3-я попытка

Они так и продолжились — эти странные встречи у Соболева в кабинете. Украденные поцелуи, тайные свидания, лихорадочная, быстрая, жаркая любовь, пока за дверью ждут люди, которым что-то срочно от него нужно. Им всегда было что-то нужно: пришел декабрь — самая страда для развлекательной индустрии. Странно, что у нас оставались хотя бы эти минуты. Поначалу мы еще обсуждали идею снять квартиру или встречаться в гостиницах поприличнее «Французского поцелуя», но быстро стало понятно, что при наших катастрофически не совпадающих графиках — или так, или никак.

У меня была хорошая, надежная работа, как у всякой добропорядочной женщины: с десяти до семи, с понедельника по пятницу. Именно это время у Соболева было относительно свободным. Мое же свободное время начиналось тогда, когда у него заканчивалось. Логично — ведь для таких добропорядочных женщи и мужчин он и трудился.

— Зачем ты выбрала такую ужасную работу? — жаловался он, задерживаясь на последние пять минут и сотню поцелуев перед тем как расстаться. — Почему ты больше не делаешь украшения?

— Перегорела… — пожимала я плечами. Рабочий стол так и остался неразобранным — я даже прикасаться не хотела к своим последним чудовищным экспериментам.

— Могла бы пойти в стриптизерши! Отличная фактура, — Соболев вел кончиками пальцев по моей ноге от бедра до ступни, а потом повторял маршрут, легко касаясь кожи губами. — Я бы тебя взял к нам.

— О, приятно знать, что у меня всегда есть запасной вариант, — смеялась я, переворачивая его на спину и нависая сверху. Кончики моих волос щекотали его грудь, а он смотрел мне в глаза серьезно и нежно.

С Игорем пришлось, конечно, поговорить. Не помню, когда мне последний раз было так стыдно — за бессмысленный лепет по телефону, за неловкое молчание за кофе, за горько-кислую банальную фразу: «Дело не в тебе, дело во мне», которая всегда лжива, и все это знают.

А потом было стыдно за него. За его: «Повзрослеешь — поймешь. Вернешься ко мне с разбитым сердцем, и я тебя всегда приму».

Хотелось заключить договор с каким-нибудь специальным агентством, которое пристрелит меня, если я действительно попробую так сделать.

Я катастрофически не высыпалась — Илья освобождался глубоко за полночь, и это было наше редкое спокойное время, когда можно было поговорить, поужинать в тишине, просто посидеть, обнявшись и не вздрагивать от того, что посреди поцелуя вдруг раздается звонок или стук в дверь. Но чем дальше, тем реже выпадали и эти часы, и зачастую я засыпала на том самом диване, свернувшись калачиком, и так и не дождавшись, когда Илья вернется или закончит переговоры по «скайпу».

Иногда он давал мне выспаться, и я ехала на работу прямо от него. А он — домой, забрать Матвея, отвезти его в школу, поспать несколько часов и снова за мной. Сына он отвозил в школу только сам, в любом состоянии. Даже если не спал толком уже неделю — тогда брал водителя, но всегда лично.

— Мы так договорились, — объяснил он как-то раз. — Все наши отношения держатся на таких договорах, это был единственный способ начать доверять друг другу.

Иногда я мельком видела их вместе: когда ждала Соболева у подъезда. Он довозил Матвея до школьной калитки, выходил вместе с ним, ерошил на прощание волосы и смотрел, пока за ним не захлопывалась школьная дверь. Я никогда не подходила — он садился обратно в машину и подъезжал уже к моему дому.

Наверное, у нас тоже был негласный договор. Разделенная пополам жизнь — одна половина Ильи принадлежала мне, другая — его сыну, а что осталось, забирала работа.

Все реже он садился за руль сам, потому что стал засыпать в самых неожиданных местах и в самые ответственные моменты. Впрочем, как и я.

После того, как мы, встретившись наконец после безумно загруженного дня — и на его работе, и на моей, потому что декабрьские дедлайны никто не отменял, — жадно набросились друг на друга, не потрудившсь даже толком раздеться, а очнулись только под утро, полураздетые и в обнимку на диване, стало ясно, что с этим надо что-то делать.

— А у нас вообще вчера что-то было? — осторожно спросила я напрасно пытаясь разгладить руками юбку.

Отсутствие колготок как бы намекало, но это неточно.

— Последнее, что я помню — твою просьбу быть пожестче, — Соболев вышел из ванной с зубной щеткой во рту.

— И как? Ты был?

— Судя по отпечатку моей пряжки у тебя на щеке — спать на мне было очень жестко, — он провел пальцами по моему лицу, на мгновение прижал к себе со всей силы… Но тут ноутбук запиликал сигналом видеовызова.

Я закатила глаза:

— Так жить нельзя!

— Согласен, — Илья выплюнул в раковину зубную пасту, подошел ко мне и отобрал расческу, которой я драла волосы с такой ненавистью, будто это они были во всем виноваты.

Подхватил пряди пальцами и провел щеткой нежно и аккуратно, потихоньку распутывая упрямые завитки. Вызов он игнорировал.

— Давай разойдемся! — предложила я. Пальцы замерли. Я поспешила уточнить: — Ненадолго. На недельку хотя бы, выспаться!

Тяжелый вздох… и снова нежные касания, пальцы осторожно разделяют пряди.

— Прости, что все так, — Илья коснулся жарким дыханием моих волос, зарылся в них лицом, обнял за плечи. — Давай, конечно. Если хочешь.

— Ты же сам едва живой! — я повернулась к нему. Он и правда выглядел немного как зомби. Круги под глазами, серая кожа, проявившиеся от усталости морщины на лбу. — Устал до смерти.

— С тобой я отдыхаю, — он привлек меня к себе. — Но тебе и правда нужно больше спать.

* * *

На работе я просматривала свежие материалы, подбирая к ним рекламные модули и вдруг наткнулась на статью: «Потерянные звезды — мастера, которые ярко вспыхнули, но быстро исчезли с горизонта».

Там было мое имя. Среди учеников ведущих ювелирных брендов, которые принесли только одну коллекцию и больше ничего оригинального выдать не смогли, среди по-настоящему ярких работ самоучек, среди авторов отмеченных наградами работ, так и не добравшихся до массового производства — там была я. Под своим дурацким псевдонимом, который выбрала, потому что все нормальные имена на моей первой ярмарке были заняты.

