13-летняя проблема

Илья позвонил нескоро.

Сказал, что уже едет. И больше ничего.

Я рассеянно прошлась по квартире и поняла, что он почти не оставил тут своих вещей.

Не принес ни футболки, ни бритвы. Переодевался в машине и брился на работе.

Купил только зубную щетку.

С ней я и вышла на лестницу, когда он поднялся ко мне.

Хотелось бы встретиться на нейтральной территории, где-нибудь в кафе, чтобы в присутствии посторонних держаться в рамках. Но Пискля пока надолго из дома не выпускала. Тяжело мне будет справляться одной еще несколько недель, пока она окончательно не станет самостоятельной.

Илья взял свою щетку из моих рук, повертел ее, разглядывая так, словно внезапно забыл, что это за вещь, и растерянно посмотрел мне в глаза:

— Значит уже знаешь?..

Я молча кивнула.

— Наталья, да?

Кивнула снова.

Он запустил обе руки в растрепанную пшеничную шевелюру и раздосадованно простонал:

— Так боялся снова опоздать…

— И опоздал, — я пожала плечами.

— Рита… — он потянулся ко мне, но я рефлекторно шарахнулась в сторону, чуть не ударившись виском об угол.

В светлых глазах мелькнула боль.

Мне и самой стало больно от того, что я делаю с ним.

Но обида и злость жгли сильнее.

— Давай поговорим? — попросил Соболев.

Я догадывалась, что без этого не обойдется, но пускать его обратно в свой дом не хотела. Больше никого никогда не пущу туда, пока не докажут, что им можно доверять и они не причинят боли. Ни подруг, ни мужчин. Хватит.

Аккуратно прикрыла дверь квартиры, чтобы она случайно не захлопнулась, но постаралась, чтобы Пискля тоже не могла просочиться.

Жестом предложила подняться на площадку между этажами, к окну.

— Рита… — он начал первый, ища мой взгляд, но я скрестила руки на груди и изучала мелкую шахматную плитку под ногами. — Прости меня. На что бы ты ни злилась — прости меня, я никогда не собирался…

Я не стала дослушивать. Никто никогда не собирается, но меня вообще мало интересуют намерения, только результат.

— Какого черта, Соболев? После того, как я рассказала тебе о том, как потеряла сына — почему ты тянул?

Вот теперь я уставилась ему в лицо, зло сощурившись и кривя губы.

— Но как я должен был тебе в тот момент сказать? — он протянул ко мне руку, но я сделала шаг назад. — Просто — как? Знаешь, любимая, когда ты сына потеряла, я приобрел?

— Не ори, тут отличная слышимость, — приземлила я его пафос. — Как угодно. Ты не имел права молчать дальше.

Он выглядел глупо и нелепо с этой дурацкой щеткой в руках, взъерошенный, несчастный и злой. Я продолжала его любить, несмотря ни на что, и сейчас сердце захлебывалось этой любовью, заливалось жалостью и билось неровно и нервно, то сжимаясь от страха его потерять, то стуча как бешеное, чтобы закипевшая кровь вынудила меня броситься ему на шею.

Только я — больше, чем мое сердце.

Оно хотело биться в унисон с его, а я хотела, чтобы мне не врали.

— Кто его мать? Где она сейчас? — тихо спросила я, снова отводя глаза, чтобы не поддаться стенаниям глупого куска мышц.

— Варя. На Николо-Архангельском.

Меня качнуло.

Перед глазами потемнело и пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Хотя ноги все равно дрожали так, что я боялась сползти по этой стене на пол.

Хотелось сказать сердцу — вот видишь, я была права! А ты заткнись.

Но оно было слишком занято тем, что болело.

— Ты же сказал, что не видел ее после армии… — мои губы произносили слова, но голова кружилась все сильнее, и казалось, что все происходящее — где-то далеко, в тысяче километров от меня.

— Да. Но в тот единственный раз накануне моего ухода мы были слишком беспечны. Не задумались, что одного раза достаточно… — голос Ильи тоже доносился как со дна колодца. — Она не стала мне говорить, что беременна. Знала, что, вернувшись, я бы вынудил ее выйти за меня замуж. Остался бы в ее жизни навсегда, хотя больше не любил. Но ребенок — это другое. Она тоже меня не любила — и решила, что одной ей будет легче.

Черно-белые квадратики под ногами мигали и менялись местами. Черные становились белыми, белые черными. А его голос растягивался как зажеванная пленка магнитофона.

— И ты не знал?..

— Нет. Три года назад ее мать позвонила мне и отцу второго ребенка. У нее нашли рак и она боялась, что умрет и оставит их совсем одних. Пришлось забрать. Лохматого злобного десятилетку, который сказал, что ненавидит меня и будет ненавидеть всегда.

Таким разговорам не место на лестнице рядом с мусоропроводом и вонючей литровой банкой, забитой окурками.

На стене, куда я теперь смотрела, устав от чехарды черно-белых клеток под ногами, была приклеена рваная листовка: «При пожаре звонить 01». Мой мозг, распадающийся на части от происходящего, пытался собрать себя воедино, нанизывая мысли на эту ярко-красную надпись.

«При пожаре…»

У Ильи с Варей есть ребенок.

«Звонить…»

Он живет у Соболева.

«01…»

Мальчик.

— Так ему тринадцать сейчас?

— Да.

— А зовут?..

Закусила губу. Когда я выла, прощаясь со своим сыном, Варя, отнявшая у меня Илью в школе, кормила грудью их общего ребенка.

«При пожаре».

«Звонить».

«01».

— Матвей.

Хоть это, господи, хоть это.

До этого момента я не знала, в общем, ничего. Только то, что у Ильи есть ребенок.

Наташка сказала неуверенно — ну, вроде подросток.

Она встретила Соболева случайно. Проходила мимо служебного входа в зал и наткнулась.

Случайно. Ага.

Неважно.

Он стоял и нервно вглядывался в подъезжающие машины. Отвечал ей рассеянно, словно не до конца осознавал, кто перед ним. Наташка поняла, что ему не до нее и собиралась уже уйти, но тут к тротуару подрулило такси, дверь открылась и детский голос закричал: «Папа!»

Тут уж она осталась, чтобы досмотреть.

Соболев отодвинул ее с дороги, шагнул к машине, подхватил на руки мальчишку с забинтованной ногой и куда-то унес.

Наташка не пошла за ним, ей было интереснее, кто остался в такси, но как ни всматривалась в темный салон, она так и не смогла никого разглядеть.

Я сказала ей спасибо и попросила уйти.

Мне показалось, что у меня онемели пальцы — закрыла замок не с первого раза. Кусала изнутри щеку, но не чувствовала ничего, кроме железистого привкуса. Сплюнула в раковину кровь и прополоскала рот. Ударилась локтем о косяк, но даже не ощутила этого.

В животе грызли друг друга два дракона — огненный и ледяной. Хлестали меня хвостами изнутри

Я ждала звонка. Ждала его.

Чувствовала себя, как джин, запертый в бутылке могущественным древним колдуном. Клялась то построить дворец, то разрушить царство, то броситься Соболеву на шею, то убить его, едва увижу. Но чем дальше, тем меньше в моих мыслях оставалось строительно-милосердных исходов.

Поскребла пальцем листовку. Она неожиданно легко отделилась от стены, и я, с маниакальным усердием принялась тереть и тереть ее, скоблить газетную бумагу, обнажая неровно нанесенную зеленую краску стен. "При пожаре" осыпалась белой трухой на пол. "Звонить" свернулось тонкой спиралью. "01" превратилось в пыль. Но я продолжала и продолжала, пытаясь довести стену до изначальной чистоты.

— Я хотел сказать тебе после того, как признался в любви, — нарушил напряженную тишину Соболев. Он отложил зубную щетку на подоконник, и я краем мозга отметила, что теперь пользоваться ею все равно нельзя. Мог бы сразу выкинуть.

— После того, как призналась я, — уточнила горько. Конечно, я вспомнила тот момент. — И я теперь понимаю, почему. Все, попалась птичка! Можно больше не скрываться.

— Ты тоже рассказала мне свою историю только после признания, — резонно заметил Илья, но именно справедливость его замечания взбесила меня сейчас до белых глаз.

— Я была честна с самого начала! Сразу говорила, что никаких детей! Скрывала только причину! — я была не до конца права, понимала это, но бесилась все сильнее. — Я-то, дура, мучилась, думая, что ты хочешь детей со мной! А ты…

Я вспомнила, что мы на лестнице, что через тонкие двери квартир обычно очень хорошо слышно, о чем говорят у лифтов. Только поэтому я замолчала, стараясь совладать с клокочущей в горле ядовитой обидой. Тише. Надо говорить тише.

— Рита! — он шагнул вперед, но мой взгляд его остановил. — Рита, вспомни, пожалуйста, что я тебе рассказывал об армии.

— Что ты думал там обо мне? Мало ли, что ты думал в двадцать лет… Главное, что вспомнил обо мне снова только в тридцать. Что же такого случилось, гадала я! Что же? — я вытерла пузырящуюся в уголках губ слюну. Прижала запястье ко рту и так застыла, часто и тяжело дыша, хватая недостающий воздух ртом. — А ты просто искал дуру, которая возьмет на себя ненужного тебе ребенка! Красивые и гламурные твои певички сразу послали, да? Зато дура-Рита наверняка обрадовалась бы такому подарочку!

— Нет! — Илья мотнул головой, отбрасывая волосы с лица, но они снова упали на глаза. Он провел рукой по лбу, зачесывая их обратно. — Не так!

— Сколько у тебя было претенденток в списке? — оборвала я его. — Сколько ты их перебрал за последние три года?

— Ты несправедлива, — твердо сказал он.

— Я?! Где ты держал своего сына, пока курлыкал тут свои лживые песни? Где прятал, чтобы он раньше времени не сорвал твой план?!

— У бабушки. На каникулах. Сломал ногу, и она отправила его обратно. Я думал, у меня еще есть время.

Голос у Соболева был сиплым и усталым. Но еще оставался твердым. Он не сдавался.

— И чего ты ждал?

— Удобного момента.

— Дождался?!

— Кто же знал, что так будет…

Он выдохнул и потер руками лицо. Вот теперь было видно, что ему отнюдь не двадцать пять. На лице проступило все напряжение, что я чувствовала в нем, сама того не желая. Я больше не хотела быть связанной с ним общими эмоциями. Не хотела ощущать укол боли в сердце, когда сама причиняю ему эту боль.

— Ты должен был знать!



* * *

Он не успел ответить. Пролетом выше остановился лифт и из него вывалилось целое семейство: две почти одинаковые толстощекие девочки с косичками, одна пониже, другая повыше, малыш на беговеле и тоненькая мама с младенцем в ярко-розовом слинге.

Она пыталась рулить своей пестрой компанией, но получалось не очень:

— Катя, не спеши, помоги Егору выбраться! Машунь, иди дверь открой. Егор, да отпусти ты руль, так колеса не пролезут! Кать, ну аккуратнее, по ногам ходишь. Маш, только в шахту ключи не урони, умоляю. Егорушка, ну не реви, сладкий мой, сейчас дам тебе сока, как только Маша справится с дверь. Все, Катюш, давай я сама Егора, ты лучше помоги дверь открыть, она сама не справится. Здрасте!

Последнее — это нам.

Мы с Ильей медленно кивнули синхронным движением, завороженно наблюдая, как маленький табор преодолевает с препятствиями и спорами два метра до двери квартиры. Дверь наконец была открыта, но Егор отказался оставлять беговел снаружи, Маша умчалась в недра квартиры, и мама кричала ей снять босоножки, Катя уже открыла сок и дразнила остальных, а младенец проснулся и единственный молча наблюдал за происходящим. Я встретилась с его философским взглядом и подмигнула. Он не удостоил меня даже улыбки.

Железная дверь отсекла веселый шум, оставив только невнятный бубнеж.

И вернула нас к нашим собственным проблемам.

Илья стоял передо мной — собранный, готовый к продолжению боя, а солнце светило сквозь пыльное окно так, словно ничего плохого еще не случилось. Золотило его волосы, пронизывало прозрачные серые глаза как воду в горной реке, подсвечивало танцующие в воздухе пылинки, заставляя их вспыхивать бриллиантовыми искрами.

Всего два с половиной месяца мы были вместе, а он забрался мне так глубоко под кожу, что я не могу даже принять взвешенное разумное решение — меня рвет на части от любви и боли.

— Рита…

— Ну что опять — Рита?! — взорвалась я. — Ты чего вообще ждал?

— Я думал, будет тяжело, но не настолько… — тихо сказал Илья.

— Думал он! Думал, я постесняюсь отказаться, если сначала приручить меня, приучить к заботе и ласке? И за сделанный бутерброд я с радостью впрягусь в воспитание чужого ребенка? Если бы я хотела чужого, я бы давно взяла из детдома!

— Не кричи. Сама говорила, тут все слышно, — напряженно сказал Илья.

— Мой дом! Хочу и кричу! — я еще повысила голос.

Эхо прокатилось по всей девятиэтажке сверху донизу.

Переживут. Я ремонт давно не делала, да и с младенцами не сложилось, так что квота на шум и крик в этом десятилетии у меня еще не использована.

— Я думал, привыкнув ко мне, ты согласишься хотя бы попробовать с детьми. Не уйдешь сразу.

— Конечно! Ты думал, если я полюблю тебя, то никуда не денусь с подводной лодки, можно будет ставить любые условия, я все приму, чтобы тебя не потерять!

— Не так грубо. Нет… — Илья снова взъерошил волосы. — Когда ты так переиначиваешь, это и правда выглядит подло. Но я не имел такого в виду.

— А что имел? Как это выглядело у тебя в голове? Как?!

— Если ты полюбишь меня, тебе будет проще полюбить и Матвея. Ведь он — наполовину я.

— Зато вторая половина — той, кого ты по-настоящему любил! Другой! Чужой!

— Разве она тебе чужая? Вы ведь дружили?

