, нашла коробку с высокими бортиками и положила их туда.

Как только Пискля напилась молока до упора и уснула, я аккуратно переместила ее в гнездо. Но она тут же пробудилась и запищала на ультразвуке.

Пришлось снова брать террористку на руки — без живого тепла она спать отказывалась.

Илья сел рядом на диван, обняв меня и массируя кошечке животик, как было велено в инструкции.

— Прости, что так получилось… — он уткнулся носом в мои волосы, добрался губами до шеи и запечатлел там горячий поцелуй, от которого по всему телу разбежались мурашки. — Хочешь, я ее заберу и сам выкормлю?

— Да чего уж тут, — проворчала я, тая от ласки. — Все равно уже никакого Парижа, что так, что этак…

Он целовал меня очень осторожно, пальцами нежно отводя пряди волос с лица — эх, и не узнать теперь, как бы смотрелась моя безупречная стрижка в боевых условиях французских простыней. С малышкой на руках ни о каком разврате речи, конечно, не шло, и мы просто целовались — ровно как я и мечтала: долго, медленно, до опухших губ и растекающейся по венам пронзительной нежности. Но все-таки немного увлеклись и, когда я застонала, Пискля проснулась и фирменным пищанием сообщила, что она против такого бесстыдства. Блюдите приличия при несовершеннолетних кошках.

Илья быстро развел еще смеси, я снова накормила маленькую заразу и все-таки переселила в коробку, оставив ей руку, в которую она уткнулась, прикусив крошечной пастью мой мизинец. Я тихонько прикрыла ее краешком легкой войлочной тряпочки.

— Ты была бы отличной матерью, — заметил Соболев, наконец получив в свое распоряжение почти всю меня — за вычетом одной руки — и тут же воспользовавшись этим самым наглым образом.

Я промолчала. Серьезно, это лучшее решение в таких ситуациях. Вежливые люди не продолжают беседу, которую никто не поддерживает.

— Ты ведь добрая и заботливая, — он погладил меня по руке от плеча до кончиков пальцев и накрыл их, тоже обнимая Писклю. — Очень женственная. Ты не похожа на эгоистку, которая только из-за страха ответственности отказывается от такого счастья.

Эгоистка, страх, женское счастье.

Как в одной фразе собрать все то, чем меня доставали несколько лет друзья и родственники, уговаривая все-таки попробовать еще раз.

Я попробовала. На этот раз у ребенка не было ни единого шанса, а сама я чуть не отправилась на тот свет.

После этого с доброжелателями общался уже муж, которому тоже было несладко, что я после каждого такого разговора несколько дней хожу в слезах. Не знаю, что он им говорил, но довольно быстро мне перестали задавать ненужные вопросы.

Теперь приходится справляться самой.

Но удачно найденная маска звезды подсказала мне слова.

— Я ведь уже говорила, что мне просто нравится жить в свое удовольствие. Не ограничивая себя ни в деньгах, ни в развлечениях, — отмахнулась я.

— Но это неправда, — упрямо возразил Соболев. — Ты без малейших сомнений забрала Писклю, хотя могла избавиться от нее в любой момент. Отправить меня обратно положить, где взял, или оставить в ветеринарке. Хотя бы разозлиться на облом с Парижем! Так не ведут себя те, кому развлечения важнее.

— Зачем ты гадаешь по каким-то косвенным признакам вместо того, чтобы слушать, что я говорю? — я раздраженно стряхнула его руку с плеча и встала.

Он попытался догнать меня, но тут проснулась малышка и возмущенно запищала. Пришлось ему возвращаться и давать ей палец обратно.

Илье оставалось только прожигать меня глазами.

— То есть котята тебя не смущают, а ребенок да?

— Любое объяснение, которое тебя устроит. Давай просто закроем эту тему.

Я сложила руки на груди, отвечая на вызов его взгляда.

Соболев вынул Писклю из коробки и держал на ладони, поглаживая одним пальцем.

— Ты знаешь, что нам нужно имитировать вылизывание мамы-кошки? Кто будет лизать? — спросил он, подходя ко мне вплотную.

Я чувствовала его дыхание, ставшее уже и моим, и мучительно хотела поцеловать в знак примирения.

Но вместо этого сделала шаг назад. Если я сейчас расслаблюсь, то не сдержу слез. Или еще хуже — наору на него.

Взгляд его стал серьезным.

— Мне уехать? — спросил он спокойно.

Я отвернулась.

Навязать мне эту писклявую мелочь и слиться. Вот молодец.

— А ты хочешь? — спросила полушепотом.

— Нет.

— Тогда нет.



*******

Сзади меня обняли твердые руки, и теплое дыхание согрело затылок.

— Прости меня. Я, наверное, до конца не понимаю твою позицию. Мне показалось, что ты ею гордишься, и я хотел это обсудить. Но готов молчать, если тебя задевает тема детей.

Я выдохнула. Он не нарочно.

Сама нарисовала герб чайлдфри-эгоистки на своем щите и удивляюсь, что в него тычут копьями.

Илья потянул вниз с моего плеча старую рубашку, которую я накинула, переодеваясь впопыхах, и открыл широкую кружевную лямку сложного цвета — что-то среднее между шампань и слоновой костью. И немножечко крем-брюле. Мне показалось, что белье такого оттенка очень подойдет для уик-энда в Париже.

Судя по участившемуся дыханию Соболева — он вполне оценил и без Парижа. Его губы обожгли кожу под этой лямкой, пуговицы рубашки как-то сами собой расстегнулись, а полы разошлись, чтобы дать волю рукам.

Я развернулась к нему, с наслаждением скользя ладонями по мускулистой груди под натянутой футболкой. Сейчас, когда эмоции по поводу того, что это «Обалдеть, Соболев! Со мной! Взаправду!» схлынули, я получила возможность оценить его настоящего, а не только образ из моих воспоминаний.

И, кажется, не разочаровалась.

Мышцы напрягались под моими прикосновениями, вырисовываясь даже под тканью.

Он спустил рубашку с моих плеч и окинул приготовленные для ночи во Франции кружева восхищенным взглядом.

— Можно считать, что простила?.. — пальцы замерли в сантиметре от моей кожи, и я сама подалась к нему, без слов отвечая на вопрос. Но в тот самый момент, когда я запустила пальцы под футболку, проходясь острыми ногтями по твердому мускулистому животу, с дивана раздался недовольный писк.

Я рассмеялась.

Вот тебе, Соболев, наказание за чадолюбие. Только эта быстро вырастет и станет самостоятельной независимой кошкой, а у человеческого ребенка к этому моменту как раз и начинается все самое интересное.

Он закатил глаза и пошел выяснять, чем Пискля опять недовольна.

Пришлось ей заменить остывшие бутылки с водой на горячие, а вместо руки мелочь согласилась удовлетвориться нагретой резиновой игрушкой. Моя уточка для ванны никогда не предполагала, что ей придется стать приемной матерью маленькой бело-рыжей кошке.

Пока я пристраивала их друг к другу, убеждая Писклю, что мять резиновый бок надо помягче, а то мама так быстро кончится, Соболев кому-то звонил и о чем-то договаривался.

Я вернулась к нему с твердым намерением продолжить на том месте, где мы остановились — разве что немного отмотать назад, потому что пришлось накинуть рубашку обратно. Пискля спала, смесь для нее была заготовлена на три следующих кормления, у меня в доме был мужчина, привлекательный со всех сторон — и как мечта моих пятнадцати лет, и как горячий любовник для зрелой женщины в рацвете своей сексуальности.

Что могло пойти не так?