На работе его не знали. Им хватало того, что я разбираюсь в теме, а откуда мои познания — было неинтересно. И вот, оказывается, кто-то из коллег написал обо мне с невероятной теплотой: «Свежие идеи и образы, которые отзываются узнаванием у каждой женщины, которая ходила в школу, была влюблена или мечтала о каникулах в Провансе — то есть, у всех. Как жаль, что мы вряд ли когда-нибудь узнаем, что случилось с восходящей звездой ювелирного мира».

Я и сама, оказывается, забыла, как здорово у меня получалось. Иллюстрации в статье были не мои — кто-то сфотографировал серьги из моей первой коллекции, про сирень и школу, на совсем юной девочке-выпускнице, а браслет из «Первой ночи» — на женской руке, которую накрывает уверенная и сильная мужская.

У меня защемило сердце от воспоминаний — я собирала этот браслет после такой же почти бессонной недели, какой была эта. Но энергия во мне пузырилась как шампанское, сон казался излишеством. Тогда было лето и совершенно невероятное счастье, выплескивающееся через край. Ведь и правда — почему бы не вернуться к украшениям? Хотя бы в свободное время?

Пока Илья решает свои важные вопросы, я могла бы возиться со своими бусинами.

Но дома я снова так и не смогла подойти к рабочему столу, уже покрывшемуся пылью. От него фонило болью и отчаянием.

Что ж, возможно, эта звезда действительно закатилась раньше, чем добралась до зенита.

Остаток вечера я слонялась по квартире неприкаянным привидением, от тоски перестирала все занавески и покрывала, вылизала кухню до состояния операционной, разобрала шкафы и вытащила на помойку пять мешков хлама, но даже упахавшись до предела, так и не смогла уснуть. Лежала с закрытыми глазами, но вместо снов перед глазами мелькали воспоминания. Квартира была слишком тихой, и в этой тишине отчетливо тикали часы у соседей, что-то подозрительно шуршало и слышались шаги, от которых останавливалось дыхание, хотя я была уверена, что это соседи сверху.

Не к месту вспоминался и мой кошмар под снотворными — я дергалась, то и дело проверяя, могу ли пошевелить рукой, резко оборачивалась, надеясь захватить врасплох тени, складывающиеся в силуэты в черноте дверного проема.

В общем, оказалось, что не так уж я и хочу спать, как мне думалось.

За эту ночь я соскучилась по Илье сильнее, чем за всю осень нашего расставания.

Так сильно, что, рискуя замерзнуть и опоздать, по пути на остановку задержалась у ограды школы и ждала, пока не показалась вдали знакомая машина.

Илья, как обычно, вышел проводить Матвея. Обнял его на прощание — и тот даже не отстранился. В мои тринадцать я так сильно стеснялась родителей, что скорее осталась бы сиротой, чем позволила лезть ко мне с телячьими нежностями на глазах у всех. Но, кажется, Матвею было с чем сравнивать, и он свой выбор сделал.

Он был без куртки и в ярком свитере — похоже, школе так и не удалось упаковать его в форму. Илья стоял и смотрел, как он идет к зданию школы и отвернулся только когда тяжелая дверь захлопнулась за сыном. И следующий его взгляд был — в сторону моего дома. Я стояла с другой стороны, но заметила, как он дернулся туда, но качнулся назад, развернулся и сел обратно в машину. И тут же мне на телефон пришло сообщение — всего одно маленькое бьющееся сердечко. Но глаза у меня были на мокром месте всю дорогу до работы.

После работы я ехала домой и сражалась с собой как могла — вспоминала усталый вид Ильи — то, как он вырубался прямо в машине, пока я выскакивала на пятнадцать минут за кофе на вынос и с трудом просыпался, когда я возвращалась. Раз у меня не получается отдохнуть, пусть хотя бы он выспится хоть немного. Но когда я была уже у своего подъезда, мне пришло еще одно сообщение.

И на этот раз одинокое сердечко в нем было разбитым.

Не выдержав, я нажала вызов, но прежде чем успела пожаловаться на то, как сильно скучаю, услышала:

— Я без тебя схожу с ума, Рит.

— Я сегодня не спала… — всхлипнула в трубку.

— Я тоже. Так и работал до утра. По-моему, фигня какая-то выходит, а?

— Полная, — согласилась я. — Приедешь за мной?

Он прошипел в сторону что-то не очень ласковое.

Я насторожилась:

— Что такое?

— Да блин… — в голосе звенела досада. — У нас сегодня цирк и шоу уродов! Приехала налоговая, все компы изъяли, кабинеты опечатали. В моем сидят, отчеты перечитывают, остальной офис стоит на ушах… Вовремя мы с тобой решили испытать силу воли.

— Не получится?

— Сегодня нет, Рит. Давай ты попробуешь пока все-таки выспаться, а? — жалобно предложил он. — И за меня тоже.

— А завтра?

— Посмотрим, надеюсь, все уже закончится, — тяжело вздохнул Илья. — Я тебя очень люблю. И очень скучаю.

— Я тоже тебя люблю… Ой, то есть, не тоже, просто люблю… — я вышла из лифта и в шоке застыла на месте. — Твою ж налево!..

— Что случилось?! — тут же отреагировал Соболев.

— Тебе цензурную версию?.. — уточнила я, разглядывая распахнутую дверь своей квартиры.

С лестницы было видно, что внутри все перевернуто вверх дном.

* * *

Полиция приехала быстро, я даже не ожидала.

Металась по лестницам вверх-вниз, не решаясь оставить вскрытую квартиру без надзора, но и заходить внутрь было страшно. Оттуда веяло холодом и запустением, словно она уже годами стояла вот так, нараспашку, и там успели завестись дикие звери и привидения.

— Что пропало? — тут же спросили у меня полицейские. Приехало сразу пять человек и одна собака с не очень дружелюбной мордой. Впрочем, она махала хвостом, так что, возможно, я на нее зря наговариваю.

— Не знаю… я не заходила еще… — промямлила я, напуганная такой толпой.

— Ну что ж вы! Идите, смотрите! Идите, идите!

И мне пришлось ступить внутрь.

Ощущение было, словно я приехала в разбомбленный много лет назад родной город. Перевернуто было все: вытащены вещи из шкафов, зачем-то разорваны книги, разбросаны документы и на них — отпечатки грязных ботинок. В спальне были вспороты подушки и матрас, вывалено нижнее белье из комода. Распахнуты окна, поэтому было ужасно холодно.

Я закрыла их первым делом, но скоро от набившихся в квартиру людей стало душно, и пришлось открыть обратно.

У меня не было особых сбережений или ценностей. Деньги на картах — да и все. Пропал, похоже, только мой ноутбук и старый фотоаппарат. Больше испортили, чем украли.