— Не чужая?! — я задохнулась словами, они застряли у меня в горле, но я выталкивала их усилием воли. — Посидела несколько лет со мной в одном классе — и уже не чужая! Воздушно-капельным путем не чужая, да? Просто замени одну одноклассницу на другую — никто не заметит!

— Ты ревнуешь к Варе? — удивленно спросил Илья, будто ему это никогда не приходило в голову.

Он все еще не догадывался, что я была влюблена в него почти двадцать лет назад. Для него я и Варя — две разные истории. Только для меня она одна и непрерывная.

— Да! Ревную! Она мне — чужая. Она мне — соперница!

— Да что ты несешь? — не выдержал он. — Она умерла!

— Вот именно! — я сжала кулаки. Как, как объяснить ему эту очевидную для меня вещь? — И теперь ты предлагаешь мне поработать ее заменой. И для тебя, и для твоего сына! Всегда, всегда помнить, что нужна тебе была — она! Она была первой, ее ты добивался!

Наверное, никогда и ни с кем я не разговаривала так откровенно. Тем вечером, когда я рассказала Илье о своем ребенке, он будто бы дал мне разрешение быть с ним открытой. Не стесняться своих чувств, не прятать их. Выплескивать все свои страхи.

Ну и получил.

Лучше сейчас. Чем прожить десять лет и обнаружить, что любимый муж так хотел детей, что ему было уже все равно — от кого. Одна женщина, другая… Ребенок и ребенок, к черту подробности. Просто меняешь одну на другую, как сломанные детали, и едешь дальше.

Я не хочу быть заменой! У меня есть право на мое собственное счастье!

— На что именно ты злишься? На то, что у меня есть сын или на то, что я не успел тебе о нем сказать? — уточнил Илья.

— На все! — выдохнула я. — На то, что ты сознательно скрывал ребенка, надеясь, что однажды станет слишком поздно уходить. На то, что по твоей идее я должна полюбить твоего сына того же возраста, что был бы мой, хотя я говорила, что именно это больнее всего! На то, что ты вообще решил кого-то искать в таких условиях!

— Люди разводятся и женятся снова, приводя детей в новый брак. Что в этом особенного?

— Женщины! Женщины приводят детей в новый брак, Соболев. И сами потом с ними нянькаются. А отцы-одиночки и те, кто отсудил себе детей, тут же сваливают уход за ними на своих матерей или новых жен. Таков наш мир! И мы видим, что ты попытался сделать ровно то же самое!

Илья мрачно молчал. Он стиснул челюсти, на скулах играли желваки, и я прямо чувствовала, что с минуты на минуту произойдет извержение вулкана. И хотела этого.

Мне надоело смотреть, как он пытается сгладить ситуацию, в которой в принципе не существовало компромиссов. Не могло существовать. Если кто-то хочет ребенка, а кто-то нет, единственный возможный выход — разойтись, а не делать другого несчастным при любом раскладе.

— Как ты вообще посмел надеяться, что я соглашусь! Почему не ушел, когда узнал причину моего нежелания иметь детей?!

— Сразу, как ты рассказала? Чтобы ты решила, что дело в тебе? Так было бы лучше? — процедил он сквозь зубы.

— Так было бы честнее! Но ты продолжал врать! И привязывать меня все крепче! Манипулятор и лжец!

— Хватит меня оскорблять! — он не так уж сильно повысил голос, но разом перекрыл все мои попытки кричать.

Эхо заметалось по лестницам, где-то хлопнула дверь.

— Я еще мало! — заорала я в полный голос.

Мне казалось, еще секунда — и я заплачу. Но слез не было. Глаза казались такими сухими, будто там вовсе никогда не было слезных желез.

Это не печаль, не тоска, не жалость к себе. Это гнев.

Я злилась на Соболева так сильно, что у меня руки сжимались в кулаки, хотя я никогда в жизни не дралась, даже в детстве. Мне хотелось выместить эту злость хотя бы на чем-нибудь неодушевленном, но я не решалась ударить в стену, боясь, что это будет выглядеть как слишком пафосный и оттого жалкий жест.

— Мя? — на нижней ступеньке лестницы показался бело-рыжий комочек.

Пискля не дождалась меня и пошла искать. Наверное, даже услышала наши голоса и как-то умудрилась толкнуть дверь своим крошечным тщедушным тельцем.

Я спустилась на несколько ступеней и подхватила ее на руки. Зарылась лицом в нежный мех, выдыхая свою огненную злость, гася дрожь пальцев о теплый котячий животик.

Если бы Илья подождал еще хоть пару минут, я бы могла успокоиться и все было бы иначе.

Но он произнес самые неудачные слова в самый неудачный момент:

— Я тебя люблю, помнишь?

— При чем тут это! — тут же взвилась я и успокоившаяся было кобра моей ярости развернулась, хлестнула хвостом и раздула капюшон.

— Это ничего не значит для тебя? — теперь и Соболев был зол.

Наши огненные взгляды схлестнулись в безмолвной схватке — и никто не готов уступить. Нежность, что была между нами, попала в этот костер, вспыхнула как лист рисовой бумаги и рассыпалась невесомым пеплом. Остался чистый огонь.

— Теперь — нет! — выпалила я ему в лицо.

Недовольная тем, как я стиснула ее, Пискля вдруг со всей силы вонзила свои крохотные клыки в мою ладонь. И попала в нервный центр — всю руку до локтя прострелило острой болью. Я вскрикнула и выронила кошку прямо на пол.

Но Соболев успел подхватить ее у самой земли и прижать испуганную малышку к себе. Он гладил, чесал шейку и что-то успокоительно нашептывал на ухо. Предательница моментально расслабилась и прижалась к нему, урча.

— А ты меня любишь? — спросил он, заметно расслабившись.

— Прекрати манипулировать, — скривилась я. Без кошки руки стали сразу как будто лишними, я не знала, куда их деть — то скрещивала на груди, то опиралась на стену.

— Так любишь?

— Это неважно!

Мне вдруг перестало хватать воздуха и я дернула на себя старую присохшую раму подъездного окна. Открываясь, оно заскрежетало, на пол посыпались сухие чешуйки краски. Пискля на руках у Ильи насторожила уши и напряглась всем телом, но он продолжал ее гладить, и она снова сощурила зеленые глаза.

— Так вот… — Соболев сделал глубокий вдох. Пока мы ссорились, там, на улице, прошел дождь и теперь на весь подъезд пахло сыростью, мокрым асфальтом и умытой зеленью лип. — Если любишь, я бы хотел, чтобы ты была со мной. Со мной и моим сыном. Тогда жизнь была бы по-настоящему полной.

— Твоя! — в отчаянии попыталась объяснить я то, что он так и не понял. — Чертов эгоист! Ты все это время думал только о том, какой будет твоя жизнь! А о моей ты подумал? Меня ты спросил?! Моя жизнь может быть — другой?

— Так что? — он будто не услышал. — Любишь?

— Ты пропустил мимо ушей то, что я сказала?

— Любишь? — упрямо повторил он.

— Нет! — соврала я.

Или не соврала? Просто поторопилась? Потому что если он намерен думать только о себе, то я не хочу больше его любить!

— Мне уйти? — почему-то удивленно спросил он.

— Да!

— Хорошо.

Он пожал плечами и стал спускаться по лестнице, так и оставив свою зубную щетку на окне.

— Кошку отдай! — кинула я ему в спину.

Он даже не обернулся:

— Нет.

Я ссыпалась по лестнице и вцепилась в его футболку, не затормозив его ни на секунду.

— Да как ты смеешь! — я попыталась отобрать Писклю, но он уворачивался, отворачивался и ускользал. — Немедленно отдай!

— Я ее нашел, значит, она моя, — продолжая спускаться пешком, заявил Соболев. — Ты все равно не хотела детей.

И он ускорился, бегом преодолевая пролет за пролетом.

Я сползла на холодные бетонные ступени, содрогаясь в сухих рыданиях.



* * *

Почему душевная боль так же сильна, как физическая? Как это вообще возможно?

Нами управляет разум, мы можем практически все в жизни изменить силой воли.

Но когда больно сердцу — нельзя приказать себе перестать чувствовать эту боль. Нельзя сказать — успокойся, перестань волноваться, перестань мучиться — и перестать.

Не получается. Можно перестать есть, пить, двигаться. Можно даже перестать дышать и умереть по своей воле, взяв верх даже над желанием тела изо всех сил оставаться в живых.

Но невозможно, немыслимо скрутить душевную боль в узел и снова стать спокойной.

И таблеток от нее нет.

Когда умер Андрюша, мне назначили рецептурные препараты. Тяжелые, сильные — они продавались только в определенных аптеках. Их доставали из запертого шкафчика, сначала очень внимательно разглядев рецепт и меня.

От них снились очень яркие сны. Счастливые. Я спала по двенадцать часов подряд и все это время качала на руках своего сына, кормила, вставала к нему ночами.

А потом просыпалась в реальности, где его не было и вспоминала об этом.

И все накатывала заново, даже сильнее прежнего, словно вся боль, отложенная на это время, копилась, пока я спала и вываливалась на меня одним куском, когда просыпалась.

С физической болью так не бывает. Она просто выключается на время.

Иногда мое горе пробивалось даже сквозь эти яркие глубокие сны, и я начинала плакать, не просыпаясь. Я и не могла проснуться — химические формулы держали меня на глубине, воткнув в кожу острые крюки. Это было самое страшное. Мальчик на моих руках обращался гоблином, рассыпался в прах или синел и переставал плакать.

Поэтому таблетки я бросила.

Говорили, что время лечит, но оно только присыпало пеплом и пылью, учило двигаться и жить так, чтобы не задевать больное место.

Но это не сразу.

Это будет потом.

Времени требуется время.

А прямо сейчас невозможно ничего сделать, и я корчусь в своей пустой квартире, на кровати, обнимая подушку, пропитанную фантомным запахом волос Ильи. Меня выворачивает, выгибает как бесноватую. Позвоночник трещит от тех поз, что я принимаю, стараясь избавиться от боли, словно она живет где-то в теле, а не в эфемерной душе.

Я царапаю ногтями матрас, пытаясь удержаться на этой стороне реальности, Кажется, еще чуть-чуть — и я упаду в черноту, в которой мне никогда не найти покоя.

Как такие простые вещи могут мучить так сильно? Почему нельзя сказать себе: «Не судьба. Будем жить дальше» — и спокойно жить дальше, приняв решение?

Почему я десять тысяч раз в минуту беру в руки телефон, чтобы опять и опять смотреть на его пустой экран? Почему бы мне не успокоиться?

Ни книги, ни фильмы не отвлекают меня надолго. Мне кажется, я посмотрела уже половину серии и могу наградить себя одной проверкой сообщений. На всякий случай. Но часы снова и снова показывают, что прошла всего минута, а я ни черта не помню, что там происходило в этом сериале.

«…и так же долго продолжалась,

Как будет жить моя к тебе…»

Ну же, чертово заклинание! Сейчас как раз убывающая луна, срабатывай же! Я не хочу его любить, не хочу! Пусть все пройдет!

Поскорее только, ладно? Иначе я не выдержу. Просто не выдержу.

Кошачий корм в ярком пакете на кухонном столе, лоток в коридоре, коробка с одеяльцем в комнате — все напоминает о маленькой пушистой кошечке с мягким пузиком. Мне кажется, было бы легче, если бы я могла греть об нее руки. С кошками всегда легче.

По Соболеву я плакать не могу, зато когда я глажу пальцами подстилку в коробке, покрытую короткими шерстинками, из глаз вдруг начинают течь слезы.

— Я скучаю! — сообщаю я коробке. Вытаскиваю из нее одеяльце, прижимаю к себе и начинаю рыдать, буквально захлебываться слезами. — Я скучаю по тебе, моя кошечка, моя Пискля, маленькая моя! Я так по тебе скучаю…

Пушистая вредная зараза, оручая и кусачая, дворовая грязная кошка, как ты мне нужна сейчас, когда у меня вообще никого больше не осталось.

Одеяльце промокает от моих слез. Оно ужасно противно пахнет — кошкой, кормом и влажным картоном. Но я никак не могу выпустить его из рук, будто оно связывает меня с Писклей, будто я могу его гладить и так передавать ей свою любовь.

После такой истерики корм и лоток я решила не трогать. Стоят и стоят себе. Обойду, ничего страшного.

Украшения валились из рук. Было тяжело даже доделывать старые, не то что думать о новых. Но у меня еще оставались запасы готовых, к которым надо только приделать фурнитуру — и тупая однообразная работа немного успокаивала.

В конце концов, буду повторять старые модели, пока не приду в себя.

Только непонятно было, что делать с выставкой?

Туда меня вписал Соболев, подергав каких-то своих знакомых. И если из каталога убирать меня было поздно, то стенд с моими украшениями можно было и отменить. Уверена, пустым место не осталось бы, туда мечтали попасть очень многие.

Но пользоваться помощью уже бывшего любовника казалось неприличным.

Хотя украшения туда уже отвезли и ехать в том состоянии, в котором я была, объяснять, заикаясь, почему больше не хочу участвовать, отвлекать всех от дела в запарке перед стартом — тоже выглядело неправильно.

Так я и промучилась все три дня до начала.

Через час после открытия выставки все украшения были куплены. Заказ был сделан одним человеком, и мне даже не потребовалось смотреть его данные, чтобы догадаться — кем.

Я вертела в руках телефон и пыталась понять — мое желание набрать номер, стоящий в данных покупателя, и наорать на Соболева — это реально злость на то, что он все скупил или я маскирую этим саморазрушительное желание услышать его голос с затаенной насмешкой в глубине еще хоть один раз?

Не получится ли так, что это стряхнет только-только притупившую мою боль пыль с тлеющих чувств, и все придется начинать с начала?

* * *

Зря я себе разрешила даже задуматься о том, чтобы позвонить Соболеву. Стоило ненадолго ослабить контроль, как наивная надежда, что все можно каким-то чудом исправить, вновь подняла голову. Сила воли пошла трещинами и раскололась — я тщетно силилась остановить собственные пальцы, уже нажимающие кнопку вызова.