Например — могли позвонить в дверь в тот момент, когда я уже расправилась с его футболкой, а он повторил фокус с пуговицами на моей рубашке и обжигающими сквозь тонкое нежное кружево поцелуями.

— Да кого там черти принесли! — возмутилась я так громко, что проснулось маленькое чудовище в коробке и вопросительно пискнуло. — Спи, маленькая. Сейчас я всех убью и мы продолжим.

— Я сам открою, — сказал Соболев и прямо так, без футболки, отправился в прихожую. Вот это наглость! Он уже распоряжается в моей квартире как у себя дома!

Несколько сладких минут я мечтала о том, чтобы за дверью оказался мой бывший муж. Давно хотелось продемонстрировать ему что-нибудь этакое из моей личной жизни, в пику той юной красотке, на которой он женился. Полуобнаженный играющий мускулами бывший одноклассник вполне подходил для того, чтобы немного укоротить его самомнение и поселить демонов сомнений в сердце. Мол, как давно у нас роман?

Но вряд ли мне обломится такая радость. Бывшенькй уже месяц как даже в мессенджерах перестал интересоваться, как у меня дела.

Так что пусть там будет соседка тетя Валя, у которой периодически едет крыша и ей начинает казаться, что я играю на флейте. По этому поводу она любит являться ко мне часа в три ночи или за минуту перед Новым Годом, чтобы вежливо попросить делать это потише или хотя бы сменить русский блатняк на что-нибудь классическое.

Я всегда завидовала людям с богатым воображением, но вот так, чтобы представить русский блатняк, исполненный мною на флейте — это, по-моему, как раз причина, по которой у тети Вали сдохла кукушечка.

Минут через пять любопытство стало совсем невыносимым, и я со вздохом накинула на себя многострадальную рубашку, чтобы пойти посмотреть но Илья наконец нарисовался в дверях с парой бутылок шампанского в руках.

— Я решил, раз Париж отменяется, то почему бы нам не устроить Париж прямо тут? Ты проголодалась? Я заказал кое-что из французского ресторана. Имитируем поездку без этих скучных самолетов.

— Ты тоже думаешь, мы бы не выбрались дальше номера? — я улыбнулась, позволяя рубашке соскользнуть с одного плеча.

— Можем наклеить табличку с названием гостиницы на дверь, — предложил он, не делая никаких попыток воплотить это в жизнь. У него были другие планы: — Я не понял, почему ты опять одета? Я хочу ту прекрасную женщину в одном белье среди простыней.

Мы успели и пообедать, и снова накормить Писклю, которая никак не могла понять, в чем секрет, почему мама-утка в одном месте, а еда в другом, и снова оказаться в постели. Соболев оценил по достоинству не только кружева, зацеловав каждый сантиметр кожи под ними, но и нежно-розовый лак на пальцах ног, оттенок которого подбирала лично Раиса. Я еще поспорила с ней, утверждая, что ни один мужчина не обратит внимания, есть ли у меня вообще педикюр, а тем более не заметит цвет лака. Но она только загадочно улыбнулась.

Сейчас, когда Илья обнимал пальцами мои щиколотки и мурлыкал, целуя каждый пальчик, я понимала, что проиграла ту битву вчистую.

Это был нежный и долгий день — нам не нужно было ни торопиться обратно к одноклассникам, ни куда-то ехать, ни думать о грустном. У нас было все, что нужно для счастья: мы сами, еда, шампанское и крошечный бело-рыжий котенок.

Без котенка это счастье было бы не таким полным, даже в Париже.

На закате, когда солнце золотыми лучами пробило насквозь легкие светлые шторы, Илья хитро улыбнулся, достал планшет и вывел на нем фото с Эйфелевой башней. Пристроил его на подоконнике, открыл еще одну бутылку шампанского и вручил мне бокал.

— Видишь, мы вообще ничего не потеряли, — сказал он, с тихим звоном касаясь своим бокалом моего, а потом потянулся за поцелуем.

Кажется, я все-таки не прогадала, согласившись дать ему шанс.

«Я на рождающуюся луну — загадаю,

Чтобы любовь твоя ко мне рождалась…»

Никогда не верила в магию. Но почему-то тоненький серпик новорожденной луны заставлял меня вспоминать сочиненное больше пятнадцати лет назад заклинание. Тогда я так легко разбрасывалась словом «любовь», а сейчас его мучительно страшно было произнести даже в мыслях.

Ведь если это любовь — то все меняется. Все становится серьезным.

Если это любовь — то нельзя просто сказать: «Уходи» и выключить телефон, как в юности.

Мы стали взрослыми людьми, на которых любовь накладывает обязательства, даже если предмет любви ничего не требует.

Нельзя сказать: «Сейчас мы вместе, а там посмотрим» и просто выбегать гулять по улицам за руку и целоваться, прячась за деревьями.

Надо как-то вмещать человека в свою жизнь. Выделять ему полку в шкафу и место для бритвы в ванной.

Если это любовь.

Когда-то я его любила. Так сильно, как умела.

Но и мужа я любила тоже. Иначе, более приземленно и реально.

А сейчас?

Люблю ли я его сейчас?

Тоненький серпик плыл по темно-синему небу и был точно таким же, как полтора десятилетия назад. И так же ничего мне не обещал.

Илья набрал в шприц подогретое молоко и склонился к коробке, где у Пискли уже поселилась не только мать-уточка, но и наполненная теплой водой хирургическая перчатка, которая была назначена мамой номер два.

— Пей, котинька… — он гладил малышку по чистенькой и уже начавшей сиять шерстке. — Расти большой и самостоятельной кошкой. А как вырастешь, все-таки отпустишь нас в Париж, да, халёсенькая?

Я прижалась к его спине, целуя горячую кожу гладкого плеча.

— Месяца через три если только, к осени, — заметила я.

— К осени… — Илья нахмурился и так глубоко о чем-то задумался, что Пискле пришлось подцепить его руку когтем, чтобы напомнить о себе.

Неужели он беспокоится о том же, о чем и я?

Протянем ли мы так долго?

********

Пятничным утром все нормальные люди просыпаются с предвкушением праздника.

С мыслью, что сегодня можно будет наконец оторваться, не спешить домой, чтобы приготовить ужин и лечь спать пораньше.

С ощущением, что впереди целая вечность свободы и отдыха. Надо только пережить один несчастный рабочий день, с середины которого никто уже толком и не работает — шатаются по офису с неприкаянным видом и нетерпеливо смотрят на часы.

Уже выпит весь чай и подъедены печеньки, пересказаны сплетни и разложены пасьянсы, прочитаны новости, всем, кто неправ в интернете — разъяснено. Остается только смотреть, как медленно тянется последний час рабочего дня.

Зато потом — свобода!

С тех пор, как я стала заниматься украшениями, я совсем перестала следить за днями недели, только иногда удивлялась, почему так тихо на форумах — ах да, воскресенье! Или кто-нибудь из знакомых спрашивал в изумлении, что я делаю дома в субботу вечером, когда все нормальные люди гуляют и развлекаются. В целом меня устраивало так жить. К праздничному вечеру пятницы всегда прилагается траурное утро понедельника. Избавившись от одного, я получила освобождение и от другого.

В эту пятницу я проснулась с мыслью, что праздник заканчивается.

В квартире пахло свежесваренным кофе, коробки с Писклей рядом с кроватью не было, зато с кухни слышалось ритмичное мурлыканье — Илья умудрился встать раньше меня и что-то напевал, пока возился там, позвякивая посудой.