Украшения остались на месте, рабочий стол так и стоял нетронутым, как будто мои жуткие поделки отпугнули даже воров. Я сказала об этом полицейскому, который устроился у меня на кухне, не снимая куртки и шапки. Он только отмахнулся:

— Вы бы еще зубы золотые вспомнили. Где они ваши побрякушки продавать будут? Там хоть грамм золота есть?

— Вряд ли… — покачала я головой.

— Ну вот. Расскажите лучше, какой у вас образ жизни? Гости часто? Уходите-приходите в одно и то же время?

— Да я в последнее время дома особо не бываю…

— Даже не ночуете? — удивленно переспросил он.

— Ну, может, пару раз в неделю, а так только переодеться заезжаю.

Полицейский переглянулся с девушкой, которая покрывала все горизонтальные поверхности в доме легким черным порошком.

— Ну, дамочка, все с вами ясно, — подытожил он, как будто ему и правда было что-то ясно. — С гостями-то что? Мужчины к вам ходят?

— Нет…

Они снова переглянулись.

Мне стало неуютно. Они на что вообще намекают? Я вру? Сама себя ограбила? Мои многочисленные любовники вломились? К чему вот это все?

Соболев примчался одновременно мастером по замене замков. Тот глянул на мою дверь, разочарованно присвистнул и пошел на кухню здороваться с полицейскими. Они пожали друг другу руки как старые знакомые и сразу начали обсуждать подробности взлома.

Илья прижал меня к себе — я уткнулась в широкую грудь, чувствуя, как под его нежными касаниями расслабляются плечи и уходит холодная тьма, поселившаяся в сердце вчера ночью. Я была даже благодарна неведомым ворам за то, что мы увиделись раньше, чем через пару дней, когда бы он решил свои проблемы.

— А как же… налоговая и твои дела? — спросила я, не отлипая, потираясь о его рубашку лбом как кошка.

— Ничего с ними не случится, заместитель справится, — он поцеловал меня в волосы. — Это регулярное развлечение, они просто перед новым годом хотят бабла срубить. Ты важнее.

Объяснение было разумным, но мне все равно стало теплее и спокойнее от того, что он рядом. Тем более, что при нем полиция стала вести себя несколько более уважительно. «Дамочкой» больше не называли, когда брали отпечатки пальцев сказали «пожалуйста» и даже посоветовали, чем после этого отмывать краску с рук.

— Это шпана, скорее всего, — сообщил мастер, который снял с двери раскуроченные замки и поставил новые — мудреные, со сложными ключами. — Такую дверь вскрыть — как два пальца, в интернете есть инструкции даже. Учат молодежь черт знает чему…

— Скорее всего, — кивнул полицейский, собирая кипы бумаг, которые он успел разложить у меня на кухне. — Прошлись по квартирам, присмотрели простой замок, да приметили, что вас долго не бывает.

— И что… теперь? Вы их найдете? — спросила я.

На этот раз полицейский переглянулся с мастером.

— Мы постараемся, — мягко сказал он, покосившись на Соболева. — Но сами понимаете…

И они ушли, оставив мне разгром, черновики протоколов, покрытые черной пылью подоконники и душный запах дешевого одеколона.

Я растерянно смотрела по сторонам — моя уютная квартира, мое гнездо, мой дом с рождения, теперь казалось враждебным и чужим местом. Словно незваные гости осквернили ее, лишили того самого ощущения уюта, что делает дом — домом.

Немыслимо было не то что лечь в развороченную постель, но даже раздеться, чтобы сходить в душ. Словно взломщики все еще оставались здесь или могли вернуться — хотя мне показали новые замки и рассказали, насколько они надежнее старых.

Раскиданное по полу белье придется, видимо, сжечь.

Хотелось бы избавиться вообще от всего, вплоть до мебели, и заодно сделать ремонт, чтобы не осталось ни единого напоминания о чужих прикосновениях к моим вещам, о которых так явно напоминал черный порошок, проявляющий отпечатки пальцев.

Но, боюсь, это было мне не по карману.

— Спасибо, что приехал, правда… — я заперла дверь, поднялась на цыпочки и посмотрела в глазок. Там полицейский с мастером закурили прямо на лестнице и пошли вниз, не дожидаясь лифта.

— Хорошего же ты мнения обо мне, — усмехнулся Илья, заглядывая в спальню и с досадой цокая языком. — Какие могли быть варианты?

Я стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи. До дрожи не хотелось прикасаться ни к чему в оскверненной квартире. Куда теперь? К маме? У Соболева налоговая…

— Не знаю. Позвонил мастеру и все. Например.

— Рит… — Илья плотно закрыл дверь в спальню и подошел ко мне. — Когда Матвей сломал ногу, я позвонил врачу и все? Или поехал к нему?

— Ну, Матвей твой сын.

— А ты моя жизнь, — он сел на кухонную табуретку и привлек меня к себе, усаживая на колени.

Я дернула плечом, не соглашаясь с таким пафосным объяснением.

— Неужели ты думаешь, ты дорога мне меньше? — он наклонил голову, ловя мой взгляд. — Ну ты чего? Правда, что ли, Рит?

— Ты же прячешь меня от него. Как любовницу от жены.

— Я вас обоих друг от друга прячу, — печально сказал Илья. — Если помнишь, я больше всего хотел, чтобы мы все были вместе. Но вы оба этого не хотите. Тебе больно, ему страшно. Что мне еще делать?

— Я… на вас смотрела. У школы, — призналась я тихо. — Вы так похожи. И, наверное, я…

Илья медленно отстранил меня, держа за плечи. Поймал мой взгляд и смотрел в глаза несколько секунд — пытливо, очень серьезно, не отрываясь.

— Рита?.. — спросил он странным тоном. — Ты серьезно?

— Что? — не поняла я. — Ну… Да. Знаешь, когда это не просто отвлеченный ребенок, а вполне конкретный, который никак не может быть… — я сглотнула. — Моим… Это как-то иначе ощущается. Ну и твой слишком светленький, у меня бы такой не получился.

Я слабо улыбнулась, пытаясь как-то сгладить дурацкую шутку.

Соболев медленно выдохнул, прикрывая глаза, а потом ссадил меня с коленей, встал и быстро прошелся по дому: закрыл окна, выключил везде свет, подхватил с полки новые ключи и крепко взял меня за руку:

— Поехали.

— Куда?.. — растерялась я.

— Ко мне домой. Здесь я тебя не оставлю.

— Там же… — я еле успела схватить свою сумку. — Ты же говорил… Но… Но Матвей!