Зря — потому что в тот момент, когда я услышала его голос, в горле вдруг запершило, и я просто не смогла ничего сказать, опасаясь закашляться. Или заплакать.

— Рита? — чуть удивленно спросил Илья, но я чувствовала, что удивление это было наигранным. Чего еще он мог ожидать после своего странного поступка?

Я взяла себя в руки и откашлялась:

— Привет, — и с каждым словом мне было все легче говорить. Я ж теперь не испуганная Маргарита, которая глаз на него не могла поднять. Я стерва, которая наорала на любовника, когда он накосячил. И выгнала через пару месяцев, как и декларировала при первой встрече. — Скажи, пожалуйста, что за ерунда с моими работами на выставке? Ты зачем их купил? Не хотел, чтобы я там была, можно было просто сказать.

— Не хотел, чтобы ты была? — вот теперь он реально удивился. — Нет, не в этом дело. Как ты могла подумать?

— Ну откуда мне знать твои мотивы. Они всегда очень странные, — хмыкнула я.

— Что ж в них странного…

— Соболев, не начинай! Можешь просто сказать, зачем тебе понадобились покупать мои работы?

— Просто так. Для себя.

— Женские украшения? Прям для себя-себя или подарить кому? — я вдруг представила, как мою парижскую лаванду будет носить какая-нибудь любовница Соболева — а то и жена! — и захотелось выцарапать ей глаза.

Открыла ноутбук и решительно отменила его заказ. На всякий случай выставила статус «не для продажи, только демонстрация».

Обойдется.

— Нет… — он рассмеялся, но как-то грустно. — Просто вспомнил сегодня про выставку, открыл каталог, а там твое «Первое утро». И оно знаешь… такое — твое… Как будто ты встала позади, обняла меня за шею и тихо-тихо дышишь на ухо. А я так по тебе соскучился…

Я прикрыла глаза. И молчала. Он тоже помолчал, но продолжил все равно:

— И решил, что я хочу, чтобы у меня были эти бусинки, которые ты делала еще когда у нас все было хорошо. Из сентиментальных, знаешь, побуждений. Так что ничего криминального, Рит, честно.

Это было так мучительно и нежно…

Слишком.

Настолько, что, наложившись на мою мучительную боль, просто перегрузило нафиг все электрические сети организма.

Человек, который так пафосно вещал о нелюбви к манипуляциям, именно ими сейчас и занимается. Нагло и беззастенчиво лупит по всем эмоциональным кнопкам без разбора.

Предохранители просто перегорели — я вдруг почувствовала вместо боли и трепета — раздражение.

— Рит… — снова помолчав, сказал Илья. — Ты уже отошла? Поговорим?

Вовремя, похоже, перегорели.

— Соболев, — в тон ему ответила я. — Ты уже изобрел машину времени?

— Зачем?

— Чтобы вернуться на несколько месяцев назад и рассказать мне про сына раньше. Или на много лет назад и надеть презерватив!

Он тяжело и долго выдохнул в телефонную трубку.

— Послушай, я понял, что накосячил, но машины времени у меня и правда нет, а сын есть. За три года он стал по-настоящему моим сыном, хотя это и были очень тяжелые три года. Отказываться от него я не собираюсь, я и так пропустил большую часть его жизни. Не по своей вине, но… это не тот выбор, который я готов делать.

— Я не прошу тебя делать никакого выбора, — устало сказала я. — И ругаться тоже не хочу. У этой истории нет подходящего всем варианта, так бывает. Жизнь сложная штука.

— Рит… — он резко дышал в трубку, как будто куда-то шел. Или пытался сдержать сильные чувства. — У меня есть просьба. Если я тебе был хоть немного дорог, ты не могла бы ее исполнить?

— Ну, ты сначала скажи, что за просьба, — я насторожилась. — Вслепую обещать не буду.

— Хорошо… — он снова тяжело выдохнул. — Давай ты просто познакомишься с Матвеем? Одна встреча и все. Больше не прошу. Всего одна.

Все-таки люди не меняются. Он был прав. Добиваться своего любыми методами. Заходить еще раз с другой стороны. Не давать расслабляться. Втискивать в самую узкую щель лезвие ножа — и в конце концов протискиваться целиком самому.

Варя на это уже попалась. Сначала ты принимаешь от него цветы и шоколадки, а потом — хоп! — у тебя на руках его ребенок и ты бежишь со всех ног, боясь даже вообразить, на что он продавит тебя в следующий раз.

— Соболев… — прервала я его тихо, но твердо. — Скажи, пожалуйста, а ты, собственно, сына-то уже предупредил, что планируешь со мной знакомить?

— Еще нет, но вряд ли… — начал он своим самоуверенным тоном, и я с трудом удержалась, чтобы не отбить себе лицо рукой.

Господи, какой идиот… куда ему дети, а?

— Стоп! — мне пришлось крикнуть, чтобы перебить очередные умные рассуждения. — Иди и для начала скажи ему. Можешь потом мне написать или позвонить, пересказать реакцию. Нецензурную лексику можешь опустить.

И я нажала отбой, чтобы не начать орать на него.

Телефон мгновенно зазвонил снова, но я не стала отвечать.

После пятого звонка он успокоился.

Надеюсь, пошел общаться с сыном.

Через полчаса не написал и не позвонил.

И через три часа тоже.

И через три дня.

Не сложилось, видимо, с цензурной лексикой у Матвея.

Зато через неделю мне в «Фейсбуке» пришло приглашение на Наташкин концерт.

Реакция — отклонить! — прошла, минуя мозг.

Потом я все-таки одумалась и сходила на страницу мероприятия. Наташка там была в длинном облегающем платье и с огромным букетом роз на фоне кроваво-красного занавеса.

«Концерт для лучшиих друзей в лучшем зале города!» — гласила афиша.

Значит, Соболев решил не отменять ее выступление, сдержать свое слово.

Хоть и утверждал, что делает это только ради меня.

Это в плюс ему, конечно.

Даже несмотря на то, что меня грызут маленькие острые зубки ревности.

Он больше не мой, так не все ли равно? Пусть Наташка порадуется, воплотит в жизнь свои планы. Она права была — Соболев щедрый, по себе знаю. Любовнице обломится явно больше одного концерта.

Я свернула «Фейсбук», подумала — и закрыла ноутбук совсем. Посидела в тишине, глядя, как темнота за окнами, приходящая на смену все более ранним августовским закатам, просачивается сквозь щели в окнах и затапливает комнату.

Казалось, стоит опустить голову, сесть, лечь, закрыть глаза — и темнота затопит и меня тоже. Затечет внутрь через глаза и уши, заполнит собой.

И та боль, что я уже пережила, вернется с новой силой. Только противопоставить ей уже будет нечего. Я уже потратила все силы и не знаю, где взять новые.

Я встала, принесла табуретку из кухни, залезла на нее и дотянулась до верхнего отделения шкафа. Воспоминание о том, как я падала с этой табуретки, а Илья ловил меня, скрутило внутренности узлом в самый неподходящий момент, и я чуть не сверзилась с нее уже всерьез. Но удержалась, держась за полку и размеренно дыша.

В запасной аптечке, среди просроченных витаминов, бинта и медицинских масок хранились остатки моего старого снотворного. Я где-то читала, что после истечения срока годности в лекарствах просто снижается концентрация действующего вещества. Поэтому выпила две таблетки вместо одной.

Мне надо просто пережить эту ночь. Всего одну.

Выдохнуть хотя бы ненадолго.

****

Лежащий под рукой телефон вдруг взорвался немыслимой громкости звонком. Я чуть не свалилась с дивана — мне же казалось, я выключала звук?

И почему я не в постели? Так и не дошла туда вечером?

На экране светился вызов от Ильи.

Он все-таки поговорил с сыном? Лучше поздно, чем никогда.

Я провела пальцем по экрану и села, откинув тяжелую со сна голову на спинку дивана.

Было уже ближе к полудню, по полу крались солнечные пятна, за окном слышны были крики и смех детей во дворе.

— Да?.. — осторожно сказала я.

— Рита… — очень тихий голос Соболева.

— Что случилось?! — я испугалась его убитого тона.

— Ничего, — ответил он, но тут же поправился: — Ничего плохого. Только хорошее. Знаешь, мы поговорили с Матвеем…

— И? — настороженно спросила я.

— Нельзя стать отцом за три года, если пропустил десять. Ему со мной интересно, но он давно хотел вернуться к бабушке, только не знал, как мне сказать. Там живет его брат с отчимом, ему там будет привычнее.

— И что… — я спросонья пыталась уложить такие новости в голове, но получалось плохо. — Что ты будешь делать?

— Ну как что? Отвезу его, оставлю денег. Будем встречаться иногда на выходные… Тебе не нужно будет в этом участвовать! — поспешно сказал он. — Просто… вернись ко мне? Пожалуйста. Пискля так по тебе скучает, ты бы знала! Орет под дверью целыми днями.

— Илья… — я не знала, что сказать.

Я ведь не хотела их разлучать. Я просто… хотела, чтобы этой проблемы не было. Вот и все.

— Пожалуйста, скажи, что ты согласна, — все так же тихо повторил он. — Скажи, что не успела убить свою любовь ко мне.

— Это… слишком внезапно… — я глотала воздух нежданной, острой надежды.

Вот так просто? И не надо умирать от боли мне, не надо отказываться от сына ему? Все будут счастливы и довольны?

— Я приеду к тебе? Можно? — спросил он.

— Да! — ответила я быстрее, чем успела подумать.

Его теплые руки, его нежные поцелуи, его близость, которая отменит всю ту черную боль, что раскинула щупальцы в моем теле…

Всего одно слово — и даже солнце будто сияет ярче.

— Я тебя очень-очень люблю, Рит, — сказал Соболев так радостно, что я чуть не расплакалась. — Буду через пятнадцать минут!

Я нажала кнопку отбоя и прижала телефон к груди.

Все. Все. Все.

Кончилось все плохое. Навсегда кончилось. Со всем остальным мы справимся.

Так! Надо же голову помыть! Пока я тут выла от безысходности, я даже зубы чистила через раз. И убраться! Сейчас, сейчас, только тело какое-то тяжелое со сна, но я приму душ и взбодрюсь, а кофе мне сварит он…

…очнулась лежа щекой на покрывале.

Солнечные пятна переместились обратно к окну — не полдень, всего часов десять.

И в руке у меня телефон.

Мне ведь звонил Соболев? Да?

Открыла список входящих — но последний звонок был от курьера, привозившего вчера пиццу.

Неужели мне приснился этот разговор?

Такой реальный… такой — счастливый.

Я завыла, расплющив лицо о диван. Завыла страшно, безнадежно — так нельзя, нельзя, чтобы во сне случались чудеса, которых не может быть в реальности!

В коридоре раздались шаги, и меня тут же подкинуло — ключи! Ключи от моей квартиры только у Соболева, я забыла их забрать!

И он приехал!

Мы поговорим!

Обязательно поговорим и что-нибудь придумаем, не бывает такого, чтобы ничего нельзя было придумать, я же виновата, я отказала!

Но в комнату вместо Соболева вошел незнакомый мальчишка с темными вьющимися волосами. Посмотрел на меня сердито и сочувственно одновременно.

— Ты… Матвей? — спросила я растерянно.

Зачем он послал своего сына? И где он сам?

— Нет, — он резко качнул головой, мягкие кудри метнулись рассыпчатой волной. — Я Андрей.

— Ч-ч-что?.. — мне показалось, я потеряю сознание.

— Это я, мама. Я выжил. Очнулся в руках врачей. Они обманули тебя — не могли же они признать, что ошиблись.

Кто-то всхлипнул. Наверное, я.

— Приемные родители рассказали мне только вчера. Я сразу поехал к тебе. Не хочу больше жить с теми, кто обманывал меня столько лет, — он сердито нахмурился, и я узнала эту морщинку между бровей — как у бывшего мужа. — Ты ведь примешь меня, мама?

Я хотела встать, но кажется у меня отнялась нижняя часть тела. Тогда я просто протянула руки, и Андрей — мой Андрей! Такой красивый! — бросился и обнял меня.

О, господи…

Горячее счастье заливало меня волной.

Но вдруг обнимавшие меня руки разжались, и я вновь почувствовала холод.

Над Андрюшей стоял Соболев и держал его за шкирку, как котенка.

— Пойдем, парень. Будешь у меня жить.

— Что ты делаешь?! — я была в шоке, но не могла даже приподняться — опиралась на руки, а они подламывались, словно в мышцах не осталось ни капли силы. — Верни!

— Зачем тебе сын? — поднял брови Илья. — Ты уже привыкла жить без детей. Это же веселее — можно путешествовать и тратить деньги на всякую ерунду.

— Потому что он умер! — отчаянно крикнула я, протягивая руки к Андрею, но он смотрел на Соболева и улыбался.

— Нет! Ты отказалась от нас и теперь заслуживаешь умереть в одиночестве!

За окном взревела машина, и реальность вдруг раздвоилась. Я видела Соболева, который уводил моего сына от меня и одновременно пустую, залитую солнцем спальню, в которой никого не было.

Это сон?

Он еще длился — что-то говорил Андрей, хлопали двери, сердился Соболев, но я уже пыталась выцарапаться из него, проснуться усилием воли.

По залитом солнцем полу пробежала рыже-белая кошка и вспрыгнула на мою кровать. Тоже сон? Или реальность?

Она тяжело запрыгнула мне на грудь и уткнулась носом в лицо. Заурчала.

Я попыталась поднять руку, но это оказалось совершенно невозможно, словно кто-то привязал ее к кровати. Тяжесть в груди все росла, становилось тяжело дышать, но кошка сидела и смотрела на меня зелеными глазами.

Потихоньку, по миллиметру, одним усилием воли я стала двигать пальцы.

Просто сдвинуть руку с места, больше ничего не надо.

Просто двинуться.

По своей воле…

Всего одно самостоятельное решение.

Крошечное, незаметное движение пальцев.

Ну еще чуть-чуть… мне уже не хватало воздуха, но я продолжала пытаться.