По пути в ванную я бросила всего один взгляд на залитую солнцем кухню и умерла от умиления. Маленькая рыжая кошка валялась в своем гнезде пушистым толстым пузом вверх, а Соболев в одних джинсах и босой колдовал у плиты, помешивая кофе в турке. Солнечные лучи путались в его светлых волосах, обливали золотом загорелую кожу на плечах и я не смогла пройти мимо, я должна была их поцеловать!

Илья поставил передо мной чашку кофе и нежно чмокнул в нос.

— Ужасно не хочется на работу, — пожаловался он. — Первый раз в жизни со мной такое.

— Понимаю, — кивнула я, осторожно пробуя кофе. — Это было лучше Парижа. Кстати, кофе обалденный.

— Врешь, а приятно, — Соболев отпил из своей чашки и поморщился. — Твой вчера был вкуснее.

— Даже такой наглой лестью ты меня не заставишь варить тебе кофе, — фыркнула я.

— Согласен варить его каждый день, лишь бы просыпаться по утрам с тобой.

От его прямоты у меня захватило дух.

С самого начала захватывало, но сейчас он уже не говорил намеками, как в лимузине, и его чувства не прятались за толщей лет, как в армейской истории.

Я сидела, смотрела в упор в светлые глаза, в которых резвились золотистые искры солнца, а казалось — лечу в бесконечную пустоту космоса, настолько это было нереально.

Сделала еще глоток горького кофе, даже не вспомнив о порционных сливках, которыми не решилась напоить Писклю. Надо было как-то приземлиться, вернуться в реальность. Даже моя любовь к мужу не была такой фантастической. С ним было как-то очень по-земному: страсть, секс, подписи в загсе.

А с Ильей никак не развеется эта радужная дымка первой любви.

Он тоже продолжал смотреть на меня, забыв о чашке в руках.

— Интересно, чем я заслужил это утро с лучшей женщиной в мире? Вроде не спасал от голода африканских детей и не изобрел лекарство от рака. За что такой подарок? — он смягчил слова, которые могли бы быть и моими тоже, улыбкой. — Пойти на эту встречу выпускников было лучшим решением в моей жизни.

— Ты меня даже не узнал сначала! — возмутилась я больше от смущения, чем всерьез.

— Что значит — не узнал? — переспросил Соболев. — Я обалдел! Смутно надеялся увидеть тебя там, но не ожидал, что ты войдешь в распахнувшуюся дверь по красной дорожке как королева. Невероятная, шикарная! Ни одна фотография в «Фейсбуке» меня к такому не подготовила. Я от шока забыл, что люди при встрече делают. У меня руки тряслись, я багажник с третьего раза только открыл.

— А цветы Наташке? — раз выдался такой отличный повод, я решила докопаться и к этому. — Не мне, «лучшей женщине в мире», ей!

— Надо было тебе? В ее день рождения? — нахмурился Илья на секунду, но потом рассмеялся так что пришлось поставить чашку на стол, чтобы не разбрызгать кофе. — Это было бы красиво! Жаль, я не додумался. Говорил ведь, у меня плохо с фантазией, потому и не стал музыкантом. Ты мне подскажи в следующий раз.

— Ты этого не сделал бы! — помотала я головой, невольно хихикая, представив лицо Наташки.

— Теперь уже не узнаем… — он взъерошил свои волосы, став еще сексуальнее, если это было возможно, и провел тыльной стороной ладони по моей щеке. — Так не хочется уходить. Мне безумно хорошо с тобой.

Я поймала его руку и прижала к себе сильней. Но даже в шутку не решилась попросить остаться. Всему свое время. Наше истекло, пора возвращаться в нормальную жизнь.

Поцеловала на прощанье и закрыла за ним дверь. Никогда не бывает идеального времени для влюбленных. В юности нашим временем владеют родители, во взрослом возрасте — работа, а к старости уже и нет таких страстей.

— Ну что, Пискля, — спросила я копошащуюся в коробке мелочь. — Надо и нам поработать? Эпоксидка теперь отпадает, не хочу тебя травить. Посмотрим, что у нас осталось из материалов…

Я отнесла коробку обратно в комнату, поставила на рабочий стол и принялась сортировать бусины и подвески, задумчиво составляя из них композиции и надеясь, что вдохновение осенит меня само собой, раз затея с сухими цветами отменяется. Всегда можно повторить школьную коллекцию, и, судя по отзывам, ее купит еще немало народу, но мне не хотелось повторяться. В чем-то Соболев прав — мои конкуренты найдя золотую жилу, вырабатывали ее до последних крошек, повторяя одну и ту же тему в разных вариациях. А мне быстро становилось скучно и казалось, что я не творческой работой занимаюсь, а на конвейере колпачки зубной пасты закручиваю.

Мысли об Илье заставляли пульс учащаться, тепло разливаться под кожей, а пальцы ног поджиматься от горячих воспоминаний о последних двух днях. Я то и дело выпадала из реальности — только пальцы продолжали перебирать бусины, крутить и раскладывать как в калейдоскопе, составляя причудливые узоры.

А потом вдруг работа пошла.

Разлетелись радугой бусины, отсеялось ненужное, а нужное сложилось само собой.

В совершенно неожиданных для меня розовых, пудровых, бежевых оттенках.

Со всплесками алого и золотого.

С белыми отсветами и нежно-солнечным желтым.

Сочетания цветов, которые я использовала так редко, что сейчас иногда вскрикивала от досады, когда приходилось разрушать одно сочетание, чтобы собрать другое.

Но я схватила телефон и начала снимать то, что получалось, чтобы не забыть…

…утро…

…еще закрыты глаза…

…не проснулся разум…

…нежные касания, манящие, медленные…

…горячее дыхание…

…отрывистые выдохи…

…переплетение тел — оттенки меда и розовых лепестков…

…солнечные лучи сквозь светлые занавески…

…первое утро вдвоем…

Сама не знаю как, но я собрала из стекла, пластика и металла полный секс. Без каких-то прямых символов, только изгибами, сплетениями и сочетанием цветов добилась того, что при взгляде на браслет в мыслях растекалась чистейшая эротика, аж покалывало кончики пальцев от желания.

Не удержалась, не стала ждать, пока куплю все материалы — загрузила в свой магазинчик на «Фейсбуке» фото и спросила, будет ли кто-нибудь участвовать в аукционе? Почему-то хотелось сделать эту коллекцию небольшим тиражом. Она была слишком интимной, чтобы рассылать работы десятками. И в этот раз совершенно не удивилась, увидев, как мгновенно взорвались комментарии ответами «ДА!», «Конечно!», «Хочу!»

Я и сама видела, что получилось у меня нечто особенное.

В личке горело два непрочитанных сообщения.

Одно от Наташки. После россыпи милейших картиночек особенно лихо смотрелось ее злое:

«Ну ты и стерва! Я тебе доверилась, а ты!»

«Ты же получишь свой зал, как и хотела?» — отпечатала я.

И не придется изменять мужу — это уже не добавила, но как бы предполагается, что даже ради карьеры это все-таки крайний вариант, нет?

«Но не получила Соболева!» — тут же ответила она.

«Он же нужен был ради зала, нет?»

«Эх, Рита… Святая простота. Ладно, не все еще потеряно».

Я тупо посмотрела на последнюю строчку и аккуратно ее забанила.

Если я еще разок подумаю, что Соболев был прав, пора будет волноваться за мое сердечко.