— Ты только что сказала, что не против с ним познакомиться? — Илья захлопнул за мной дверцу машины, обошел ее и сел за руль. — Будем знакомиться.

— Но он против! Ты сам говорил! — у меня дрожали пальцы.

И вообще внутри зарождалась нервная дрожь — верная предвестница серьезных перемен.

— Пока вы оба не хотели друг друга видеть, я не мог ничего поделать, — пояснил Илья. На его губах расползалась подозрительно счастливая улыбка. — Но если ты согласна, с ним я справлюсь.

— Как?! — испугалась я.

— Рита, — Илья обернулся, выруливая на шоссе и втапливая на максимум. — Поверь мне, у любого родителя есть чем шантажировать ребенка, и в чем прогнуться на крайний случай. Даже у такого неопытного, как я. Хотя это, конечно, нихрена не педагогично.

По пути мы наверняка собрали несколько штрафов за превышение, но, кажется, Илья боялся, что я успею передумать, поэтому пролетел половину города за рекордное время.

Лихо развернулся, так что снежная пыль взвихрилась из-под колес и вписался в узкий поворот к высотке-свечке, рядом с которой и запарковался. Вышел, подал мне руку, помогая выбраться из машины и поймал в свои объятия.

— Ты чего дрожишь? — спросил он шепотом, нежно касаясь холодного виска теплыми губами. — Замерзла?

— Боюсь… — призналась я.

Меня трясло так, что стучали зубы. Последний раз я так волновалась, когда шла знакомиться с родителями мужа.

Но дети — это еще хуже.

Второй попытки не будет.

— Все будет хорошо. И потом — надо же тебе сегодня где-то ночевать? — он коварно улыбнулся. — Поверь, моя кровать намного удобнее рабочего дивана. Я вчера проверил. Но без тебя там холодно и скучно.

Я помотала головой, бросила взгляд на высокий, в двадцать с лишним этажей дом, каждое окно в котором смотрело на меня сейчас холодно и подозрительно, и, стуча зубами, проговорила:

— Нет. Я не могу. Не сейчас. Давай отложим?



* * *

Разве Соболева когда-нибудь что-нибудь останавливало? Будь то двадцать километров до дома с вечеринки, упорные отказы девушки или в принципе слово «нет»? Честно говоря, мне было даже страшновато за его деловых партнеров — этот человек способен добиться своего любыми способами. И если до армии он делал это за счет собственного здоровья и психики, то после, кажется, не щадит уже никого.

— Ладно, — сказал он. — Боишься так боишься.

Я даже не успела удивиться такой покладистости, это было всего лишь тактическое отступление, чтобы сбить противника с толку.

— Не будем знакомиться, значит. Пошли.

Он сжал мою руку — вроде бы осторожно, но просто так не вырваться. И щелкнул брелком сигнализации.

— Куда? — растерялась я, собиравшаяся залезть обратно в теплую машину и так уже думать, что делать дальше. Ехать в гостиницу? Или к родителям?

— Домой, — Илья махнул в сторону высотки.

— Ты же сказал…

— Мы не будем знакомиться. Мотька даже из-за компа вряд ли вылезет.

— А если вылезет?

— Скажу, что ты моя бухгалтерша, — он отметал все мои возражения на лету.

— И что бухгалтерша делает у тебя дома?

— Обсуждает проблемы с налоговой.

— В твоей спальне?

Пока я искала причины не идти, он уже незаметно дотащил меня до подъезда.

— Можем обсудить и в других местах, но тогда есть опасность спалиться, — Илья ухмыльнулся, легонько подтолкнул меня в спину, и тяжелая железная дверь захлопнулась за нами.

Теперь я понимаю, как он провернул этот фокус с Варей. Как добился своего. Она еще молодец, долго держалась. Хотя, наверное, в школе он только разгонялся, на полную мощность вышел только сейчас.

— Соболев, ты… — беспомощно произнесла я, уже выйдя из лифта и понимая, что деваться некуда, сама согласилась.

Он остановился, повернул меня к себе, обнял и твердо сказал:

— Все будет хорошо. Не бойся.

— Точно? — спросила я подозрительно.

— Обещаю! — глаза заискрились смехом. — Матвей тебя не съест, он час назад с моей карты пиццу заказал. На ближайшее время от сыт.

Захотелось его пнуть. Но эта дурацкая шутка все же немного успокоила внутреннюю дрожь.

Все будет хорошо. Он обещал.

Но встреча как-то сразу пошла не по сценарию. Едва войдя в прихожую, Илья с налету споткнулся о гироскутер, будто нарочно выкатившийся под ноги, сказал немножечко слов 18+ тихим шепотом и уже громче на всю квартиру:

— Мотя! Мотя, твою дивизию! Ты все-таки хочешь меня убить?! Почему это опять посреди коридора?

Я не успела напомнить, что план был просочиться тихонечко, чтобы страшный дракон Мотя не вышел из своей пещеры.

Потому что он — вышел.

Смерил нас взглядом — пока еще просто веселым, без фамильной горькой насмешки.

Повернулся к Илье:

— Так это она?..

— Кто? — попытался прикинуться шлангом тот.

— Слушай, не держи меня за малолетнего идиота, ок? — фыркнул Матвей, с любопытством разглядывая меня.

А я — его.

Легкие, как одуванчиковый пух, светлые волосы падали ему на глаза, и он сдувал их, смешно оттопыривая нижнюю губу.

Мальчишка как мальчишка.

Высокий, тонкий, изломанный.

Наглый.

Весь в отца.

Пока я пялилась, из-за угла вывернула и тут же обвилась хвостом вокруг его босых ног роскошная бело-рыжая кошка, в которой я с трудом узнала Писклю. Невероятно пушистый беличий хвост, презрительно сощуренные зеленые глаза, блестящая шелковая шерсть — она походила на любимую балованную наложницу в гареме, живущую в любви и неге.

Хорошо устроилась, предательница.

Матвей проследил мой взгляд, быстро нагнулся и подхватил кошку на руки:

— Иди сюда, Матильдочка, не надо к ней.

Я вопросительно посмотрела на Илью, но он только развел руками:

— Переименовал. Чтобы они оба были Мотями. Я ничего не смог поделать.

— Не отдам Писклю! — ощерился Матвей, медленно отступая вглубь коридора.

Будто я собиралась за ним гнаться!

— Я и не собиралась отнимать, — преувеличенно равнодушно отозвалась я, стягивая с себя шарф и цепляясь за Илью, чтобы стащить ботинки.

— И ты никогда не станешь моей мамой! — провокационно заявил мгновенно успокоившийся мелкий нахал.

— Вообще нет, — согласилась я. — Это технически невозможно.