Рука шевельнулась…

…и вдруг будто лопнула туго натянутая прозрачная пленка между мной и миром.

Я открыла глаза.

Никакой кошки, конечно, не было. И Соболева, и взрослого Андрюши — ничего не было. Только солнечные пятна на полу, крики детей за окном и мой телефон, лежащий на полу экраном вниз.

Я подняла его — по стеклу паутиной расползались трещины.

Села, откинула одеяло. Конечно, я спала в своей постели, а не на диване в большой комнате. Рядом на столе валялись таблетки.

Я взяла упаковку и отправилась в ванную.

Выдавила их из блистера на ладонь, высыпала в унитаз и смыла.

Не для того я выбралась из ада невероятными усилиями, чтобы кто-то засовывал меня обратно только потому, что не хватило ума и такта вовремя промолчать.

Пошел к черту, Соболев.

*****

Остаток лета я решила посвятить только себе. Если уж так вышло, что мое вдохновение так сильно зависит от настроения, значит надо сделать так, чтобы настроение всегда было в плюсе. Набрать побольше ярких впечатлений, пропитаться августовским теплом, звездными ночами и сытым, урожайным летом.

Я баловала себя пенными ваннами с хвойным маслом, выводила гулять в парк, качала на качелях, покупала себе мороженое и красивые платья, читала радостные книги, убаюкивала добрыми фильмами и вовремя укладывала спать.

Мне нравилось гладить чужих кошек, пробовать новую еду, ездить в новые места, болтать со старыми подружками, навещать маму с букетами полевых цветов — все это давало свои плоды.

Такого умиротворения в душе я не чувствовала, наверное, никогда в жизни.

Увы — с творчеством это не помогало вообще никак.

Я раскладывала вечерами узоры из бусин, нанизывала на леску стеклянный бисер, подбирала цвета — и каждый раз выходило что-то жутковатое.

Как в моем «Первом утре» остро чувствовался секс, так в этих работах раскрывала пасть адская тьма. Жуть, кровь, страх, мучительная боль и высохшая пустыня вместо сердца.

Специфическая была бы у этой коллекции аудитория. Готы и сатанисты. Новая модная подборка в честь Хэллоуина — серьги, в которых Дьявол примет вас за свою заместительницу!

Мне не хотелось выпускать это в мир. В нем и так достаточно боли и страха, добавлять еще я считала лишним. У меня пока неплохо продавались старые вещи и в деньгах нужды не было.

Я заходила в «Фейсбук» только выложить старые рекламные картинки и дать ссылки на статьи с выставки, в которых упоминалось мое имя. В переписках там болтался Игорь с какими-то бесконечными рассказами о том, как он проводит время, вопросами, как у меня дела, на которые я быстро и скучно отвечала что-то вежливое, и приглашениями на свидания. Честно говоря, полюбовавшись на юбилее школы на своих ровесников, я пришла к выводу, что в моем возрасте пора уже засматриваться на мальчиков помладше. Ну или искать хорошо сохранившихся типа Соболева. Не может же он быть уникальным экземпляром?

Ну уж никак не переходить к тем, кто старше на десять лет. Сколько Игорю сейчас? Сорок четыре? Еще немного — и будет проводить все свободное время на кладбище, провожая уходящих от инсультов и цирроза собутыльников.

Помладше, правда, никого на примете не было, но я пока и не торопилась.

У меня вдруг возникла гениальная мысль — а не вернуться ли мне в маркетологи? Работа была интересная, платили хорошо, и ушла я не потому, что надоело, а просто мозг временно не работал. Сейчас-то я уже пришла в себя и сама замечала, что автоматически использую старые приемчики, заказывая рекламу своего интернет-магазина. Не намекает ли мне Вселенная, что пора обратно?

Резюме я разослала, ни на что не надеясь. Просто проверить гипотезу. Более того, я была уверена, что откликов не будет — почти полтора года я маялась черт знает чем, никак не отраженном в моем послужном списке. Как этот пробел ни назови — «саморазвитие» или «творческий отпуск», а все равно подозрительно.

Потому-то и удивилась, когда на письма откликнулись почти все и тут же позвали на собеседования. Кажется, все в моей жизни было устроено мудро — закрывалась одна дверь тут же открывалась другая.

Я решила сначала сходить на встречу в редакцию журнала, посвященного бижутерии. Эта тема мне сейчас была хорошо знакома, и я надеялась удивить нанимателей своими знаниями. Хотя, конечно, они больше писали о серьезных ювелирных заводах, а я едва-едва выбралась из низшего слоя мастеров, но на то я и маркетолог, чтобы повернуть товар румяным бочком!

Чтобы по-настоящему блеснуть перед будущими коллегами, я в первый раз не впопыхах и случайно, а заранее все спланировав, отправилась к Раисе и Ангелу в «Парижский шик». Было немного страшно рассказывать, чем закончились отношения с одобренным кандидатом, но я верила, что меня все равно поддержат.

Вошла… и не узнала салон.

Вместо истошно-малиновых стен, золотой отделки, мигающих диодов и звезд на потолке меня встретил дымно-серый муар с редкими яркими акцентами. Кричащую вывеску сменили на скромную, с рукописными буквами.

На входе вместо фамильярной Раисы стояла затянутая в строгую белую форму девушка с безупречным макияжем и прической, из которой не выбивалось ни волоска.

— Вы по записи? Ближайший мастер освободится через один час сорок пять минут, — почти механическим тоном сообщила идеальная девушка, не переставая улыбаться.

Я не отвечала, высматривая дымок от сигарет Раисы и пыталась выцепить характерную жестикуляцию Ангела, но тщетно.

— Вы хотите сделать маникюр или попасть к стилисту? Давайте я вам расскажу, что мы можем вам предложить… — пыталась достучаться до моего разума менеджер-андроид.

Даже среди девочек-работниц я не находила ни одного знакомого лица, словно мне приснился весь этот прекрасный бедлам, где меня дважды превращали из Золушки в принцессу. В какой-то момент я даже испугалась, что в моем навеянном снотворными кошмаре все началось гораздо раньше иллюзорного звонка Соболева. Вдруг на самом деле я так и не пошла на встречу одноклассников и все, что случилось — мне просто приснилось?

И я уже которую неделю страдаю по выдуманному мужчине! У меня в юности бывали такие живые сны, после которых я по несколько дней ходила, не понимая, в какой из реальностей открыла глаза.

Но тут я наконец заметила Леночку — ту самую, которую всегда ставили на педикюр, потому что, по мнению Раисы, «ноги не видно, косяки замажем». Я обрадовалась ей как родной, замахала рукой, втайне немного опасаясь, что сейчас она спросит: «Кто вы, женщина?», и тогда я точно свихнусь.

Но она узнала меня и подошла, выключив андроида на полуслове.

— Что происходит? — сразу начала я. — Ой, в смысле, привет! А где Раиса?

— У Раисы внучка родилась, она в Ереван улетела, помогать! — улыбаясь, сообщила Леночка. — Наняла каких-то эффективных менеджеров, они ее убедили, что все надо срочно переделать и тогда к нам прибегут на маникюр звезды Голливуда. Вон, стараются!

Она кивнула на рабочих, которые выносили последние остатки былой роскоши — невероятно мягкие черные кожаные кресла. Вместо них в пленке стояли стильные анатомические табуреты без спинки.

Бррр. Два часа держать королевкую осанку, пока шеллак делают? Вместо того, чтобы расслабиться и грезить об идеальной себе?

— А где же Ангел? — я оглянулась еще раз, подавив желание поискать его под той стойкой, где стояла натянуто улыбающаяся девушка-андроид.

— Он сказал, что работал тут только ради Раисы, а так-то у него уровень повыше, чем салон в торговом центре. И девочек всех с собой забрал.

— Кроме тебя? — сочувственно покачала я головой.

— Мне тут до дома близко, я сама отказалась! — сверкнула она глазами, но в голосе мелькнули нотки обиды.

— Что ж, спасибо… — я вздохнула и развернулась, чтобы уйти.

— Эй, погоди, ты же хотела прическу? Давай я найду местечко без очереди! — предложила Леночка, которой, как мне показалось, очень хотелось еще поболтать о старых временах.

Хорошая все-таки девушка, зря Ангел так. Оставил бы ее на педикюре, кому плохо?

Я только покачала головой. Она и сама все понимала.

Уже отойдя от салона на приличное расстояние, я услышала окрик Леночки:

— Постой! — она бежала, чуть не подскальзываясь на мраморной плитке. — Подожди! Забыла совсем! Ангел велел передать, если ты заглянешь!

Она быстро сунула что-то мне в руку и умчалась обратно.

Я разжала ладонь — это была та самая глянцевая красная помада, которой меня накрасили на юбилей, а он не позволил купить такую же перед вечеринкой в лимузине. Интересный подарок. Что бы это значило?

Лучше бы телефон оставил.

На знак высших сил помада не тянула — на собеседование лучше губы так ярко не красить, там надо выглядеть прилично.

Я забросила ее в косметичку, даже не надеясь встретить еще раз до истечения срока годности. Что в той черной дыре пропало — то уже не вернется.

Зато на знак тянуло то, что собеседование назначили на первое сентября. Кончилось лето — кончились и мои долгие каникулы. Пора возвращаться в строй: будильник, кофе на бегу, искусственный офисный свет, войны за пульт от кондиционера и самый приятный в мире звук дважды в месяц — смс от банка, что на карточку упала зарплата.

Позвали меня к десяти, но я на всякий случай выскочила из дома пораньше, чтобы не волноваться, и только на улице сообразила, какой сегодня день.

Мимо дома вереницей тянулись дети всех возрастов в аккуратной и чистой пока еще школьной форме с букетами астр, гладиолусов и кустовых роз. Рядом семенили их взволнованные матери, то и дело поправляющие воротнички, галстуки и банты на своих чадах. От школы неслись звуки маршей и бодрых песенок про радость первого сентября.

Вроде бы ничего особенного — тридцать с лишним лет это слышу, но почему-то именно сегодня захотелось взглянуть на торжественную линейку хотя бы одним глазком.

Никаких опасностей я там не ждала.

Сосредоточенные первоклассники не отрывали глаз от табличек с номером класса в руках учителей.

Расслабленные пятиклассники постоянно разбегались, и классные руководители с трудом сдерживались, чтобы не лупить этими табличками их по головам.

Наглые восьмиклассники — половина без школьной формы — кучковались в зоне видимости своих преподов, но так, чтобы никто не дай бог не подумал, что они подчиняются правилам дисциплины.

Я улыбнулась, вспоминая себя в этом возрасте, перевела взгляд на выпускной класс, в полном составе явившийся в советской школьной форме, из-за чего у них стоял немыслимый гвалт и даже отсюда пахло валокордином, который глотала завуч…

И тут меня что-то зацепило.

В стороне от всех, почти у самого забора — две светловолосых макушки. Мужчина и худой высокий мальчишка рядом.

Да не может быть!

Но могло — жест, которым мужчина взъерошил волосы, был знаком мне до острой боли в сердце.



******

Скрывшись за кустом сирени, не смея подойти ближе, я разглядывала их — словно тайком прятала в карман конфеты, которые сама же принесла всем: «Угощайтесь!»

Они меня не видели, я и сама-то с трудом видела их сквозь сплетение ветвей и суету во дворе. Матвей был высоким, ростом почти с отца. И те же пшеничные лохмы, только длиннее, по плечи. И тот же жест, которым он отбрасывал их с лица.

Да уж… Они, наверное, даже днк-экспертизу не делали, тут и без того все прозрачно.

Сердце билось невпопад, словно умоляя меня его приструнить, загнать в рамки приличий. Что должна делать нормальная женщина в такой ситуации?

Подойти поздороваться? Пройти мимо?

Этикетом у нас в семье обычно заведовал муж. Именно он толкал меня в бок, когда я не замечала знакомых на улице и напоминал о днях рождения друзей и родственников.

Да и не так уж много у меня бывших, чтобы я успела сформировать какие-то принципы. А уж тех, от которых до сих пор так бьется сердце — всего ничего.

К мужу подошла бы — но мы за двенадцать лет стали родственниками.

А тут ведь два месяца всего. Разошлись и забыли. Если бы не один нюанс…

С другой стороны, к любому однокласснику я бы подошла, и даже поинтересовалась, с чего вдруг он привел сына в нашу школу?

С третьей — к любому другому, кроме Соболева.

Меня мысленно мотало в разные стороны так долго, что пора уже было что-то решать.

Лучше всего — бежать на собеседование.

Но сначала поздороваться.

Как воспитанный взрослый человек. Подойти, пожелать удачи в учебе, посетовать на недостаток времени и уйти.

Да, конечно, я помнила, во что вылилось мое любопытство в прошлый раз: «Просто посмотрю, как Наташка будет его соблазнять», но сейчас все иначе.

Я уже нацепила на лицо маску деловой женщины с улыбкой на миллион долларов и смело выступила на дорожку, ведущую к школе, когда Соболев развернулся, и я заметила наконец, что их там не двое.

Их трое.

Рядом с ними — вместе! — стояла молодая и красивая женщина в ярком летнем платье и с распущенными длинными волосами. Она болтала и с Ильей, и с Матвеем, улыбалась им, они что-то ей отвечали… и, к сожалению, она совсем не была похожа на учительницу.

Ну что ж, чего я еще ожидала? Что такой лакомый кусочек, как Соболев, долго будет на дороге валяться?

Да возле его дома, небось, очереди в пять колец завиваются!

Интересно, Наташку он уже отшил?

Нет, неинтересно.

Я отвернулась и с заполошно бьющимся сердцем прошла мимо школьной ограды. К остановке.

Собеседование я, конечно, запорола.

Вместо того, чтобы собраться и креативно ответить на вопросы, кем я себя вижу через пять лет и какие у меня сильные стороны и недостатки, я вертела в голове эту троицу, генерируя фантастические предположения, кем могла быть эта девушка. Сестра Соболева? Школьная уборщица? Няня Матвея? Он всегда учился в нашей школе или только перешел? И почему Матвей был не в школьной форме? А может и сейчас не учится, а пришел за компанию с отцом поностальгировать, забив на собственный класс?