Второй запрос был от Игоря. Я едва узнала его на аватарке — нечто среднее между юным и дерзким рыжим наглецом, каким он был пятнадцать лет назад, и тусклым усталым мужчиной средних лет, каким показался на юбилее школы. В самом расцвете. Если я правильно понимаю, теперь он эту фотографию не поменяет, пока полностью не поседеет и от былой дерзости не останутся только воспоминания.

Приняла его в друзья, ответила каким-то смайликом на его радость по этому поводу и пошла искать, где заказать недостающие материалы, потому что с Писклей теперь по магазинам не поездишь.

Все это очень помогало отвлечься от занозы в сердце, которая ныла и дергала, подсовывала яркие картинки двух прошедших дней: наши с Ильей обеды прямо в постели, сюсюканье над коробкой с кошенькой, сонные поцелуи, сдавленные крики в подушку, чтобы не будить соседей, его взгляды на меня, которые я ловила, случайно обернувшись — в них в равных пропорциях мешались нежность и голод, и это встряхивало меня как удар током.

Любой праздник кончается, и из Парижа мы бы все равно вернулись в Москву. Но почему-то было ужасно обидно, что мой тоже кончился.

Как будто именно я должна была оказаться исключением из правил.

Но я оказалась.

Когда раздался звонок в дверь, я не поверила. Это мог быть кто угодно — включая тетю Валю или бывшего мужа, которых я не дождалась два дня назад.

Но не Соболев.

Никак не Соболев, который стоял на пороге моей квартиры с коробкой пирожных из ближайшей кондитерской и удивлялся моему удивлению:

— Неужели ты думала, что я брошу тебя одну с ребенком? — он ухмыльнулся, но тут же посерьезнел. — Прости, дурацкая шутка. Но я ведь пообещал варить кофе каждое утро?

*********

У меня никогда не было домашних животных. У мамы аллергия на шерсть, крыс и хомяков она боялась, а заводить рыбок не хотел папа. Говорил: «Вытащишь из аквариума погладить — а она возьмет и сдохнет».

После того, как мы поженились, я предложила мужу завести кошку или собаку, но он хотел подождать, пока родится ребенок. А когда не родился, отказался, несмотря на советы психологов. Сказал, не хочет, чтобы люди думали, что мы так компенсируем отсутствие детей. «Отвратительное зрелище, когда взрослые тетки лижутся со своими болонками и называют себя их мамочками».

Подруги брали собак из приюта или породистых кошек, которым исполнялось месяца четыре к моменту отдачи, и это были уже взрослые самостоятельные животные, которые даже из вежливости не делали вид, что стесняются нового дома.

В общем, к трехнедельному котенку жизнь меня не готовила.

Оказывается, маленькие котятки хотят жрать так же часто, как маленькие дети. Про детей я догадывалась, но просыпаться каждые три часа ради бело-рыжей мелочи стало утомительно уже через неделю.

Оказывается, их надо гладить, чесать и массировать брюшко после еды, иначе у них начнутся колики. Обычно с этим справляется мама-кошка, но эту роль пришлось выполнять мне.

Оказывается, они пищат, если их оставить в одиночестве, им нужна грелка под боком и кто-то живой, чтобы втыкать в него маленькие острые коготки.

И, конечно, никто не отпустит тебя надолго из дома. Максимум — пробежаться до ближайшего магазина в ста метрах от подъезда, пока маленькое чудовище спит. Но как только Пискля научилась переваливаться через край коробки, даже такой забег заставлял меня нервничать. А что, если она свалится с дивана? Запутается когтями в занавеске, будет висеть и кричать? Перегрызет провод? Сунет пальцы в розетку… хотя нет, это уже из другой оперы.

Как вообще люди заводят котят и не сходят с ума от беспокойства?

А детей?

Впрочем, виновник происходящего тоже участвовал.

Соболев удивительно удачно и как-то незаметно вписался в мою жизнь. Кормил кошь молоком, а потом и паштетом для котят по часам и по требованию, подкладывал подушки, когда она училась спрыгивать с дивана, привозил нормальную еду мне — и варил по утрам кофе, как и обещал.

Он, конечно, уезжал на работу, но всегда возвращался ко мне, даже если задерживался допоздна. Пришлось выдать ему запасные ключи, чтобы не будил, и он, тихонько прокрадываясь среди ночи, всегда сначала проверял Писклю, а потом приходил ко мне в постель, невесомо и горячо целуя в затылок. Иногда я просыпалась, чтобы потребовать продолжения, а иногда притворялась, что все еще сплю. И долго лежала с полными слез глазами, думая, как легко и быстро моя жизнь стала совсем иной. Гораздо более счастливой, несмотря на вечный требовательный писк из коробки.

Лето пришло незаметно. В окна врывался медовый запах лип, по вечерам становившийся совсем нестерпимым. Пискля росла и уже сама могла проковылять с кухни в комнату, хоть это и занимало у нее минут пять.

Я с упоением занималась украшениями — и здесь Соболев тоже вписался настолько незаметно, что я очнулась, только когда нанятые им курьеры развозили заказы по Москве и отсылали посылки в другие города, в найденных им магазинчиках авторского крафта на витринах выставляли мои старые коллекции, а новые были отсняты профессиональным фотографом, напечатаны в каталоге и продавались на выставке украшений на пару уровней повыше тех, в которых я обычно участвовала.

Собственно, получив в руки каталог, я и ахнула:

— Какой-какой тираж? Какая выставка? Ты с ума сошел, я не справлюсь с таким уровнем заказов!

— Подними цены и делай эксклюзивные модели, — Соболев легкомысленно пожал плечами.

Все у него было легко — вот так взяла, подняла цены и начала делать! Я еще недостаточно для этого обнаглела.

О чем и хотела было ему сообщить, но прикусила язык.

На меня все еще давило то, что я притворяюсь не собой, а какой-то другой, более успешной Ритой, которая не плывет по течению, зарабатывая тем, что худо-бедно удается и обрабатывая свои принципы напильником, чтобы они вписались в реальную жизнь, а сама выбирает, чем заниматься и какие убеждения исповедовать.

Правда, где теперь проходит граница, я уже не понимала.

Я ведь и правда продаю свои украшения по ценам в десять раз выше прежних!

Разобрали даже старые коллекции.

У меня в постели каждую ночь роскошный мужчина с идеальным телом, умелыми пальцами и горячими губами. Который все еще мне не надоел вопреки всему, что я проповедовала на встрече одноклассников.

И он не пугается меня без косметики, каблуков и кружевного белья. Только восхищается длинными ногами — наблюдая их и без подчеркнуто коротких юбок.

Получается, моя реальность подтянулась к уровню: «Как я, только лучше» и та Рита-звезда, в которую я на юбилее школы только играла, незаметно стала мной.

Или я — ею.

Вроде как и признаваться уже не в чем.

Разве что в том, как это все странно и непривычно.

— Где ты материалы заказываешь? — нахмурившись, Илья склонился над рабочим столом, рассматривая мою мельхиоровую проволоку и фурнитуру из хирургической стали. — Мне кажется, если перейти на золото, смотреться будет лучше. И я на выставке видел каталог бусин из муранского стекла, не хочешь на пробу заказать?

— Илья…

— Что?

Что? Не могу же я ему сказать — не лезь? Он же прав, но я за ним не успеваю! Мне надо сначала привыкнуть, что занятие, которое я нашла случайно, просто чтобы не умереть с голоду, пока не могу работать головой, внезапно оказалось таким удачным.

Как будто эти бусины и подвески ждали меня всю жизнь.