— Что ж ты сразу не сказал, что она нормальная? — возмущенно поинтересовался Матвей у отца. — Я же думал, одна из твоих накачанных дур.

Я вопросительно подняла брови, вручая куртку отстолбеневшему от происходящего Илье. Он явственно смутился и, вешая ее в шкаф, проворчал:

— Предатель.

Тот захохотал сатанинским смехом и свалил обратно к себе в пещеру, напоследок выдав:

— Хорошо, что у тебя там звукоизоляция…

Матильду-Писклю он уволок с собой.

Однако у меня осталось довольно много вопросов. Например, о «накачанных дурах». Или откуда он знает о качестве звукоизоляции.

На которые его отец, судя по демонстративно невинному виду, отвечать не собирался.

— Пойдем? — как ни в чем ни бывало предложил он. — Я же говорил, что все будет хорошо

Я закрыла руками лицо и всхлипнула. Господи, и вот с этими двумя чудовищно наглыми созданиями мне придется как-то существовать?

Пардон, тремя.

Зажравшаяся рыжая кошечка, кажется, успешно вписалась в их нахальный ансамбль.

— Ну что скажешь?

Илья принес мне огромную чашку чая с ромашкой, включил электрокамин, уютно потрескивающий под разыгравшуюся за окном метель, и сам сел на подлокотник кресла, в котором я устроилась с ногами, наконец-то почувствовав себя в тепле и безопасности. Перед этим он, правда, с подозрительной опытностью запер на замок массивную дверь в спальню, и гремящая в недрах квартиры музыка мгновенно стихла. Меня подмывало все-таки порасспрашивать о том, почему это славный мальчик Матвей так наотрез отказывался знакомиться со мной. Кого же он тут наблюдал раньше, если за первые десять секунд после встречи переменил свое мнение.

Но я решила отложить эту скользкую тему до более удобного случая. Например, когда мы снова разругаемся в хлам.

— Я должна была догадаться, что у вас с Варей ничего иного получиться и не могло. Забавный он, — я прислонилась головой к теплому боку Ильи. Он переоделся и теперь рассекал в мягких домашних джинсах и простой белой футболке, а у меня пока не было сил даже дойти до ванной.

— Думаешь про Андрюшу?

Надо же, запомнил имя… муж вот нет.

Тот старался побыстрее выкинуть из головы «нашу неудачу». Говорил, что стесняется называть по имени то, чего не случилось.

— Думаю, — согласилась я. — Но совсем мало. Только немного завидую, что он у тебя есть. И злюсь на несправедливость.

— Я тебя понимаю, — Илья обнял меня и провел ладонями по плечам. Нащупал напряженные мышцы, пробежался по ним пальцами и принялся разминать — сильно, но нежно, так что горячее жжение постепенно превращалось в ласковое тепло. — Если бы с Мотькой что-то случилось, я бы, наверное, вообще весь мир ненавидел за это. И уж тем более — родителей таких же пацанов. За то, что не ценят своих.

— Я не ненавижу… — склонила голову, едва удерживаясь от стонов наслаждения под его беглыми пальцами. — Просто когда они говорят что-то типа: «Забудь и иди дальше», хочется кусаться.

— Люди вообще жестоки. Им просто страшно даже представить, что их детей бы не было. Мне тоже страшно, — признался Илья.

Он вынул из моих расслабившихся пальцев кружку и сел на пол рядом с креслом, положив голову мне на колени. Я тут же запустила руки в пшеничную шевелюру, уж он-то не стал себя сдерживать и с наслаждением застонал от этой простой ласки.

— Но ты даже не знал о нем!

— Это и было главной проблемой… — Илья говорил с закрытыми глазами, и на его лице не читались никакие эмоции. — Он не верил, что я вообще узнал о наличии у меня сына за неделю до встречи с ним. Считал предателем и трусом, сбежавшим от проблем.

— Это Варя ему так сказала?

— Я не знаю, что она сказала, — проговорил он сквозь зубы. — И уже никогда не узнаю. Матвей утверждал, что она защищала меня. Хоть я того и не стою, по его мнению. Но ты же понимаешь, защищать можно по-разному…

Раньше он всегда говорил о Варе со светлой грустью. Но сейчас, кажется, был по-настоящему зол на нее. Может быть, не только я постепенно открываю ему свои настоящие чувства? Возможно, за его бравадой и настойчивостью тоже прячутся боль и страх?

— Когда через год он впервые назвал меня папой, я заперся в спальне и плакал, пока он не видел.



****

— Зачем тебе на работу? — удивился Илья. — Суббота же!

Он давно проснулся и пришел в спальню уже одетым в строгий костюм и с двумя большими чашками кофе. Одну — мне.

Я тоже решила встать и собиралась, выуживая из сумки все необходимое: от зубной щетки до туши для ресниц. Несколько недель ночевок в кабинете приучили меня к аскетизму и находчивости. Даже и не знаю, зачем мне раньше нужно было столько вещей и косметики.

— Неделя до Нового года, дорогой! Выходные для слабаков. Подкинешь меня до офиса?

Я обожглась кофе, зашипела и решила сначала все-таки одеться. Пусть остынет. В принципе, можно было поработать и дома, но рабочий ноутбук остался в офисе, а там почти все контакты. Хочешь — не хочешь…

Илья посмотрел на то, как я суечусь: надеваю одну сережку, отхлебываю кофе, застегиваю юбку, крашу глаза, расчесываюсь, надеваю вторую сережку, снова отхлебываю кофе… и мягко поймал меня в объятья:

— Стой, не спеши. Что у тебя там такого, что даже до понедельника не ждет?

Я задумалась:

— Разослать сувенирку… ну это Андрей справится. Утвердить макеты — с этим не справится. И хорошо бы добить рекламные модули на первый квартал.

— И много там осталось свободных мест? — нахмурился он.

— Много! — честно призналась я. — Поэтому надо еще посчитать бюджет с учетом провалов.

— Так… — Илья вынул из моей руки телефон, от которого я тщетно пыталась добиться, чтобы он узнал меня в лицо — по утрам он особенно часто отказывался это делать, и вбил что-то в заметки. — Это моя рабочая почта. Скинь мне туда все ваши предложения по рекламе и считай, что квартал ты добила. Все?

— Ээээ… — я посмотрела на телефон, на чашку в своей руке, снова на телефон. — Ты серьезно? Зачем тебе реклама в журнале о бижутерии?

— Давай, расскажи мне, где мне лучше рекламироваться! — ухмыльнулся Илья.

— Ну если так, то да, в принципе, все…

— И на работу теперь не надо?