Что?…какой еще KPI?

Точно, у нас же тут собеседование…

Тест на грамотность?

Если у них с маркетологами все было настолько плохо, то, пожалуй, я слишком хороша для этого места. Можно вы мне уже скажете сакраментальное: «Мы вам перезвоним», и я отправлюсь пить свой утешительный кофе с эклером?

Мои саркастические комментарии о составителях теста, ответы «на отцепись» и легкое раздражение от происходящего, которое я не трудилась скрывать, должны были обеспечить мне полный и безоговорочный провал.

Когда меня спросили, какую зарплату я хочу, я решила помочь тем, кто придет после меня, и назвала сумму в полтора раза выше той, с которой я увольнялась. Пусть занесут в свои таблички наглых запросов соискателей и будут больше ценить адекватных сотрудников.

Я уже собиралась подхватить сумку и пойти наконец на свидание со своими эклерами, чего еще тянуть?

Но меня остановили.

Фраза: «Мы пришлем вам оффер к вечеру, когда вы готовы выйти?» потрясла меня настолько, что я откровенно ляпнула, что хоть с понедельника.

Я что — открыла тайный закон жизни? Чем больше наглеешь, тем больше получаешь?

*******

— Как ты относишься к детям?

Теперь я буду спрашивать об этом первой — и как можно раньше. В идеале, в самом начале знакомства. Уж точно до того, как оказаться с мужчиной в постели. И влюбиться.

Игорь побарабанил пальцами по столу, обдумывая ответ. Я уже успела приучить его к тому, что неправильные варианты жестоко караются — моими ядовитыми комментариями. А на них отвечать еще сложнее, особенно если ты, конечно, умный, но немного медленный.

Мы сидели в моем любимом итальянском ресторанчике на окраине у леса — с большой верандой, оплетенной настоящей виноградной лозой. В наших широтах виноград вызреть, конечно, не успевал, но темные грозди среди красно-зеленых разлапистых листьев, косые лучи закатного солнца сквозь деревянные решетки, скатерти в красно-белую клетку и ненавязчивая музыка — все это создавало ощущение, что мы и правда в Италии. С совсем не итальянской температурой справлялись газовые обогреватели, чудесным образом создававшие нам островок июльской жары среди осени.

Буррата из буйволиного молока тут такая же вкусная, как в Неаполе, помидоры не иначе как привозили прямо с Сицилии, такие они были пахучие и сочные, руккола… почему тут даже руккола не так похожа на сено, как та, что в супермаркете?

Мне кажется, я могла бы каждый день есть только этот салат и только здесь, и мне бы не надоело и за десять лет.

Все это, конечно, стоило… Стоило того, сколько оно стоило. Поэтому после увольнения я себе не могла позволить здесь даже любимый салат.

Жаль, что мне раньше не приходила идея приглашать сюда поклонников на свидания за их счет. Зарплата у меня теперь была такой, что я не успевала ее тратить, но за ужин все равно платил Игорь.

— Слышала выражение, что с годами свидания все больше напоминают собеседования? — Игорь предпочитал чужие беспроигрышные шутки.

Я улыбнулась.

Нет, ты не хочешь знать, как проходило мое последнее собеседование.

И точно не хотел бы присутствовать на свидании, которое было бы на него похоже, поверь мне. Я бы раздраженно и зло отвечала на самые невинные вопросы, ждала, пока это все закончится, а сама думала бы о Соболеве, и о том, что раз его сын учится в моей бывшей школе, то теперь есть неиллюзорный шанс столкнуться с ним по дороге на работу.

И все сразу изменится…

Вздохнула и переодела красную резиночку с левого запястья на правое. В этот раз не продержалась и двух дней.

Рекорд — пять.

А потом снова. День. Два. Три.

Снова переодеть.

Прочитала о таком способе избавляться от злых мыслей и дурных привычек на психологическом сайте. Например, от привычки думать о том, что однажды Соболев снова появится в моей жизни и на этот раз все у нас получится.

Как только позволила себе замечтаться — хлоп резинкой по запястью и переодела. И так, пока не проходишь двадцать один день, не меняя руку. Трех недель, говорят, хватает, чтобы сформировалась привычка.

Позавчера я отправила почтой последнее украшение из «соболевских» коллекций и надеялась, что теперь у меня все получится.

Но вот. Опять.

На свидании с одним мужчиной думать о другом — это провал.

Официант поставил передо мной чашку капучино и мисочку с тирамису, а перед Игорем — крошечный наперсток эспрессо. Я закатила глаза и поменяла чашки местами. Ну да, в среднем девочки любят молочную жижицу, а суровые седые мужики — горьковатый нектар, я не спорю. Но по тому, что Игорь заказал в итальянском ресторане бургер с индейкой и майонезом, а я буррату — можно было догадаться, что их настоящий итальянский кофе, не хуже, чем в Милане, я тоже оценю больше?

— Учитывая, что у нас третье свидание и по всем правилам нам пора переходить к постели, вопрос о детях вполне своевременный, — заметила я, когда официант наконец отошел.

— Ого, какая ты прямая! Никак не привыкну. Раньше была скромницей, — хохотнул Игорь.

Я поморщилась. У кого же я этой прямоте научилась…

— Ты против? — я закинула ногу на ногу, зачерпнула ложечкой местный божественный тирамису и медленно слизнула крем, не отрываясь, глядя Игорю в глаза.

Он подтянулся, провел по мне подробным и очень мужским взглядом — от кончиков красных туфель на высоченном каблуке до ложбинки в моем рискованном декольте. Платье было очень скромного розового-пудрового цвета, но с таким вырезом скромности этой никто не замечал.

Игорь, в принципе, был неплохим вариантом. Солидный мужчина с хорошей машиной и высокой должностью. Ну, туговат немного, зато сквозь толстую шкуру его не ранят мои уколы — а я в последнее время стала злой до жестокости.

Дважды разведен, что в сорок четыре даже плюс. Значит, не боится отношений и надрессирован на всякую женскую ерунду: дарить цветы, выносить мусор и правильно отвечать на вопросы «Мне идет?» и «Я толстая?»

Только вот отсутствие детей меня немного беспокоило — а ну как захочет младенчика? Часики-то у мужиков как раз в этом возрасте начинают тикать.

— Насчет третьего свидания полностью согласен! — глаза у него масляно блестели. — Но про детей пока рановато говорить.

— Дети часто случаются от секса, — назидательно заметила я. — Даже если очень стараться этого избежать.

— Тогда сразу скажу, что меня они не интересуют. Назойливые орущие создания, от которых двадцать лет потом не отделаться. Никогда не интересовался этой стороной жизни. Даже с первой женой развелся из-за этого.

— А со второй? — я качнула ногой, дотронулась мыском туфли до его ноги и провела по ней до колена. Игорь завороженно проследил мой путь и сглотнул. — Почему со второй развелся?

Что-то он медленно разогревается. Неужели в этом плане тоже будет медленным?

Или есть смысл надеяться на основательность и дотошность?

Надо было брать вино.

Я обернулась, чтобы позвать официанта…

И вздрогнула, встретившись со знакомым взглядом из-под пшеничных волос.

Глаза в глаза, в упор — хоть и через всю террасу.

Так близко — хоть и на расстоянии, когда можно сделать вид, что не узнала.

Рядом Матвей. Уткнулся в телефон, не смотрит по сторонам.

Пока еще не заметил, что его отец застыл на входе и, не отрываясь, пялится на меня.

На заднем плане Игорь что-то такое важное отвечает на мой вопрос, но каждое слово пролетает мимо, не оставляя ни малейшего следа в моем сознании.

Я и сама застыла — только пальцы все сильнее стискивают десертную ложечку.

— Рита? — обеспокоенный голос Игоря. Надо очнуться, обернуться, сделать вид, что… — Что случилось?

— Ничего… — только пальцы щелкают резинкой на запястье.

Прекратить. Прекратить думать об этом, пока не поздно.

Официант все же заметил мой жест, подошел к столику, но что-то у меня больше не было настроения продолжать. Игорь листал меню, что-то выбирал — кажется, все-таки вино.

Оттянутая в очередной раз резинка лопнула, больно щелкнув по нежной коже и отлетела в сторону. Я нагнулась за ней, быстро оборачиваясь к дверям.

Соболева уже провели к столику у колонны, как раз за моей спиной. Он заметил "хитрый" маневр и встретил мой взгляд, едва заметно усмехнувшись.

Меня бросило в жар.

— Счет, пожалуйста! — сказала я официанту, выпрямляясь.

Игорь, уже держащий палец на выбранной строке меню, удивленно поднял брови.

— Поедем к тебе? — изо всех сил улыбнулась я. — У тебя ведь дома тоже есть вино?

— Намек понял! — он оживился и зашарил по карманам в поисках бумажника.

Пока он бесконечно долго рассчитывался с официантом, высчитывал чаевые, разыскивал наличные, я все время чувствовала сверлящий спину взгляд.

Или мне это только казалось?

Обернуться и проверить не хватало духу.

Игорь помог мне надеть пальто, между делом прижав к себе и мазнув по губам предвкушающим поцелуем, я подхватила сумку и уже в дверях не выдержала.

Оглянулась.

Соболев на меня не смотрел. Он смотрел на Игоря — прищурив глаза, словно запоминая.



********

Я ждала.

Это было глупо и бессмысленно, но я все равно ждала, что он выйдет. За мной.

В каждой взрослой разочарованной женщине, наверное, до конца живет эта надежда — что однажды тот единственный, о ком думаешь всегда; тот, кого хотела бы обнять, если бы жить оставалось пять минут; тот, чье имя вызывает трепет сердца, однажды появится и заберет тебя себе.

Догонит, убедит, спрячет, отвоюет, вернет.

Игорь что-то болтал, суетливо заводил машину, выходил, чтобы открыть мне дверцу и усадить, а я все медлила, глядя на дверь ресторана. Все еще на что-то надеялась.

Вот так же я и влюбилась когда-то. Илья караулил Варю, следил за ней и поджидал везде, где она появлялась. Остальных, кто там был, не замечал. Зато я его замечала и все ломала голову, почему этот мальчик с рассыпавшимися по плечами светлыми волосами так странно себя ведет. Стоит и смотрит. Даже не притворяется, что пришел по делу.

Вдруг он ходит за мной?

Дурацкая мысль, с чего бы? Но фантазия, подстегнутая романтическими историями, включилась и выключаться не желала. Когда я узнала правду, было уже поздно — представляя, что он влюбился в меня, я влюбилась сама.

Он не вышел. Игорь вырулил из переулка и мчался, наплевав на ограничения скорости. К себе, видимо. Домой я никого пускать не собиралась.

Никогда мои фантазии не имели отношения к реальности. Что-то толковое получалось, когда я твердо стояла на земле обеими ногами. Надо просто посмотреть на все трезво и без розовых очков.

Никакой любви не было. Илья сам сказал, что искал сыну мать и привязывал меня намеренно. Все остальное я накрутила сама, поддавшись его волшебной сказке про то, как он мечтал в армии обо мне — единственной и неповторимой.

Вешать лапшу на уши — это у мужиков встроенное умение, заводская сборка. Они это с рождения практикуют.

Игорь, вон, ту же самую песню напевает. Про то, что не забывал меня все эти годы. Вот как запала я ему в душу с первого поцелуя, так и не забывал. Как ругал себя за юношескую глупость с этим тупым требованием секса. С сексом потом проблем не было, а вот с настоящими, искренними девушками — увы! Как даже в браке ему снились сны с моим участием.

И как он счастлив, что теперь, когда большая часть жизни позади, и он много достиг, можно исправить ошибки прошлого и выбрать настоящее счастье.

Бла-бла-бла…

Надо бы завести специальную вилочку в спальне, чтобы снимать эту лапшу вечерами, а то спать на ней скользко.

Несмотря на все эти красивые слова про мою волшебную красоту и уникальную личность, он не уставал нудить про то, что мне надо в себе переделать. Например, с его точки зрения, ходить на работу не накрашенной, означало не уважать своих коллег. Сначала мне удавалось отбиваться тем, что я забыла захватить косметику, когда оставалась ночевать у него. Но он не поленился купить мне полный набор средств: от люксовых уходовых до редких лимиток премиальных брендов. Я присоединила к ним свою сиротскую косметичку и у меня появиалась отмазка, почему я не крашусь, когда еду на работу из собственного дома. Ночевала я там всегда одна и утром просто некому было доставать меня: «Ну хотя бы губы накрась».

Это не спасало от нудежа, когда он приезжал меня встречать после рабочего дня, но наспех накрашенные в лифте ресницы и пара касаний помады снимали большую часть претензий.

Иногда я с ним спорила. Чаще всего было лень.

— Ты такая красивая, зачем ты прячешь эту красоту в свои бесформенные свитера и джинсы. Тебе так идут платья! — пытался он меня убедить.

— Платья неудобные. Особенно те, которые ты мне покупаешь, — отмахивалась я.

Узкие юбки до колена, в которых можно было только семенить, шелковые блузки, за которыми требовалось больше ухода, чем за Писклей в младенчестве, сложный и ассиметричный крой, подчеркивающий все лучшее в морей фигуре, но требующий каблуков, прически и даже правильного выражения лица — все это меня невероятно утомляло.

— Мне нравятся элегантные женщины! — заявлял Игорь с таким видом, будто это все оправдывало.

— Прекрасно, — вздыхала я. — Вон дверь, иди к ним.

Но тут оказывалось, что сама элегантная в мире — все-таки я. Что я — редкий бриллиант, которому просто нужна огранка и оправа. Что только он может не только оценить меня, но и подобрать соответствующую оправу.

Так что проходило время и все начиналось заново:

— Почему ты опять в штанах? Мне нравятся чулки и красные платья.

— Надевай, я не возражаю. Я женщина широких взглядов, приму тебя любым.

— Рита, ну почему ты не идешь мне навстречу! Я столько для тебя делаю!

— Не делай.