Конечно, мне хотелось экспериментировать с золотом, играя с оттенками от белого до красного. Хотелось купить инструменты для чернения и попробовать делать формы самой. Хотелось рассчитывать на качественное стекло, а не покупать что получится в индийских магазинчиках, может быть, даже научиться выдувать бусины…

Но было страшно!

— Это дорого, — я нашла более понятный аргумент, чтобы в этом не признаваться.

— Мы это уже обсуждали. Я как минимум имею право вложить в тебя столько же денег, сколько сэкономил твоей Наталье, — Соболев заметил, что я скривилась и исправился, как умел: — Ну, может, побольше. Все-таки мы с тобой спим.

— И как это называть? — возмутилась я.

— Поддержка малого бизнеса, — ухмыльнулся он как обычно нагло.

По выходным его почти никогда не бывало — приуроченные к выпускным концерты и вечеринки шли сплошной чередой и, бывало, он оставался ночевать прямо на том самом диване в своем кабинете. Зато по понедельникам мы проводили вместе целый день и даже выходили гулять в парк с Писклей за пазухой. Она удивленно таращилась постепенно зеленеющими глазами на окружающий мир и на время даже забывала пищать.

Вообще с каждым днем она вопила все громче, и я с некоторым ужасом думала, что если она так и вырастет певицей, покоя мне в доме не будет. Особенно, если не успею стерилизовать до первой течки.

Вес она тоже набирала бодро, хотя и медленнее, чем громкость. Сначала мы взвешивали малышку на моих ювелирных весах, потом перешли на кухонные, а потом забили. И так было понятно, что маленькая наглая тварь получает достаточно энергии, раз научилась лазить по занавескам и отважно спрыгивать со шкафа, куда ее как-то раз посадил Илья, чтобы дать нам потискаться без маленького любопытного носа.

Кстати, выселять ее с этой целью за дверь тоже было чревато роскошными концертами и процарапыванием глубоких полос в дереве. На нежности нам оставалось только утро, когда Пискля спала или была слишком ленива, чтобы активно участвовать и только наблюдала одним глазом.

Но потом обязательно приходила к нам и увлеченно карабкалась по Илье, пока он гладил ее по солнечной шерстке. В вечернем свете, рыже-золотистом как сама кошка, они с Соболевым казались одной масти. Разве что глазищи у нее были зеленые, а у него серо-голубые, но и те, и другие смотрели нагло и с ощущением своей полной правоты.

Она втыкала крохотные коготки в голую кожу на его загорелой груди, а он даже не морщился, только смеялся и позволял ей грызть его руку и пинать задними лапами, обнимая передними.

Было уже начало июля, выпускная страда заканчивалась, и напряженные морщины на его лбу разглаживались — я помогала им пальцами, а Илья жмурился, подавался к моей руке характерным, подсмотренным у Пискли движением и мурлыкал.

Кошка, посмотрев на это дело, тоже потерлась мордой о его руку — гладь!

И заурчала, пристроившись под широкой ладонью.

Момент был слишком прекрасен, его обязательно должно было что-нибудь испортить.

— Я тебя люблю… — сказал Илья, приоткрывая один глаз, чтобы посмотреть на мою реакцию.

Я замерла.

Осторожно убрала руку.

Открыла рот…

— Нет, не надо говорить «я тоже», — попросил он, кладя пальцы на мои губы. — Не хочу так.

Медленно выдохнула, поцеловала его пальцы и убрала их.

— Я тебя люблю, — сказала я. — Не «тоже». Просто люблю.

Это должен был быть момент самого безоблачного и светлого счастья, но…

Он не знал одной важной вещи обо мне.

Напряжение сгустилось, и даже кошка замерла, переводя взгляд с него на меня, словно чувствуя все невысказанное, что нарастало между нами.

Я набрала в грудь воздуха, но Соболев меня опередил:

— Раз так, я должен тебе кое-что рассказать.



**********

Я помотала головой:

— Нет.

— Но…

— Я первая…

Нервно закуталась в одеяло.

Страшно такое говорить.

— В общем… — я запустила пальцы в пушистое пузико Пискли, лениво развалившейся на груди у Соболева. Но когда он накрыл их своей рукой, отдернула. — Прости, наверное, надо было сразу, но…

Произнести это было как прыгнуть со скалы в ледяной водопад.

Это ведь важно. Для многих людей это важнее всего — дети.

Смысл жизни.

Я не успела это почувствовать, захотеть по-настоящему.

Сначала получилось само собой, а потом уже не было выбора.

Но когда любовь двоих переливается через край, что будет, если не найти сосуд для нее?

Не знаю.

— У меня никогда не будет детей.

Выдохнула. Сказала. Дальше легче.

— Ты говорила, — кивнул Илья. — Что не хочешь. И обсуждать тоже.

— Нет… — я сморщилась, стараясь не расплакаться. — Неважно, что хочу или нет. Не могу.

— Почему? — он придвинулся ко мне, но мне не хватало воздуха и одновременно было холодно.

Я отползла в угол кровати и подобрала под себя ноги. Попыталась закутаться в тонкое одеяло, но оно совсем не грело.

Он посмотрел на это, пересадил возмущенную Писклю в коробку и потянулся за пледом. Укрыл меня — но не помогло. Холодная дродь рождалась где-то внутри и разбегалась ледяными мурашками по всему телу.

— У меня… два раза не получилось.

— Что значит — не получилось? — нахмурился он. — Ты была беременна? Или не была? Делала ЭКО?

— Нет… — я зарылась лицом в одеяло, чтобы не встречаться с ним глазами. — Я не могу. Ты ведь мужчина. Мужчинам противно слушать все эти женские штуки.

Илья потер лоб, будто у него вдруг заболела голова. Резко провел рукой по лицу.

Посмотрел на меня.

— Рит. У меня к тебе большая просьба, — твердо, даже жестко сказал он. — Не надо меня равнять с другими, а?

— Я не хочу, чтобы тебе стало проти…

— Рита! — оборвал он меня. — Ты не можешь быть мне противна. Никак.

Он сел передо мной по-турецки, склонился к моим коленям, уткнулся в них лбом.

Я провела пальцами по светлым волосам.

Он вздрогнул, поднял голову.

— Твой муж ведь знал? — спросил глухо.

— Да.

— Тогда расскажи и мне.

Фирменный пронзительный взгляд. Требовательный — требующий.

И я сдалась.

— Однажды ночью я проснулась от ощущения беды…

Мне было нужно это рассказать это кому-нибудь еще тогда. Но тогда было некому. Муж и так все знал, пройдя весь путь от первого моего теста с двумя полосками до момента, когда он взял на руки своего ребенка. Но уже не от меня.

Друзья шарахались от этой темы, словно боялись заразиться. Потом я поняла, что они просто не знали, как утешить меня, чтобы не ранить. Но в тот момент казалось, что они бросили меня одну.

Соседи и знакомые жадно хотели подробностей, чтобы обсудить, что я делала не так.

В лучшем случае — жалели.

«Всего двадцать лет» — как будто возраст спасает от страшного. От погасшего внутри солнца.

— Был уже шестой месяц. В Америке выхаживают даже с пятого, я видела в сериале. Но у меня некого было выхаживать…

Меня спрашивали — вы нервничали в последнее время? Вы употребляли наркотики? Вы делали что-нибудь необычное?

Что, что я могла делать необычного, чтобы мой малыш, спрятанный в самом безопасном месте в мире — умер?

Я нервничала, конечно нервничала!

Тесто не взбилось — нервничала. Пятно с рубашки не выводилось — нервничала. В сериале герой изменил героине — тоже нервничала. Но не могло же это повлиять?

Наркотики?