— Ну, в понедельник надо, чтобы у начальства утвердить.

— Отлично! — он нежно коснулся моих губ. — Тогда останешься дома? Здесь? Выспишься, отдохнешь…

— Не знаю… — я как-то растерялась.

Вот так одним движением отменили мне все дедлайны. Я должна привыкнуть к этой идее!

— У меня сегодня будет адский день, — вздохнул Илья. — Надо будет наехать на некоторых серьезных людей и разобраться, кто накосячил в команде. Очень хочется вернуться после этого домой, в тепло, к тебе…

Он накрыл ладонями мой живот, мурлыкнул куда-то в шею, пряча в волосах щекотные поцелуи, и я сдалась.

— А Матвей?

— Будет сидеть в своей комнате и питаться разогретой пиццей, как он обычно и делает.

Илья защелкнул на руке часы, пригладил волосы и мгновенно превратился из нежного влюбенного мальчишки в холодного бизнесмена. Даже выражение лица изменилось — глаза стали ледяными, далекими. Я поежилась, снова подумав о том, что не завидую его партнерам.

В коридоре я поднялась на цыпочки и поцеловала этого почти незнакомого мужчину в уголок губ и каким-то инстинктивным движением поправила его галстук.

Он криво улыбнулся и провел пальцами по моей щеке:

— Ты идеальная женщина, Рит.

По пути на кухню — искать завтрак — я заметила открытую дверь. Судя по пестрым наклейкам на ней и угрожающему знаку «Не влезай! Убьет!» явно отодранному с трансформаторной будки, комната принадлежала единственному в доме тринадцатилетнему подростку. Я с трудом удержалась от того, чтобы прокрасться мимо на цыпочках. Выпрямила спину и, стараясь не торопиться и запрещая себе подглядывать, гордо прошла мимо как ни в чем ни бывало.

— Ты мне все равно не нравишься, — донеслось оттуда.

Конечно, вряд ли он оставил дверь открытой случайно. С такими-то табличками.

Караулил.

— Ты меня не знаешь даже, — фыркнула я, поворачиваясь и встречаясь взглядом с наглыми серыми глазами.

Матвей сидел за столом, на котором было развернута целая игровая станция: четыре монитора, подсвеченная зеленым клавиатура, огромные наушники, шлем виртуальной реальности, разнокалиберные джойстики. На экране, впрочем, был открыт банальный «Ютуб».

— Знаю! — повелся он.

— И что ты знаешь?

— Что вы с папой и… мамой были одноклассниками!

— Так, — кивнула я. — Но это несложно.

— Что Матильда у тебя раньше жила!

— Ага, и я своими руками выкармливала эту неблагодарную тварь.

Он фыркнул, но тут же сделал серьезный вид.

— Что ты с папой встречаешься! — похоже, это было самое серьезное обвинение. — Поэтому он почти дома не бывает.

— Он работает, — мягко напомнила я. — И на работе проводит больше всего времени.

Главное, не упоминать, что последний месяц и я проводила на его работе больше всего времени.

Кажется, мы с Мотей соревновались за один и тот же ресурс.

— Ага… — судя по тону, что-то такое он все-таки подозревал. — Конечно…

Пока он искал новые аргументы, я с любопытством огляделась по сторонам. Комната была большой и светлой, на удивление чистой для подросткового логова. Одна из стен от пола до потолка была занята книжными полками. Присмотревшись, я заметила там кроме ожидаемых учебников и третьесортной фантастики еще и книги моего детства: Булычева, Стругацких, Крапивина.

— Это папины.

Я обернулась. Сама не заметила, как подошла поближе, чтобы рассмотреть корешки. Матвей подкрался сзади и разглядывал свои бумажные сокровища вместе. Он и сам был как один из крапивинских мальчишек — легкий, светлый, строптивый. И не слишком доверяющий взрослым.

— Мои на планшете, если тебе так интересно, — с нарочито равнодушным видом добавил он. — Это старье я не читаю.

— Мне интересно, — сообщила я. — Но что-то я сомневаюсь, что папа приходит к тебе по вечерам, чтобы взять что-нибудь почитать, а ты ни разу не засунул нос ни в одну из них.

Матвей снова фыркнул и отошел. Я нагнулась, заметив один из самых растрепанных корешков.

Урсула Ле Гуин. «Левая рука тьмы».

Стоит так, что легко дотянуться, не вставая с кровати.

Проглотила комок в горле и развернулась к противоположной стене.

На ней был всего один огромный плакат — синяя будка с надписью «Police Box» и лампочкой на крыше.

— Любишь «Доктор Кто»? — тут же отреагировал Матвей. Он легко, как на пружинках, запрыгнул на кровать и сел там, скрестив ноги.

— Не знаю, — честно сказала я. — Не смотрела. Это сериал про полицейских?

— Ты что-о-о-о-о! — он аж подпрыгнул на месте. — Вообще ничего-ничего не слышала? Ну ты даешь!

До завтрака я так и не добралась.

После первого сезона мы с Мотей притащили в его комнату коробку с пиццей и колу и продолжили. Сначала я плевалась на спецэффекты и спрашивала, как младое поколение может быть таким нетребовательным. Потом главного актера сменили на Дэвида Теннанта, и мне открылись совсем другие глубины сериала. А там и эффекты подтянулись.

Мы вместе смеялись и почти плакали на некоторых сериях, — и сначала я никак не могла понять, в чем прикол Матвею смотреть сериал еще раз вместе со мной, но вскоре уже требовала посмотреть заново уже втроем, с Ильей. Он, разумеется, все это уже видел, но всем вместе совсем другое дело!

Матильда тоже пришла к нам и улеглась, растянувшись — одной половиной на меня, второй на Мотьку. Хорошо, что она такая длинная — хватило на всех.

Соболев-старший приехал к полуночи и явно удивился, застав нас болтающих на птичьем языке про далеков, киберменов и Раксакорикофаллапаториус.

— Так! — сказал он строгим голосом. — Ребенок! Ты время видел? Быстро в кровать!

— А я? — спросила весело, подхватив пустые коробки и бутылки, чтобы отнести на кухню и по пути потеревшись о его плечо.

— И ты в кровать, — шепнул Илья, обнимая ладонями мое лицо и целуя. — Но на тебя у меня особые планы…

В спальне он расстегивал запонки, снимал галстук, часы, ремень — и с каждым статусным предметом становился все мягче и живее, снова превращаясь в светлого, немного колючего мальчишку, повзрослевшую версию Матвея.

— Вы, смотрю, спелись с Мотькой, — заметил он со странной интонацией.