— Ну что тебе не нравится? Я нормальный мужчина — обеспеченный, щедрый, в постели хорош. Я же свистну, ко мне сразу десяток прибежит!

— Свисти… — лениво откликалась я, но все-таки надевала платья — по особым случаям.

Их было подозрительно много. То отмечаем удачную сделку, то рождение у него племянника, то в новом ресторане отменная еда, но, увы, дресс-код…

Игорь был неплохим человеком. И, кажется, действительно меня ценил. Иначе зачем приличному состоявшемуся мужчине, у которого действительно нет проблем ни с деньгами, ни с потенцией, терпеть мои капризы, несправедливые упреки и злой юмор?

С ним не было скучно, но и без него — тоже не было. Пропади он из моей жизни в одно мгновение — я бы заметила дня через три и нисколько не пожалела бы.

Но выгонять было тоже лень. Зачем? Есть с кем сходить в кино, поболтать о работе, покататься по ночному городу, об кого согреться осенними ночами.

Появится что-то получше — увидим. А уходить в пустоту?

Разве что он совсем меня достанет своим: «Вот так ты почти идеальна, только бедра бы постройнее».

Или наконец обидится на очередной отлуп и пойдет найдет себе какую-нибудь юную красотку, которую он оденет с ног до головы в то, что ему нравится, и будет счастлив.

В конце ноября, когда от радости ярких осенних листьев не остается даже воспоминаний, а чистый белый снег еще не спешит укрыть густую грязь и спятать былые ошибки, всегда случаются самые печальные вещи.

Может быть, особенно печальными их делает сам унылый холодный ноябрь с бесконечными дождями и утренними морозами, схватывающими слякоть ледяной коркой. Но вряд ли в мае я больше обрадовалась бы известию о смерти любимого учителя. Он был болен еще тогда, на юбилее школы, но скрывал это от всех и работал, пока еще мог хотя бы сидеть за компьютером и покрикивать на «балбесов», которые в очередной раз не могли понять элементарный алгоритм.

Новость принес Игорь — я удалила свой аккаунт в «Фейсбуке», как только продала последние украшения и пока возвращаться не планировала. Он же общался с кучей народа из школы и первым узнавал все новости. В том числе то, что Наташка теперь среди наших считалась настоящей звездой — еще бы, у нее же концерты в самом большом зале города!

Прощание и отпевание назначили в храме при больнице. Поминки планировали устроить прямо в школе. Оказалось, что многие любили учителя не меньше, чем я. А Игорь и вовсе был его лаборантом после школы и сейчас грустил всерьез.

Что не помешало ему начать свой обычный нудеж по поводу того, как я должна выглядеть на похоронах:

— У тебя же было черное атласное платье? Оно строгое и подчеркивает талию.

— Я в нем замерзну на кладбище, зима уже.

— Эх… хотел сделать тебе сюрприз, но раз уж такой повод…

Он распахнул дверцы шкафа и с торжественным видом выволок чехол с клеймом меховой фабрики.

Вот и у меня появился богатый любовник, который дарит норковые шубы. Женская судьба, считай, удалась.

— Меховое манто? Игорь, ты двинулся, мы в каком веке вообще?

— И надень те высокие сапоги на шпильке, в них ты невероятно элегантная.

— Это похороны, а не вручение Оскара!

— И накрась губы поярче, чтобы оттенить весь этот черный. Тебе вообще идет яркая помада, не понимаю, почему ты так редко ею пользуешься.

— Господи…

Я вырвала из его рук вешалку, бросила на диван, выдвинула ящик с косметикой и, не церемонясь, вытряхнула его на стол: разбежались шарики герленовских метеоритов, раскололась лимитная палетка с тенями, треснула банка с каким-то очередным пафосным кремом. Вцепившись пальцами в края столешницы, я едва удерживалась, чтобы не швырнуть в Игоря чем-нибудь потяжелее. Флаконом «Womanity», например — эти духи Игорь мне купил вместо моих любимых, потому что «пора взрослеть». Пусть сам и пахнет «истинной женщиной», если ему так нравится!

— Истеричка… — пробормотал он, уходя из своей спальни, как обычно делал, когда я психовала.

— Коз-з-зел… — отозвалась я.

Уже зная, что все равно надену и платье это клятое, и сапоги, и манто, и…

Я подобрала ярко-золотую коробочку с помадой, выкатившуюся мне буквально в руки.

Помадой, которую оставил мне Ангел.

Ну поярче — так поярче!

Глянцевый красный на фоне траурной элегантности превратил меня в гламурную куклу из рекламы дорогих автомобилей. Таким женщинам открывают дверь чернильно-черного «Бентли» мужчины с массивными часами на запястье и ведут в сияющие золотом интерьеры роскошных гостиниц.

Я смотрела на себя в зеркало и горько думала, что всего полгода прошло с той встречи выпускников — и вот мне уже не надо никем притворяться. Я уже такая и есть.

Сегодня снова увижу школьных знакомых, но больше не буду думать, что занимаю не свое место и меня скоро разоблачат. Теперь это мое место.

Только почему я не чувствую радости?



*********

Отпевание проходило в скромном храме при больнице. В душный маленький зал едва поместились все, кто приехал попрощаться. Больше всего было выпускников — родные, кажется, не ожидали такого наплыва, но всех благодарили и звали на поминки.

Худенький священник в облачении не по размеру старался размахивать кадилом поаккуратнее, чтобы никого не задеть в плотной толпе. Переговаривались негромко, подсматривали и повторяли друг за другом — многие, особенно самые младшие, последние ученики, впервые были на похоронах и толком не понимали, что делать.

Соболев стоял у противоположной стороне, напротив меня. Сквозь тяжелое жаркое марево свечей его лицо казалось измятой маской. Я даже не сразу его узнала. Рядом терлась Наташка в образе Грейс Келли: платье-футляр с открытыми плечами, платок на голове, темные очки на пол-лица — особенно уместные в полутемном зале. Но мне ли, с моим «элегантным» видом было ее упрекать? Она постоянно дергала Соболева за рукав, заставляла его наклоняться и что-то шептала на ухо, прижимаясь вплотную, слишком интимно для тех натянутых отношений, в которых я их оставила несколько месяцев назад. Вот, значит, как…

Я потянулась щелкнуть резинкой на запястье, но вспомнила, что давно ее не ношу.

Чертову шубу бросила в машине, но тут было жарко и без нее. Игорь постоянно порывался взять меня за руку, я раздраженно ее отдергивала. Шарф, который я схватила в последний момент, едва вспомнив, что надо покрыть голову, постоянно разматывался и тянулся газовым облаком к горящим свечам.

Пронзительный взгляд серых глаз напротив буравил меня все глубже и больнее. Что ему от меня надо? Пусть уделит внимание своей даме!

Учитель лежал в лаковом деревянном гробу. Черты желтоватого, словно воскового лица заострились то ли от старости, то ли от болезни. Он был без очков, которые почему-то положили ему на грудь, и я его совсем не узнавала.

Очень хотелось плакать, но было почему-то стыдно. Вроде как — кто он мне, чтоб так убиваться? Я до этой весны не видела его много лет, в отличие от того же Игоря. И почти не вспоминала. Убиваться сейчас было бы… неловко. Не по статусу. Ненормально.

Я пожалела, что тоже не взяла темные очки, как Наташка, спряталась бы за ними и плакала, сколько хочется.

Все не так. Все не то. Вся жизнь пошла куда-то не туда с тех пор, как я пятнадцать лет назад сидела в пыльном классе информатики, и солнце светило сквозь оранжевые шторы. Длинные рыжие полосы лучей пронизывали плотный воздух насквозь, в них танцевали сверкающие пылинки, и казалось, что все впереди — неимоверно много времени и возможностей.

Все еще будет — и будет чудесно.

Вы еще будете мной гордиться, Иван Владимирович.

…уже не будет.

Даже прошлой весной, когда он был еще жив, я была намного счастливее. Бедная, одинокая, но зато свободная и с целым сердцем.

Сейчас у меня все хорошо, даже отлично. Одноклассники могут хоть обзавидоваться. Не стыдно на люди показаться, не надо ничего выдумывать и притворяться. Не надо делать из Золушки принцессу за пару часов до встречи.

Но это не мое.

Не про меня.

Не та картинка, не тот вариант будущего, давай вернемся назад, Марти, переиграем все по-другому!

Плотная толпа двинулась к гробу, на сложенные на груди восковые руки стали падать первые цветы. Они быстро укрыли тело целиком, спрятав отложенные очки, и учитель окончательно перестал быть похожим на самого себя. Кто-то, проходи мимо, целовал его в лоб, кто-то притрагивался к краю подушки.

Мне вдруг стало невыносимо и непонятно, зачем участвовать в каком-то бессмысленном ритуале. Я пихнула свой ворох белых гвоздик Игорю и, увернувшись от его руки, выскочила на улицу, жадно вдыхая стылый воздух.

Завернула за угол, чтобы спрятаться от тех, кто потихоньку выходил из дверей — ждать автобус до кладбища, и чуть не налетела на курящую там Наташку.

Остановилась, дернулась было обратно, но подумала, как глупо это будет выглядеть. Словно бегство.

Она молча протянула мне открытую пачку.

Дым обжег рот, разодрал горло когтями, но так и надо было. Чем хуже, тем лучше. Хотелось себя наказывать за что-то. За дурацкую эту жизнь, за то, что умер последний человек, который еще помнил меня настоящей, за то, что прогнулась и надела сапоги на шпильках, на которых еле стою, за Игоря, который подошел сзади и сразу укоризненно поцокал языком, увидев сигарету в моих пальцах. Я стиснула зубы, чтобы не наорать на него прямо здесь.

Подошли еще наши — Морозов, еще кто-то из младших, завязались отвлеченные разговоры, как всегда бывает в курилках. Только здесь они были полушепотом, как будто спящие в морге мертвецы могли проснуться от шума.

Нарисовался и Соболев. В этот момент я его ненавидела сильнее всех. Словно он был виноват во всем — и что не сложилось, и что люди умирают, и что чертов этот ноябрь висит над головой, давит рыхлым серым небом, высасывает остатки радости.

Игорь все толокся рядом, приобнимал меня за талию, показывая, что мы тут не просто так, а вместе. Я ежилась, но терпела, только смотрела в асфальт, выпуская из рта горький серый дым.

— Последние два года до выпуска я в кабинете информатики времени проводил больше, чем дома, включая сон, — вещал Игорь. — Это мне потом здорово помогло, когда устроился на первую работу. Все там перед компьютером вежливо приседали, а я с машинами не то что на «ты» был, а на «ты, козел!»

— Ты еще в театре играл, — заметила Наташка. — Наши, помню, все сохли по твоему Хитклиффу. Или скорее мокли.

— Репетиции в основном ночами были, поэтому я так мало дома и бывал. От нашей школы трудно отделаться, если уж попал, то все самые близкие люди будут оттуда.

— Я заметила, — Наташка кивнула на меня. — Вы хорошо вместе смотритесь.

— Вы ведь еще в школе встречались? Я помню! — влез кто-то из девчонок. — Это так романтично — пронести любовь сквозь года и воссоединиться на встрече выпускников! Можно внукам рассказывать.

— Нет, в школе Ритка была в Соболева влюблена, — хохотнула Наташка. — Тут скорее история о прозрении.

Я остолбенела от ее бессовестности. Что это? Зачем?

Илья, который в этот момент отходил на пару шагов, чтобы вполголоса поговорить по телефону, встрепенулся, воткнул в меня пронизывающий взгляд:

— Это правда? Рит?

Я все смотрела на Наташку, которая щурилась сквозь дым и улыбалась.

— Ну ты и… — хотелось припечатать посильнее, но ни одно известное мне матерное слово не было достаточно выразительным.

— Рита? — это снова Соболев.

Я бросила сигарету на асфальт и придавила ее подошвой.

— Да пошли вы все! — выдохнула устало и зло. Отпихнула руку Игоря, который снова лез со своими объятиями: — Отцепись уже от меня! Сколько можно? Гордость у тебя есть?

Вырвалась и быстро пошла куда глаза глядят, увязая каблуками в промерзшей грязи. За пеленой слез не видела, куда меня несет, главное — подальше от них!

Подальше от всего!

Не останавливалась, пока здание морга не скрылось с глаз, хотя уже не раз и не два подвернула ногу, ковыляя на каблуках по рыхлой земле. Вцепилась в ближайшее дерево — не заметила как добрела до больничного сада. Корявые стволы сплетались между собой, раскидывали над головой изломанные ветви, заслоняя серое небо сеткой неровных росчерков, под ногами гнил ковер из мелких, едва больше дички, красных яблок.

— Рита?..

Ну кто еще мог быть настолько упрямым и бестактным? Никак не оставить меня в покое?

Я обернулась к Соболеву и едва не упала — он оказался слишком близко, отступать было некуда.

— Это правда? То, что она сказала? Ты была влюблена в меня в школе?

Он пытался поймать мой взгляд, но я отворачивалась и кусала губы. Я снова не могла смотреть на него, стыд жаркой волной заливал изнутри. Будто мы опять в школе, и я не могу, не могу, не могу поднять глаза, не могу физически, это просто невозможно!

— Рита? — требовательный голос, требовательные пальцы, обхватывающие мои запястья, тянущие к себе.

Он слишком близко, и это невыносимо.

— Да правда, правда! — выкрикнула я ему в лицо, выдергивая руки из захвата.

Но ничего не получилось, он только перехватил меня за талию и прижал к себе, не давая вырваться и сбежать.

— Дурочка моя любимая, — проговорил прямо на ухо, заставляя задрожать от этой горячей, страшной, невероятно желанной близости. Слезы текли, уже не останавливаясь, спасая меня от необходимости все-таки встретиться с ним взглядом, когда он поднял пальцами мой подбородок и посмотрел в лицо. — Как же я по тебе соскучился.

— Соболев, ты такой ммммм… — мой рот был бесцеремонно закрыт наглым поцелуем, укравшим дыхание — и решимость немедленно это все прекратить.

— Я знаю, — шепнул он, отрываясь от моих губ на несколько слишком долгих мгновений.