Я красила ногти на ногах — лак был слишком токсичным? Я ела виноград — он превратился в вино прямо у меня в животе?

Необычное?

Для меня все было необычное, это же первая беременность!

Я винила себя.

Надо было настоять, надо было ехать тогда, ночью, когда я поняла, что случилось что-то плохое. Вдруг его успели бы спасти?

— Меня отправили в больницу… На таком сроке это уже называется искусственные роды. Нет, не в специальную — все эти центры планирования семьи и понтовые клиники не занимаются «такими вещами». На меня смотрели как на убийцу.

Со мной в палате лежала девочка. Пятый месяц, и ребенок еще живой. Но после рождения он не прожил бы и часа. Она не хотела, чтобы он мучался.

Ей было тяжелее.

У меня выбора уже не было.

— Я же выбрала ему имя! Андрюша. Его звали Андрюша. Хотела… подержать его на руках. Похоронить. Но мне не дали.

С тех пор, как две буквы «ЗБ» появились на моей карточке — ядовито-яркие, как тропические змеи — он уже не был Андрюшей. Плод, эмбрион, биоматериал. Нельзя выдать матери на руки ее биоматериал. Он будет утилизирован с другими, нежеланными. Будет думать, что никогда не был мне нужен.

— Не стала брать академ. Ходила на лекции, что-то записывала. Даже сессию сдала. Ничего не помню, что рассказывала на экзаменах, но в зачетке у меня одни пятерки. Наверное, муж рассказал девчонкам, а они — учебной части? Не знаю. Не помню.

Я сошла с ума тогда. Ненадолго, но сошла. Ходила по улицам и разговаривала с сыном. Звала, плакала, просила простить. Пела колыбельные по ночам. Мне казалось, что я слышу, как он плачет, и я пела, пока он не засыпал. Мне нельзя было вставать с постели, но муж уходил на работу, а я — бродить.

— Свекровь говорила, что это она виновата — не удержалась и купила Андрюше носочки. Красивые, синенькие, со снежинками. Нельзя ведь заранее. Мама… ничего не говорила. Она как будто глохла, когда мы при ней обсуждали произошедшее. Застывала, как сломавшийся робот и ждала, пока тема не менялась.

Как-то незаметно оказалось, что у меня в руках чашка с горячим чаем, а я сама сижу, опираясь на Илью, укрытая тремя пледами. И даже Пискля сверкает зелеными глазами из глубины коробки, но сидит там смирно, словно чувствуя, что не время выпендриваться.

— А муж? — теплая ладонь погладила мою щеку, я прижалась к ней и закрыла глаза. — Он не просил у тебя прощения за то, что не поверил?

Я хмыкнула:

— Он не чувствовал себя виноватым. Ему сказали, что так бывает. Чаще всего, если есть генетический сбой… плод… отторгается на ранних сроках. Но иногда механизм не срабатывает и рождается урод. Все-таки природа вовремя спохватилась.

Вовремя…

Для него Андрюши как будто и не было никогда.

«Неужели ты не можешь просто забыть? Не получилось и не получилось, выйдет в следующий раз!»

Внутри него не росло маленькое яркое солнце. Согревающее даже тогда, когда все было плохо. Мы сильно поссорились сразу после свадьбы, я даже швырнула в него кольцом и собралась идти в соседнюю дверь загса — разводиться.

Но все равно внутри было ощущение чуда — что бы ни случилось, мое солнышко уже со мной навсегда.

Как можно сделать вид, что этого не было?

Но в тот день, когда Андрюша должен был родиться…

Я думала, засасывающая чернота поглотит меня с головой. Я просто не смогу дышать и уйду за ним, баюкать на ручках там, где больше нет печалей.

Муж принес торт. Шампанское. И синие воздушные шарики.

Не знаю, кто его надоумил. Но это было единственное правильное, что он сделал за все время нашего кошмара.

Мы снова были вместе — плакали, обнимались и рассказывали друг другу, что хотели сделать, когда он родится. Купить радиоуправляемый вертолет. Фотографировать каждый день и собрать толстую книгу «Первый год будущего президента». Баловать до трех лет как маленького императора и отдать в двенадцать в кадетское училище.

Я простила его тогда. Поверила, что для него это тоже было нелегко.

— Не простила потом. Когда он сказал, что надо поскорее завести нового, чтобы перестать горевать. В детстве, когда его старый кот Маркиз погиб, родители сразу принесли котенка, и он быстро утешился.

Все анализы были в норме, мы были совершенно здоровы и полностью совместимы.

Физически.

Но я была не готова.

Особенно заводить нового младенца, чтобы поскорее забыть Андрюшу. Я не хотела его забывать.

Все вокруг уговаривали попробовать.

Сочувствовали, но сразу спрашивали — а когда?

И мама. И свекровь.

И муж.

Все.

— Я легко забеременела, кажется, даже с первого раза. Но ничего не почувствовала. Как будто эти две полоски на тесте показывали в кино. Они были не про меня.

Надо было идти к врачу, а я все откладывала. Никак не могла принять, что опять беременна. Чувствовала, что это неправильно, так не надо.

И снова проснулась среди ночи — на этот раз от резкой боли.

Когда увидела кровь, испытала… облегчение. Вот и все, ничего больше не нужно решать. Не нужно пытаться поверить в свою беременность.

Но все оказалось гораздо хуже.

На этот раз виновата была только я. Если бы вовремя пошла к врачу, то, что беременность внематочная, заметили бы намного раньше. И я не истекала бы кровью много часов, почти добравшись-таки до грани, за которой меня ждал мой малыш.

Оказываетя, я уже давно плачу. Шмыгаю носом, потому что он не дышит, вытираю лицо о пододеяльник. У моих слез вкус смирения — когда плачешь уже несколько часов и вот наконец доскребаешь до самого донышка, больше их не осталось, нечем плакать. И Соболев молчит. Слушает. Согревает в июльскую жару.

— Хуже всего видеть чужих детей того же возраста, какого был бы мой сын, если бы родился. Как они начинают ходить, говорить, бегать. Идут в школу. Раздирают колени, упав со скейта. Стреляют у меня десять рублей у магазина. Сейчас ему бы было тринадцать. Гулял бы за ручку с какой-нибудь девочкой…

— И ты больше не хотела попытаться?

Я резко обернулась.

Нет, он не смеялся, он правда не понимал.

Все-таки мужчина. Пусть и считает себя не таким, как все.

— Угробить третьего ребенка? — спросила зло. — Или с третьего раза все-таки угробиться самой?

— Нет, нет, нет, я не об этом… — Илья обнял одной рукой мои плечи, притиснул к себе. — Скорее — ты больше не хотела? Или боялась?

— Я не хотела даже думать об этом. Есть женщины, которым это не нужно: памперсы, плач, нарушенные планы. Почему бы мне не стать такой же?

Муж на словах со мной согласился. Да, действительно, потратим лучше деньги на ремонт, машину и путешествия, чем на школьные поборы и вечно горящую на мальчишках одежду. Нам и вдвоем хорошо, не надо выкраивать редкие минуты в отпуске, чтобы вспомнить, что такое сон. Или секс.

Не так уж он и хотел детей, это ведь случайно вышло. Ему и завещать-то наследникам нечего кроме дивана и фамилии.

Но ушел он от меня только когда его любовница уже родила.

Чтобы с гарантией.

Надо думать, он меня и правда любил. И уходил не от меня — а к ребенку.

Это я тоже поняла и простила.

— Спасибо…

Чай давно остыл, пледы промокли от пота — я скидывала их, путаясь ногами — скорее, скорее, фу, жарко!