— Ага, — довольно кивнула я. — Это был отличный день!

— Ясно…

— Ты что? — я подошла к Илье и помогла расстегнуть пуговицы на рубашке. — Ревнуешь к нему?

— Да нет… — он выдохнул, когда рубашка сползла с плеч, и я провела по ним ладонями, смахивая напряжение. — Наоборот, я рад, Рит.

— Мммм… Правда? — я взяла его за руки и потянула к кровати. — Ты не очень радостно выглядишь.

— Просто очень устал. Но я правда рад. Про новый год я даже думать боялся.

— Хм… — я-то не успела о нем задуматься, но ведь и правда! — И с кем бы ты его встречал?

Илья сел на кровать и притянул меня к себе. Мои пальцы тут же привычно запутались в его волосах, разрушая деловую прическу.

— С тобой, конечно.

Глаза у него были честные-честные.

Я мурлыкнула:

— Это ты говоришь потому, что твои руки сейчас в очень непристойном месте?

— Это я говорю, потому что люблю тебя, — он замер на мгновение, глядя мне в глаза, перед тем, как опрокинуть на постель и наброситься с рычанием.

Хорошо, что теперь никому не придется выбирать.



*****

Воскресное утро подарило мне такой огромный осколок счастья, какого я не получала уже очень давно. Мы завтракали все вместе на кухне — кофе от Ильи, блинчики от меня и «фирменное» варенье от Матвея — несколько сортов, смешанные в одной розетке. Вкус у него был специфический, но никто не возражал. Скупое декабрьское солнце выделило нам несколько лучей в честь такого события, и я сидела на стуле, подобрав под себя ноги, обнимала ладонями чашку и смотрела на две одинаковые светлые макушки и чувствовала что-то странное.

Словно меня, как Писклю, подобрали на улице, отмыли и ненадолго впустили в чужое солнечное счастье. Чтобы можно было ощутить, каково это. Позволить себе помечтать о том, как бы это был в идеальном мире, где Матвей был бы моим ребенком.

Или Андрей вырос бы в такого же несносного и наглого товарища. И я бы с удовольствием ела это дурацкое варенье, отмечая, как удачно он подобрал пропорции, стараясь не кривиться при этом.

Как бы оно все было — будь оно моим?

Илья косился на меня, но ничего не спрашивал. А я ушла в ванную и немного, совсем чуть-чуть похныкала о несправедливости мира. В конце концов, надо было потренироваться перед следующими сезонами «Доктора Кто», которые мы снова целый день смотрели с Матвеем — там было, где порыдать.

Илья вернулся даже не так поздно, как накануне, и посмотрел с нами пару серий, прежде чем уволочь меня, заявив сыну, что эту женщину он добывал себе, а Матвей был против.

— Кстати, не откроешь ли мне тайну… — я решила расставить все точки над i. — Почему твои, как он выразился, «накачанные» подружки проходили все препятствия до знакомства с ним, а мне отказали?

— Знаешь анекдот? — вздохнул Илья и рассказал: — «Здесь можно курить? — Нет. — А тогда откуда все эти окурки? — От тех, кто не спрашивает».

— То есть, их ты просто приводил, а про меня спросил?

— И получил по полной программе…

— То есть, это я виновата?

— Нет, ты что! — кажется, он испугался. Вот что с человеком хороший скандал делает. — Благодаря тебе мы обсудили много очень важных вещей. И все в конце концов сложилось ведь, да?

— Ну да… — неуверенно отозвалась я, думая, сколько бы продолжалась наша подвешенная ситуация, если бы не случайность.

Но уже через несколько минут все тяжелые мысли вылетели у меня из головы. Соболев умел быть убедительным, когда было нужно.

В понедельник я отправилась на работу — докладывать начальству о своих феерических успехах в продаже рекламы. Заодно и отметили наступающий новый год всем отделом. Так хорошо отметили, что, вызвав такси, я по привычке назвала свой домашний адрес и очень удивилась, когда меня высадили у родного подъезда.

Ну раз уж приехала и еще не развеялся кураж от шампанского и салатиков, я решила заодно и прибраться. Сгребла весь мусор, запихала в черные мешки заодно и все, чего могли касаться лапы грабителей, выставила испорченный матрас в коридор — не забыть заказать новый, когда привезут, пусть заодно и этот заберут. У меня не было никаких иллюзий на тему работы интернет-магазинов перед Новым годом, я сама, вон, ударно поработала, до сих пор шампанское взрывается пузырьками в голове.

Телефонный звонок застал меня на самом пике энтузиазма, когда я драила кухню, в которой больше грязи осталось от полиции, чем от воров.

— Ты где? — обеспокоенно спросил Соболев. — Я тебя потерял!

— Ой… — я чуть не села мимо табуретки. — Забыла тебе сказать. Я дома… то есть, у себя дома, не у тебя дома. Я хотела к тебе, но потом запуталась и оказалась… Короче, не спрашивай.

— Хорошо, что хоть ты развлекаешься, — тяжело вздохнул он. — Мне тут еще пахать и пахать… Слушай, раз ты все равно там, давай к тебе Мотька придет? У них в школе тоже какой-то праздник, но он уже заскучал. Я вас обоих сразу тогда и заберу… часа через два. Или три.

— Ну давай… — в сомнениях проговорила я, разглядывая разгромленную квартиру.

Видимо, Мотька заскучал просто смертельно, потому что звонок в дверь раздался через десять минут, а ему еще надо было успеть поговорить с отцом и одеться!

— Могла бы сама меня забрать, — заявил мелкий нахал. — Вдруг я бы потерялся по пути?

То есть, сам пока мелкий, а вот нахал уже как взрослый.

— По пути от школы, где из окон видно подъезд? — уточнила я. — Между прочим, я одна по этой дороге ходила с первого класса!

Матвей мгновенно разделся, но протиснуться в комнату не сумел — я очень качественно завалила дверь матрасом и мусором. Пришлось идти на кухню, где я уже почти закончила и поставила чайник. Энтузиазм выветривался вместе с парами алкоголя и к этому моменту я уже серьезно жалела, что начала это все.

— Да, удобно, когда к дому близко. У нас рядом только какая-то экспериментальная, с раздельным обучением и усиленным патриотизмом. Линейки по утрам, обязательная форма…

— А, так тебя в нашу перевели ради того, чтобы в форме не ходить? — поддела я.

— Нет, на самом деле, — не повелся на мой стеб Матвей. — Я давно просил забрать меня из старой, которая рядом с нашим прежним домом. Там…

— Я понимаю, — быстро сказала я. Каково ему ходить теми же маршрутами, но не иметь возможности вернуться домой?