**********

Кора яблони царапала мои ладони — я отступала, держалась, не хотела его обнимать. Но прервать поцелуй не могла. Мне было страшно представить, что после этого придется разговаривать, снова выяснять, что у нас не так, почему мы никак не можем быть вместе. Придется возвращаться к остальным, в душный этот храм, ехать на кладбище — с кем, с Игорем? Что-то ему говорить, что-то говорить всем остальным. Возвращаться в свою жизнь — правильную, но холодную. Пока я целуюсь с Соболевым, пока дышу его запахом, пока меня поддерживает его рука и гладят по лицу нежные пальцы — можно не думать. Быть здесь и сейчас, пить эти мгновения, окутывающие меня звонкой майской радостью, отсчитывать последние секунды до возвращения в реальность.

— Почему ты мне не рассказала? — Илья отстранился от меня, но не выпустил из объятий, остался стоять, касаясь щекой щеки, шепча пересохшими губами.

— Что бы это изменило? Кроме того, что ты был бы уверен, что я никуда не денусь с самого начала.

— Конечно, не денешься. Теперь я тебя никуда и не отпущу, даже не думай.

Мы целовались как сумасшедшие.

Как будто завтра не наступит.

Как будто это в последний раз — и в то же время навсегда.

Навеки останемся в этом ноябрьском яблоневом саду только вдвоем, не размыкая губ. Мне кажется, я дрожала — или он тоже дрожал под моими пальцами, касающимися светлых прядей, ладонями, обнимающими его лицо.

Возвращаться не хотелось до слез. До истерики. Каждый раз, как Илья отрывался от моих губ, оставляя на них только осенний ветер, мне хотелось кричать.

Умолять сдержать свое слово и не отпускать меня никогда.

Пусть хотя бы раз в жизни случится чудо — и все те глупости, что влюбленные лепечут друг другу в сладком розовом сне, окажутся реальностью. Пусть луна упадет в ладони, любовь длится вечно, объятия не разомкнутся, и он не отпустит. Я согласна навсегда остаться здесь.

— Мы бы еще на кладбище целоваться начали, — пробормотал Илья, выдыхая и вжимая меня в корявый ствол. Хана платью. Да и к черту, я больше пока никого хоронить не собираюсь.

Он прав, конечно. Странно, что Игорь еще не отправился меня разыскивать. Обиделся, что ли, наконец?

— Пойдем, — Илья потянул меня за руку, но не обратно ко всем, а в противоположную сторону.

— Куда? — удивилась я.

— Я машину оставил у другого входа, подальше, идем, идем…

— А… похороны? — я замерла, не смея поверить.

— Мы с ним уже попрощались. Или… — он замер. — Хочешь вернуться? Скандал, конечно, будет дикий…

Кажется, в его голосе прозвучало предвкушение.

— Почему?

— Потому что я тебя не отдам никому. А твой… этот, вряд ли смирится.

Я не знала. Игорь не из тех, кто бросается в драку, чтобы выяснить, у кого тестостерон лучше вырабатывается. Но сбежать вот так, а потом появиться вдвоем с распухшими от поцелуев на ветру губами — это провокация, которую вряд ли спокойно стерпит даже самый уравновешенный человек. А Наташка, уверена, еще и масла в огонь подольет.

Нет, не таких похорон я бы желала своему любимому учителю. Пусть уйдет спокойно, он это заслужил.

А я… и правда уже попрощалась. Не сейчас. В мае. Когда он был жив, помнил и верил в меня.

Мы выбрались из грязи на тропинку, ведущую к боковой калитке в ограде больницы. Машина Ильи действительно стояла неподалеку, даже странно, что я ее не заметила, когда мы подъезжали, и увидела его только в храме.

— Замерзла? — спросил Соболев, открывая мне дверцу.

— Нет, — честно ответила я.

С удовольствием осталась бы там несмотря на промозглый ветер и совершенно не греющее траурное платье.

— Да где же нет, у тебя руки ледяные! — возмутился он, выкручивая отопление на максимум и отогревая мои пальцы дыханием. Не выдержал, сорвался, начал их целовать. А я лишь смотрела на его склоненную передо мной светлую голову и умирала от счастья.

Расходящееся по машине тепло окутывало меня уютным облаком, расслабляло и успокаивало. Я всхлипнула раз или два, но плакать больше не хотелось. Рядом был мужчина, которого хотелось касаться — его горячая кожа под черной рубашкой, твердый живот, напрягающийся от прикосновений моих пальцев, его резкое дыхание, прервавшееся, когда я прильнула к нему всем телом, стиснула пальцы на плечах.

— Ой!

Краем глаза я заметила, что из ворот больницы сначала выплыл пузатый автобус-катафалк, а за ним потянулись унылой змеей остальные автомобили, все траурно-черные, серые, или, на худой конец — заляпанные грязью, словно специально готовились не сверкать яркими красными или желтыми боками на похоронах.

— Что?

— Прячься! — я пригнулась, узнав лупоглазую серебристую морду машины Игоря. Потянула Илью за собой, заставив почти лечь, скрывшись из глаз водителей. Нас запросто могли заметить и узнать, я только надеялась, что никто не стал смотреть по сторонам.

Согнувшийся в три погибели Илья тихонько ржал, пытаясь поймать меня, привлечь к себе и снова поцеловать. Я отбивалась, как могла, но в таких суровых условиях это было нелегко.

Он чмокнул меня в нос, поймал губами кончик уха, прикусил шею и тут же лизнул место укуса, заставляя мурашки разбежаться по всему телу, и уже не от холода. Я замерла, глядя ему в глаза. Что-то надо было сказать. Что-нибудь важное. Что-нибудь… настоящее. Но я отвела взгляд. Не сейчас.

Высунула нос:

— Уехали? — ни одной машины не было видно.

— Теперь тебя никто не спасет, — заявил Илья. — Ты вся в моей власти.

— Ты такой идиот… — покачала я головой.

— Я — счастливый идиот, — заявил он, отодвигая свое сиденье как можно дальше и затаскивая меня к себе на колени. Узкое платье трещало по швам, но его все равно было не спасти. Прижаться к его груди, обвить руками шею, качнуться, чувствуя его напряженное тело подо мной — это было важнее, нужнее.

Дыхания уже не хватало, крепких объятий не хватало, было мало обнаженной кожи в вырезе платья и вороте расстегнутой рубашки. Его руки пробирались под платье, оно все выше ползло по бедрам, мои пальцы судорожно расстегивали пуговицы его рубашки. В машине вдруг стало невыносимо жарко, дыхание обжигало, касания оставляли следы на голой коже, поцелуи были нужнее воздуха, а вместо слов оставались стоны.

— Ч-ч-черт… — выдохнул Илья, вдруг очнувшись. Буквально за несколько секунд до того, как происходящее стало тянуть на нарушение общественного порядка. — Погоди… Не здесь.

— Нет… — я прикусила его губу, досадуя на то, что пришлось прерваться, и на то, как сама же и увлеклась. Сползла с его коленей обратно на свое сиденье, одернула ползущее по швам платье, взглянула в зеркало заднего вида — растрепанные волосы, опухшие губы, засос на шее и горящие глаза. Сходила на похороны, называется.

Соболев выдохнул, застегивая рубашку, но стаскивая с шеи безнадежно помятый галстук.

— Ко мне нельзя, там… — он взъерошил волосы, завел машину и оглянулся по сторонам.

— Матвей, да? — тихо спросила я. Теперь было понятно, почему он ни разу не привозил меня к себе. Наверняка там были все приметы жилья, в котором есть ребенок — зубная паста с трансформерами, наклейки на всех поверхностях, детская комната, в конце концов.

— Да.

Он сжал зубы и постучался лбом о руль.

— Ты ведь… говорил с ним тогда? — я дождалась короткого кивка. — И не перезвонил?

— Ты сказала звонить, если в ответе будет что-нибудь цензурное, — проворчал он.

— Понятно… — протянула я.

— Да, — он не смотрел на меня.

— Ко мне тоже… нельзя.

Я пообещала себе больше не впускать никого в свой дом, пока не смогу доверять на сто процентов и не собиралась от этого отказываться.

Илья покосился на меня, но ничего не сказал. Может быть, подумал, что Игорь живет со мной. Все равно. Отчитываться и объясняться желания не было.

— Что ж… — Соболев включил навигатор, что-то поискал на карте и уверенно вырулил на улицу. — Пусть так.

Через два квартала он остановился у здания с яркой безвкусной вывеской: «Лав-отель «Французский поцелуй». Никак не отпустит нас неслучившийся Париж…

— Это же отель для тайных любовников? — я нервно дернула ремень безопасности, не зная, отстегивать и бросаться Соболеву на шею или возмутиться, за кого меня принимают и потребовать везти домой.

— Ну, а мы кто? — с грустной улыбкой спросил он.



***********

Илья посмотрел на мои пальцы, замершие на замке ремня:

— Нет? Рита? — он уперся лбом в оплетку руля. — Значит, нет…

Выдохнул, снова завел машину, и вот в этот момент я испугалась.

— Куда ты?

Если он скажет, что хочет отвезти меня домой, я не знаю, что я сделаю.

Я не хочу туда. Не могу.

Все отвращение к моей жизни, копившееся последние месяцы, разом вскрылось — я готова была вернуться к этому отелю на час, готова выпрыгнуть в одном платье на ходу, только не обратно домой или к Игорю.

— А какие у нас варианты? Я же сказал, что больше не отпущу тебя. Поедем ко мне на работу, поговорим…

Страх был таким сильным, что даже облегчение не растворило его до конца.

Но поговорить, конечно, получилось далеко не сразу.

У служебного входа в развлекательный центр Соболев крепко взял меня за руку и провел по всем коридорам, не останавливаясь. На все оклики по пути он отмахивался: «Потом!» и стискивал мои пальцы сильнее, на мгновение оборачиваясь и встречаясь со мной взглядом.

Захлопнул дверь кабинета прямо перед чьим-то носом, запер ее и привлек меня к себе, обнимая за талию.

— Рита…

Никогда и ни от кого я не слышала свое имя так часто. Лихорадочное, на выдохе, с болью, с нежностью, долгим стоном: «Рита…»

Я подняла к нему лицо и встретила губы губами. Дрожащее в мышцах напряжение таяло — он и правда не собирался меня отпускать. Но и его закаменевшие плечи расслаблялись под моими пальцами, словно он тоже до конца не верил, что мы наконец окажемся вдвоем.

Поговорить?

Нужно поговорить, обязательно.

Вот только обниму его еще раз, последний. Забравшись под расстегнутую наконец рубашку, потрогаю кончиками пальцев подрагивающие мышцы живота. Вдохну его запах — я тоже соскучилась. Так соскучилась…

Словно все пятнадцать лет разлуки разом навалились на меня — а вовсе не три с хвостиком несчастных осенних месяца. Я всхлипнула, загоняя обратно непрошенные слезы.

Как это все было безнадежно тогда, и как я провела наши летние недели так и не расслабившись, стоя на цыпочках в ожидании момента, когда он наконец разоблачит меня и разочаруется навсегда.

— Рита… — новый оттенок имени, сдерживаемая тяга, мучительное ожидание. — Рита.

Выдохнул в шею, провел с силой руками по бедрам, рванул вверх юбку.

— Как же оно снимается…

— Там молния, — подсказала я, смеясь и задыхаясь от какого-то невозможно невесомого и яркого чувства. Но швы платья уже расходились с треском, выпуская меня из элегантной атласной скорлупы, и руки уже подхватывали, чтобы донести до памятного дивана, и как-то я оказалась сверху, глядя в его серые глаза, в которых сейчас билось штормовое море, и кожа ныла от тоски по его коже, и искрила, когда наконец соприкасалась с ним, и плавилась от охватившего нас огня, слепляя нас в единое целое.

Неразделимое.

Можно было пока ни о чем не думать, только ловить искры пронзительного счастья, такого, что возможно испытать, только потеряв что-то навсегда, а потом снова обретя. Можно было целовать, целовать, целовать, ерошить пальцами пшеничные волосы, смотреть в глаза до потери реальности, забываться и кричать, наплевав на всех людей там, за дверью, смеяться, обнимать и не помнить, как получилось, что теперь он нависает сверху, и кажется, что его волосы вновь пронизывает яркое весеннее солнце, хотя откуда ему взяться в конце ноября?

Мы никак не могли остановиться — усталые до истощения, выжатые до предела, вывернутые наизнанку невыносимостью этих чувств. Потому что стоит только прекратить ласкать друг друга, целоваться, вжиматься всем телом — и чудо закончится. Придется вернуться в реальный мир и как-то разбираться с ним.

Но как бы ни старались мы сшить бесконечность в ленту Мебиуса, она все равно истощилась, прибоем выбросила нас на песок и ускользнула, растаяла как морская пена.

Завернувшееся вокруг нас время и пространство лопнуло мыльным пузырем и стало слышно, что мир вокруг живет и дышит: шуршит о чем-то своем компьютер на столе, эхом отдаются шаги в коридоре, рычат заводящиеся машины на улице и всплесками просачиваются отзвуки популярных мелодий. Пока мир нас не замечал, но уже скоро, скоро…

Нежные поглаживания становились все медленнее и кто-то должен был начать.

— И что теперь? Что теперь будет?.. — тихо спросил Илья.

Глухим голосом, надтреснутым, безнадежным. Спрятав последний горячий выдох надежды мне в волосы.

— Ты меня спрашиваешь? — удивилась я.

— А кого… — вновь тяжело вздохнул он.

Я пожала плечами и села, выпутываясь из его рук.

Стало зябко, и я вытащила из-под нас сбившийся плед и укуталась в него по шею. Он все равно пах Ильей, так что ничего толком не изменилось, я все еще была в его объятиях.

Он тоже сел, привлек меня к себе, не позволил отстраниться. Поцеловал в висок, поймал зубами мочку уха и проговорил тихо и горячо:

— Я не могу без тебя. Пробовал, не могу. Ты мне снишься почти каждую ночь.

— Даже когда эта ночь с другими? — усмехнулась я.