— За что? — удивился Соболев.

— Мне нужно было кому-нибудь это рассказать.

— Спасибо, что рассказала мне, — он притронулся прохладными губами к моему виску. Отросшая щетина царапнула скулу.

И больше ничего. Ничего не сказал.

Только задумчиво качнул головой, когда я предложила:

— Теперь ты?

— Нет, маленькая. Это подождет. Тебе лучше поспать.

— Какая я тебе маленькая, мы в одном классе учились! — возмутилась я вяло. Глаза действительно закрывались, руки были ватными. Я едва удержала чашку, отставляя ее на стол. — Ты ведь будешь здесь, когда я проснусь?

Это был глупый вопрос. За окнами сгущался вечер пятницы, ему нужно было на работу.

Но Соболев кивнул:

— Буду. Обещаю. Спи.



***********

После того тяжелого разговора Илья стал обращаться со мной еще бережней и мягче.

Приносил кофе, когда мы вместе смотрели кино, укрывал одеялом зябкими вечерами, покупал мои любимые пирожные и как-то незаметно приучил, что на моем рабочем столе всегда стоит букет свежих цветов. Не тысячи роз, нет, но — нежно-розовые пионы, ярко-красные лилии, пестрые ирисы или скромная, но невероятно душистая лаванда.

На лаванде я и спохватилась, наконец заметив, что оттенки букетов всегда сочетаются с тем, над чем я работаю.

Моя новая коллекция была про лавандовые поля. Мечты о неслучившейся пока Франции. Мы уже давно заговаривали о том, что Пискля стала самостоятельной колбасой, всего один раз неделю назад споткнулась, когда лазила по смесителю в ванной и повисла вниз головой, зацепившись лапой и истерически вопя. Буквально еще неделя-две — и можно ее кому-нибудь оставить и отправиться наконец в Париж.

За время ожидания к паре дней в Париже добавилась неделя в Ницце, чтобы подлечить на море расшатанные несносными котятами нервы. В принципе мы уже обсуждали, что оттуда близко до Италии, а то Пизанскую башню я тоже не видела.

Лилово-зеленые лавандовые поля, рыжая земля между рядами, рыжий закат на бесконечно распахнутом небе — удивительно, но эта коллекция почти затмила предыдущую в глазах заказчиков.

Теперь застежки и цепочки были из золота, и оно удачно оттеняло глубокие цвета дорогого стекла, бусины из которого я заказывала по толстому глянцевому каталогу.

Цены ставила зажмурившись.

До того, как я стала заниматься украшениями, последний раз я делала что-то руками в детском саду. Ощущение нереальности происходящего и страх, что меня вот-вот выведут на чистую воду преследовали меня каждый раз, когда я выставляла работы в магазине. Пока не приходил Илья и не начинал ругаться, что я опять ставлю украшения по себестоимости.

С лавандовым браслетом и парочкой стеклянных колец в подарок я съездила в гости к маме — пообщаться, похвастаться и прощупать почву насчет того, с кем оставить Писклю. Еще до моей беременности она заявляла, что внуков нянчить не собирается, только баловать и покупать сахарную вату, щенков и барабаны. Потом эта тема как-то не обсуждалась, так что я не рискнула спрашивать ее про мелкую кошку. Но вполне самостоятельная трехмесячная котенка могла бы уже пожить у нее пару недель, забот с ней становилось все меньше.

— А с кем сейчас осталась эта твоя Пискля? — вдруг подозрительно спросила мама.

Только что она любовалась браслетом из мелких лавандовых бусин с золотым напылением — когда поворачиваешь руку они из густо-лиловых становились солнечно-сияющими. Я прекрасно понимала, что из дешевого бисера, который я бы купила на рынке в гостинце «Севастополь» вместо волшебства получилась бы примитивная пошлая поделка, но все равно почему-то неловко было признаваться маме, сколько стоят одни только материалы для этого браслета. И я соврала. Теперь ее дополнительно восхищали не только его красота, но и цена.

Переход с одной неловкой темы на другую, ситуацию не улучшил.

— Мммм… А кольцо не хочешь примерить? Оно в том же стиле и тоже с секретом, — чуть громче, чем стоило, предложила я, будто бы не услышав ее вопроса.

Мама посмотрела на меня, подняв брови. Нахмурилась.

А потом у нее сделался очень хитрый вид.

— Конечно, привози свою кошку! Присмотрю, сколько вам надо! Только лоток и корм не забудь, — бодро предложила она.

«Вам».

Свои выводы она сделала.

Никаких иллюзий я не питала.

Стоит мне выйти за дверь — начнет названивать своим знакомым из нашего дома и расспрашивать, кто ко мне ходит. Уверена, они ей еще и про монстр-лимузин расскажут.

Я пока не была готова предъявлять Соболева общественности. Это была моя тайна и моя сбывшаяся мечта. Все еще немного нереальная: воображаемый жених, актер, сошедший с плаката в комнате, джинн из старинной лампы.

Все ведь будут ахать — школьная любовь!

Так мило!

Мама к тому же может и припомнить, что он мне нравился в школе, а это еще более тайная тайна, чем мой неслучившийся сын.

Это неловкость, которая покачнет равновесие наших отношений.

Сейчас Илья любит меня чуть-чуть больше, чем я его.

Это он признался первым, он принял мою боль, он приезжает каждый день, стремится ко мне каждую минуту, пишет нежные сообщения с работы.

Мне не хочется выглядеть одержимой, которая годами выжидала и вот наконец заполучила его себе.

Равновесие нарушится, и более влюбленной и зависимой окажусь я.

Когда-нибудь я ему это расскажу, но не сейчас.

Сейчас все хорошо — Пискля растет, распушается, ест все больше корма каждый день, надрессировала нас покупать ей древесный наполнитель для лотка, другого не признает.

Совсем не похожа на прежнего заморыша. Я даже жалею, что не сделала фото ее первых дней с нами. Было бы забавно сейчас сравнить — и еще разок через год. Возвращаясь домой, я подозрительно оглядываю окрестности в поисках бело-рыжих котов и кошек.

Что я буду делать, когда найду? Не знаю. Не алименты же требовать!

Вынести Писклю познакомиться: «Знаешь, пришло время сказать, что я не твоя настоящая мама!»

Я настолько привыкла к тому, что Илья живет со мной, что даже съездила на день рождения к подруге, оставив его на хозяйстве с кошечкой.

Отлично посидела в баре, выпила пару коктейлей, но от продолжения отказалась, хотя меня уговаривали:

— У тебя же дома дети не плачут! Вон у Таньки плачут, а он все равно с нами!

Танька отмахивалась:

— Поэтому я и с вами! Надо же хоть иногда от них отдыхать, пусть муж помучается с этим вечным: «Я покакала! А я сломал кран! Аааааа, где мое одеяльце!»

Я вежливо улыбнулась, но все равно вызвала такси и поехала домой.

Туда, где меня снова кто-то ждал.

Наверное, надо было потерять это ощущение, чтобы снова научиться его ценить.

«Ты где?» — пиликнул телефон.

«В пяти минутах от дома» — написала я, глядя на окна своей квартиры. Хотелось еще немного постоять так, наслаждаясь спокойным теплым счастьем и предвкушением встречи.

«Ужинать будешь?»

И одновременно на кухне зажегся свет. Мелькнул силуэт Соболева, открылся-закрылся холодильник. Не дожидаясь ответа на сообщение, он уже отправился что-то готовить.

«Чтобы любовь твоя ко мне рождалась…

И так же долго продолжалась…»

*************

О чем мне еще мечтать, если у меня на кухне готовит ужин мужчина, не забывавший меня больше десятка лет?

— Эй, у тебя своего дома нет, что ли? — я поднялась на цыпочки и чмокнула Илью в губы, когда он вышел встречать меня в прихожей. — Как ни приду, ты все тут! Так и привыкнуть недолго.

— Есть, но там нет тебя, я проверял. И Пискли тоже. Так что привыкай, привыкай… — серьезно ответил он. — Ты подозрительно трезвая. Не понравилась вечеринка?

— Понравилась, но там нет тебя!

Пискля выбежала с деловым видом и вопросительно сказала:

— Мя?

— И тебя тоже нет, — заверила я ее. — Никто не держит в барах маленьких котяток. Может, я бы чаще туда ходила.

— Очень зря не держат, — согласился Соболев.

Но Пискля, проигнорировав нас, посеменила на кухню. Больше ее ничего не интересовало. Работать в баре она не планировала, ее и тут неплохо кормили.

Но во время ужина, ближе к десерту, я возобновила разговор:

— А если серьезно, тебе не скучно здесь со мной?

Соболев читал новости с телефона, время от времени отламывая вилкой кусок пирожного. Сегодня была пятница, но он доверил рабочие дела заместителю, чтобы отпустить меня погулять.

По его словам конец лета — мертвое время, он в зале особо не был нужен.

— Как с тобой может быть скучно? — отмахнулся он.

— Ну, у тебя на работе бурная ночная жизнь, а тут сплошное мещанство с чаем и котиками, — я тоже ковырнула вилкой пирожное.

Но воздушная «Павлова» с облаком белоснежного крема и яркими разноцветными ягодами была слишком прекрасна, чтобы ее разрушать.

Давно думала, кстати, сделать украшения в виде сладостей. Правда, тема заезженная, кто только в ней не отмечался, даже элитные бренды. Хотелось изобрести что-нибудь оригинальное, но пока в голову ничего не приходило.

— Да наелся я этой ночной жизнью, — рассмеялся Соболев. — Как вернулся из армии, понеслось: сначала концерты и гастроли, пьянки в рок-клубах, квартирники, которые заканчиваются под утро с падением последнего бойца. Когда появились деньги, вечеринки стали отвязнее. Когда купил зал — гламурнее. Но к утру что квартирник панков, что афтепати звезд первой величины выглядят примерно одинаково.

— Ого… — уважительно протянула я. — Да ты опытный мужчина, я смотрю. Все пробовал, везде побывал. Прямо чувствую себя школьницей-скромницей.

— Не уверен, что попробовал вообще все! — он потянулся и поймал прямо в воздухе Писклю, которая научилась забираться на холодильник и неожиданно прыгать оттуда кому-нибудь на голову, что и попыталась продемонстрировать. — Но постепенно пришел к выводу, что не просыпаться утром от головной боли и боли в спине, ясно мыслить и общаться с теми, с кем хочется по-настоящему — это роскошь, которую мало кто себе может позволить. Одним не хватает денег, другим мозгов, а третьи успевают сообразить и заработать, но уже не дает здоровье.

— Как мало человеку надо — только солнце, вода и свежий воздух, как сказал миллионер, отдыхающий на яхте посреди Карибского моря? — фыркнула я.

Пискля лезла на стол с упорством белорусского партизана. Больше всего ее интересовала ягода ежевики на моем пирожном. Но я этот прикол уже знала — цапнет и закатит куда-нибудь под стол, есть все равно не будет.

— Позволить себе только то, что тебе полностью подходит — это очень дорого, — кивнул Соболев. — Знаешь, что Стив Джобс, обставляя свой первый дом, купил туда только один торшер и несколько месяцев спал под ним на матрасе? Вся остальная обстановка ему не нравилась, он искал только идеальные варианты. Это очень, очень большая мудрость — не соглашаться на временные варианты и компромиссы, искать что-то по-настоящему свое.

— А когда я тебе Хайама процитировала, ты почему-то был недоволен! — ехидно заметила я.

— Потому что спать на матрасе — это тоже временный компромисс, который портит жизнь. Надо уметь вовремя остановиться в погоне за идеалом, — он отложил телефон, уже поняв, что почитать не дадут.

— А мы с Писклей временное или идеальное? — строго спросила я, подхватывая кошку на руки.

Я смотрела на Илью строго, а Пискля пристально. На ежевику.

— У меня было много времени попробовать все временные варианты, — дипломатично описал Соболев свой непристойно богатый сексуальный опыт. — Зато когда мы встретились, я понял, что ты гораздо лучше призрачного образа у меня в голове. Упорная, талантливая, умная, яркая, спокойная, умеющая любить. Немного грустная, но это ничего. У всех есть скелеты в шкафу.

От умиления я расслабилась и пропустила момент, когда мелкая бело-рыжая пакость таки извернулась и подцепила когтем ежевичку. И тут же рванулась всем телом, выскальзывая из рук с добычей.

— Ах ты! — я только бессильно посмотрела вслед заразе, разрушившей такой трогательный момент.

Соболев хохотал.

Тот еще романтик.

— И кошка у нас тоже идеальная!

— Теперь ты счастлив? — спросила я несколько более агрессивно, чем собиралась.

— Почти… — он потянулся, чтобы поцеловать меня, но в этот момент его телефон задрыгался на столе, требуя внимания. Илья кинул на него взгляд и застыл: — Черт! Прости.

Он поднес трубку к уху, отворачиваясь от меня, сказал короткое «Да?»… И вдруг я почуяла беду.

Мы с ней слишком хорошо знакомы, чтобы я не узнала ее мелкие приметы. Паузы в разговоре, закаменевшая спина, резкие слова.

— И? — сжатые губы.

Я поднесла ладонь к его руке, но не рискнула коснуться.

— Везите домой.

Рубленные фразы.

Ничего не слышно в трубке. Я бы подслушала.

— Почему? — он скрипнул зубами.

Стиснул кулак, слепо глядя перед собой в стену.

— Тогда к залу, заберу оттуда.

Когда мои пальцы наконец добрались до его кожи, он резко встал, не заметив, что оттолкнул их в сторону.

Развернулся ко мне, избегая прямого взгляда:

— Извини, мне надо срочно уехать.

— Что случилось? — спросила я с бьющимся сердцем.

— Когда я вернусь, нам надо будет поговорить, — сказал он, проходя в коридор и быстро надевая ботинки. — Пожалуйста, помни, что я тебя люблю, ладно?

И дверь захлопнулась за ним раньше, чем я успела ответить.

Я подхватила на руки Писклю и спрятала лицо в мягкую шерстку, пахнущую теплом и счастьем.

Все будет хорошо.

Он сказал «когда вернусь» и «я тебя люблю».

Но почему у меня внутри такая же ледяная тьма, как в тот день, когда погасло мое солнце?

Из рук все валилось, у еды не было вкуса, и даже Пискля перестала катать ежевику по пыльному полу и пришла выяснять, почему я сижу в кресле и ничего не делаю? А как же поиграть в смешные бусинки, до которых она однажды доберется, когда научится вспыгивать на рабочий стол?

Когда через пару часов раздался звонок в дверь, я даже не стала смотреть в глазок.

Даже не вспомнила, что у Ильи есть ключи.

Распахнула ее и растерянно уставилась на Наташку, стоящую там с дымящейся сигаретой.

— Я должна тебе кое-что рассказать про твоего Соболева, — сказала она.

— Мя? — толкнулась в ноги Пискля.

В животе заледенело.