— Нет никаких других, — почти удивленно отозвался Илья. — Ты чего?

Я обернулась, чтобы видеть его глаза, его лицо.

— А та девушка, что была с вами первого сентября? С ней я тебе тоже снилась?

— Какая девушка? — Соболев сдвинул брови, нахмурился, словно вспоминая.

— Ой, только не надо вот этого… — я поморщилась. — На линейке. Красивая. Молодая. С распущенными волосами и в платье.

— Аааа! — он хохотнул, сгребая меня в объятья: — Дурочка моя ревнивая. Это школьный психолог Мотьки. Мы обсуждали его перевод в нашу школу на индивидуальных условиях. Чтобы без формы, со свободным посещением и выбором учителей. Она пыталась меня убедить, что детям полезна дисциплина и быть как все.

— Получилось?

— Ага, двадцать раз… — пробормотал он, отодвигая плед и касаясь губами моего плеча. — Что тебя еще волнует, рассказывай сразу. Мне вообще нечего скрывать.

— Больше нечего? — я поймала его губы и чувствительно прикусила нижнюю.

— Ай… Клянусь. Чем хочешь, тем и поклянусь.

************

Я смотрела в его глаза, в которых таяли отблески иллюзорного солнечного света и не решалась спросить о самом главном. О том, что нас разделяло.

Можно было бы задать кучу вопросов про то, что именно ответил Матвей на предложение познакомиться со мной, про Писклю, про ту мимолетную встречу в ресторане, про общение с «тварью» Наташкой и ее концерт. Про многое.

Но главный вопрос я даже сформулировать не могла. И тем более — задать его. В человеческих языках не существовало нужных слов, чтобы передать мой страх, мою боль, мою… любовь. И заботу — и об Илье, и о Матвее, которого я даже не знала. Все, что приходило мне на ум, звучало холодно, обиженно, эгоистично.

И не было тем, что я хотела знать и о чем попросить.

Но когда глаза его окончательно потемнели, Соболев ответил так, будто я все-таки спросила:

— Рита… Рита. Рита, — мое имя звучало как признание в любви. Он обнял мое лицо ладонями и осторожно коснулся губ, будто ставя печать на это признание. — Я бы сделал для тебя все. Вообще все, что угодно. Хочешь — проверь, — он усмехнулся и поцеловал еще раз. — Только не забудь, если ты прикажешь кого-нибудь убить, в следующий раз мы встретимся нескоро.

— Я запомню, — серьезно кивнула я. — Это предложение ведь не ограничено по времени?

— Вообще никак не ограничено. Абсолютно. Сделаю, что скажешь, и не спрошу, зачем, — он поднял ладонь, подтверждая обещание. — Кроме одной-единственной вещи. Я не могу отказаться от Матвея.

— Я не прошу тебя отказываться, — я мотнула головой, сбрасывая его пальцы, играющие с моими волосами. — И никогда не просила. Я говорила только о себе!

Он снова меня рассердил. Окунул с головой в тот солнечный день, внезапно ставший самым черным. Заставил ощутить то бессилие, когда говоришь-говоришь-говоришь, объясняешь, выворачиваешь душу наизнанку, а тебя все равно не слышат.

— Рита…

Я отстранилась от Ильи, оттолкнула его, встала с дивана, кутаясь в плед. Подошла к огромному, от пола до потолка, затемненному окну, утопая босыми ногами в пушистом ковре.

Отсюда открывался вид на площадь перед развлекательным центром. Можно, наверное, часами стоять тут, разглядывая суету внизу, огни, снующие машины, подсвеченный разноцветными огнями фонтан, работающий даже сейчас, в ноябре.

— Перестань делать из меня злобную тварь, хуже мачехи из сказок, — сказала я его отражению в темном стекле. — Те хоть поначалу притворялись добренькими. Тебя послушать, так я сама повесилась на шею, а потом потребовала избавиться от сына. Ты! Ты сам пришел и скрыл его от меня!

Я развернулась и, поддерживая плед на груди, отыскала и подняла с пола свое платье. Оно, увы, было безнадежно испорчено. Даже до такси дойти не сгодится. Ну и что мне делать? Шествовать в пледе мимо всех соболевских сотрудников?

Хотя они, наверняка, и не к такому привыкли.

Илья встал, прошел мимо меня к шкафу и распахнул дверцы. Внутри на плечиках висели рубашки, пара костюмов, стояла обувь — от классических ботинок до сияющих золотых кроссовок. Он покопался на полке и протянул мне стопку одежды: джинсы, футболку и тонкий свитер.

— Попробуй, должно подойти.

— Спасибо… — я заколебалась, но он открыл еще одну дверь, за которой оказалась маленькая ванная. Ну да, если тут ночевать и переодеваться, логично, что пригодится и душ.

И лучше не думать, для чего еще.

Когда я вышла, Соболев тоже был одет. На нас были почти одинаковые светлые вытертые джинсы и футболки с яркими принтами. Только я еще влезла в свитер, который удачно и модно притворился оверсайзом, а Илья остался так, и я моментально залипла на его мускулистые крепкие руки, которые еще недавно были такими нежными, и такими сильными, и такими умелыми…

И так бескомпромиссно обнимали, даря уверенность в том, что все будет хорошо.

Я растерянно стояла посреди кабинета, не зная, что делать. Ехать домой? Снова вот так все закончить — глотком воздуха, вспышкой огня — и разойтись по углам? Раз нет других вариантов, и со времен скандала на лестнице мы так никуда и не продвинулись.

Он подошел, привлек к себе, позволяя уткнуться в горячую твердую грудь под тонкой футболкой.

— Прости меня… — сказал тихо. — За все. Я был неправ.

Его руки гладили меня по голове, по спине, прижимали крепче и ближе. Мне хотелось плакать и хотелось поверить. Снова довериться. Расслабиться. Позволить себе наконец-то его любить, как всегда хотелось.

Но…

— Все так бестолково получилось, — с тоской сказал Илья. — Вся эта история, вся жизнь. Если бы я узнал о твоих чувствах раньше, все могло бы быть иначе…

— Нет, — я потерлась носом о его грудь, обняла за пояс, прижалась щекой. — Неправда. В школе ты бы и не посмотрел на меня.

— Не знаю, честно, — вздохнул он. — Хотел бы соврать. Но в школе я был идиотом, ты права. Велся на то, что ярче. Не слишком-то отличаясь от тех, кого сам не выносил. Нет. Потом… После армии. Как бы оно повернулось, а?

— Я была уже замужем. Что бы ты сделал?

— Отбил бы тебя у мужа… — как-то мечтательно сказал Илья.

— Допустим. Но тогда не стал бы тем, кем стал.

— Кто знает? — пожал он плечами. — Ты бы верила в меня.

— Был бы нищим музыкантом, я бы тебя пилила, а ты обвинял меня, что я не дала раскрыться твоему таланту.

— Хм…

— А потом Варя все равно умерла бы, а я узнала про твоего ребенка. Ребенка той, к кому всегда ревновала.

— Уй…

Его лицо перекосилось, как от зубной боли. Я фыркнула. Да уж. Мечтайте аккуратнее.

— Именно! — я вдавила палец ему в грудь. — Так что — плохая идея.

— А сейчас — лучше?

— Сейчас… Нет. Может, попозже?

— Если бы мы встретились еще позже, я мог опять опоздать. Да, Матвей стал бы самостоятельным парнем, которому все равно, с кем я встречаюсь. Но ты наверняка уже нашла бы себе кого-нибудь. Такое сокровище нужно не только мне. Только мне — больше всех.

— Чего это тебе — больше? — я легонько ткнула его кулаком в грудь. — Что за эгоизм? Может быть, я еще кому-нибудь пригожусь?

Соболев запрокинул голову, смеясь — но как-то невесело.

Он стиснул меня так сильно, что хрустнули кости, уткнулся лицом в волосы, втягивая носом воздух и вдруг подхватил меня на руки. Сделал несколько шагов к своему столу и сел в кресло — а меня устроил на коленях, как маленькую.

— Рит… — он захлопнул крышку ноутбука, стоявшего перед ним, рассеянно провел по ней пальцами. Переставил с места на место тяжелый квадратный стакан. Зачем-то поставил в него карандаш. Вздохнул: — Ты не понимаешь, наверное, что — ЧТО! — ты сделала для меня этой школьной влюбленностью.

— Что? — спросила я с замиранием сердца.

Все еще не привыкла к тому, что он знает об этом. Было неловко и стыдно. Вот дура-то — бегать годами за тем, кто влюблен в другую! И неважно, что не бегала. Это ему можно быть упорным и настойчивым, а девушка, которой не ответили взаимностью, должна гордо развернуться и забыть о том, кто ее не оценил.

— Мне тридцать четыре, Рит, — Илья вымученно улыбнулся. Он аккуратно поставил стакан на керамическую пепельницу. Переставил всю конструкцию на пухлый ежедневник в кожаной обложке. Она зашаталась, но он, кажется, не уделял своим действиям и одного процента внимания. — И меня никто никогда не любил. Понимаешь? У всех были романы в юности: вся эта милота, когда вы часами висите на телефоне, ходите за ручку, целуетесь в подъезде и никак не можете отлипнуть друг от друга. А я свой шанс истратил и другого больше не случилось.

Пепельница скользнула по гладкой обложке, стакан опасно накренился, но устоял.

— Никогда? — неверяще переспросила я. — Но потом, когда ты вернулся?

— Потом была обычная жизнь музыканта — фанатки, боевые подруги, бравирование тем, что никакая женщина не сможет меня захомутать, — Илья снова выровнял пепельницу, поставил в стакан второй карандаш, наконец добившись баланса. — Одноразовые встречи, девочки только для постели. А любви — нет, не было.

— Не может быть. В тебя наверняка влюблялись! Ты же… такой… — я не могла поверить. — Может, никто не признавался?

— Светлая моя… Какая же ты светлая и настоящая, — он провел губами по моей шее. — Конечно, признавались. Это обязательный этап отношений. Свидания, секс, «я тебя люблю» и «давай поженимся». К реальным чувствам оно отношения не имеет.

— Ты ведь признался мне… поэтому? — внутри что-то захолодело от страха.

Импровизированная пирамидка на столе снова начала сползать на бок, стакан вот-вот должен был грохнуться. Но Илья уже отвлекся от строительства и некому было поправить ситуацию.

— Нет, но я ведь думал, что ты — да. Наверное, даже не поверил, когда ты сказала, что тоже любишь.

— Не «тоже»! — возразила я.

— Это было красиво, но… блин! — он взлохматил волосы. — Я же не знал! Я знал, что сам мечтал о тебе много лет, а когда получил реальную и живую, понял, что ты еще лучше, чем мое юношеское представление о тебе. Но для тебя — как я мог подумать, что я для тебя нечто большее, чем случайный роман с одноклассником?

— Ну спасибо… — я не выдержала и сняла стакан с пепельницы, отставила в сторону. Стекло громко стукнулось о деревянную столешницу.

Илья вздрогнул, посмотрел на стол, перевел взгляд на меня, нахмурился:

— Пойми, я сомневался не в тебе. Я сомневался, что меня вообще можно любить. Поэтому, когда ты сказала, что нет, больше не любишь, мне, конечно, стало больно, но не сильно. Я даже испытал какое-то горькое облегчение. Знаешь — «я так и знал». Что-то вроде того.

— Прости… — настало время и мне сказать эти слова.

Я прижалась к нему, уткнулась лицом в шею, чтобы не видеть его взгляд, не понимать, как подействовали мои злые слова на него.

— Мне не за что тебя прощать, Рит… — он нашел мои губы и поцеловал горько-сладко-солено, словно не только я тайком плакала во время этого разговора. — Пойми же! Да я твоей Наташке готов каждый день хоть тысячу роз посылать за то, что сболтнула! Когда я думал, что ни для кого я не особенный, не первый, не главный, была ты. Своей любовью ты отменила все мое отчаяние отсюда и на пятнадцать лет назад.

Я сморгнула слезы. Я его понимала. Я чувствовала то же самое, когда видела его с цветами и шоколадками для Вари. Но у меня еще была надежда на будущее, на то, что во взрослой жизни появится кто-нибудь, кто меня полюбит.

И — появился. Да, в итоге мой муж меня предал, но весь наш брак он никогда-никогда не давал забыть, что ценит меня.

А Илья, выходит, прошел с этой пустотой всю жизнь.

Мальчик, которого никто не любил…

Я гладила его по волосам, целовала в лоб и не знала, не знала, не знала, как передать всю ту любовь, которой у меня было так много в мои четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, которой было так много, что я ей захлебывалась.

— Ты мой свет, Рит. Единственный свет. Не считая Мотьки. Наверное, с ним я чуть ли не в первые почувствовал, что кому-то по-настоящему нужен. Но это другое… Если я нужен тебе, если я еще не все испортил, пожалуйста, будь со мной. Прошу тебя.

— Я… — не знала что сказать. Смотрела в блестящие от влаги серые глаза, такие любимые. Теперь — по-настоящему. Теперь я точно не могла никуда от него деться. Моя любовь наконец-то была ему необходима, и это привязывало меня к нему крепко-накрепко, сильнее всех других причин. — Но…

Он прижал меня к себе, словно думая, что если мы соединимся, вплавимся друг в друга, обнимемся покрепче — все, что нас может разлучить, бессильно отступит.

— Прости. Я не знаю, что делать. И тебе никак, и мне… Мотька выразился прямо и недвусмысленно, а я не могу им рисковать. И не хочу делать выбор между вами, это… чересчур, — он снова прижал меня к себе с такой силой, будто кто-то уже пришел отнимать. — Самое время умолять о чуде. Ты веришь в бога? Потому что самим нам не справиться…

Вот так идешь на встречу одноклассников закрывать гештальты, а через полгода сидишь в кабинете генерального директора самого крупного в городе концертного зала и рыдаешь на груди у любви всей своей жизни. Кто ж знал, чем все кончится.



— Давай не будем ничего пока решать, — попросила я сиплым от слез голосом. — Я не могу. Пусть все идет как идет.