— Ну и… Мама здесь училась. И папа. Прикольно, учителя мне про них все время рассказывают.

— Что же? — я заинтересовалась.

Любопытно было бы послушать про себя. Но про Варю и Илью тоже ничего.

— Ну как всегда, — он скривил рожицу. — Мама так хорошо училась, папа был таким неординарным, а ты почему-то не можешь два месяца проект сдать, что-то такое.

— Думаю, если ты попросишь их показать аттестаты, очень удивишься.

Припоминаю, что ни один из них надеждой и опорой для учителей не был.

— Ну, знаешь, они стараются вести себя как в голливудских фильмах. Рассказывать мне о маме только хорошее. И папа тоже. А мне было бы интересно услышать про нее настоящую, — признался он. Помолчал и добавил, когда я уже решила, что пронесло: — Расскажи.

— Что рассказать?.. — я отложила губку, которой терла подоконник, навечно, кажется, окрашенный порошком для снятия отпечатков и села на табуретку. Щелкнула кнопкой чайника.

— Какой она была? Ну, без розовых соплей. Вы же ссорились наверняка? Как она тебя бесила?

— Интересный запрос… — я задумалась. Что я могла сказать о Варе до того, как услышала о том, что она умерла и до того, как узнала, что у нее с Соболевым есть сын?

Сейчас мне тоже хотелось рассказывать всякую милоту.

— У нее было пятнадцать кошек.

— Серьезно? — кажется, Матвей и правда удивился. — Я помню, когда был маленький, у нас был только старый кот Евсей. Совсем слепой. Наверное, он потом умер. А где тогда остальные?

— До выпуска точно были, я ходила к ней на день рожденья и мы все время вылавливали их из своих тарелок и проверяли диванные подушки, чтобы не сесть сверху. А когда решили играть в настолки, попытались запереть всех в маленькой комнате и все время пересчитывали, а они вырывались.

Я улыбнулась. Это было в десятом, когда она только перешла к нам и пригласила всех девчонок знакомиться.

— А еще что? — жадно спросил Матвей.

Глаза его горели. Я попыталась вспомнить, какой сама была в десять лет. Неужели не запомнила бы свою маму? Хотела бы узнать о ней больше?

— Ну, еще она любила сочинять всякие истории про то, что шла в школу, и тут к ней подъехал белый «мерседес», из него вышел арабский принц и подарил ей розу, коня и изумрудное ожерелье. Коня она попросила забрать, ожерелье отдала на благотворительность, а роза вот, притащила в школу в качестве доказательства.

Матвей заржал. Я тоже улыбнулась. Нет, я и тогда подозревала, что это сказки, но какой-то процент истины допускала.

— Я тоже такое сочиняю, кстати! — признался он. — Так прикольно смотреть, как все ведутся. Рассказал недавно, что спускался в Марианскую впадину, когда с папой был на каникулах на океане.

— И что — поверили? — удивилась я.

— Конечно, поверили, — презрительно фыркнул Матвей. — Они ведь понятия не имеют, что такое Марианская впадина! В следующий раз придумаю арабского шейха, честно.

— Начинай с коня, — посоветовала я. — В изумрудное ожерелье хуже верится.

К тому времени, как Илья до нас добрался, мы уже сочинили Матвею биографию не хуже, чем у самой Вари — без цыган с итальянцами, зато с почти случившимся полетом в космос и найденным золотом ацтеков. В качестве доказательства я пообещала ему заказать у знакомого мастера настоящую золотую монету с рожей пострашнее.

Соболев-старший снова как-то странно посмотрел на наше веселье и хмурился всю дорогу до дома. Впрочем, может быть, он просто устал на работе?

******

Утром 31 декабря, прямо после ставшего нашей традицией совместного завтрака, Илья ненадолго отлучился к машине и вернулся с грудой коробок в ярких обертках. Он сгрузил их под елку в гостиной и несколько раз художественно переставил, чтобы вся эта композиция стала достойна разворота в глянцевом журнале.

Если нас троих кто-нибудь причесал и переодел, мы бы тоже вписались в этот разворот как идеальная семья. Только и у нас, и у коробок было нечто общее — под блестящими обертками таились секреты.

Мы с Матвеем в панике переглянулись и, кажется, мысль у нас была одна на двоих.

— Я на работу, — бросил Соболев, одевающийся не поднимая глаз от смартфона, который начал пиликать сообщениями с шести утра и затыкаться не собирался. — Вернусь часам к пяти, если получится. Ну, к десяти точно! Еду я заказал, привезут к вечеру.

— У тебя тоже нет подарка? — шепнул мне Мотька.

— Неа…

С одной стороны, как же мы умудрились забыть купить подарки к Новому году?

С другой — последний месяц у всех нас выдался изрядно непростым. Спасибо, что мы собственные имена еще не забыли.

— Пап, можно мы по магазинам? — опередил меня Матвей.

Я вообще-то планировала обойтись без вопросительных интонаций. Но мне можно, я взрослая.

— По каким магазинам? — нахмурился Илья.

— Это такие специальные места, где ты отдаешь деньги за вещи, которые радуют тебя не так долго, как ты эти деньги зарабатывал, — пояснила я.

— Кстати, о деньгах, — вмешался Матвей. — Ты там лимит по карточке увеличь, а? Мне ж теперь еще и Рите нужно подарок покупать…

Восхитительно наглый ребенок!

Мне было интересно, что будет делать Илья? Сам воспитал — сам и огребай.

Они схлестнулись взглядами: однаково упрямые, одинаково нахальные, одинаково бесцеремонные. Кто победит — сила юности или опыт зрелости? Почему-то хотелось поставить против Ильи. Все-таки Матвей — его продвинутая версия. Идущие следом будут лучше нас.

И я оказалась права. Мотька сделал умильные глазки — и против этого оружия недолгий педагогический опыт Ильи оказался бессилен.

— Увеличу, — буркнул он. — Но при условии, что вы будете шляться только в моем торговом центре. Не хочу перед боем курантов разыскивать вас по всему городу.

— Эй! — возмутилась я. — Мне-то никто лимит не увеличивал! А у тебя там сплошное лакшери!

— Псссст! — Матвей ткнул меня в спину. — Я поделюсь!

— Спелись… — как-то угрожающе сказал Илья.

Я пожала плечами, не ожидая ничего дурного.

Тогда мне показалось, что это просто такая дежурная шутка.

С Матвеем было на удивление легко. В чем-то он вел себя как несмышленый малыш, в чем-то — как полноценный взрослый. Временами рискованно шутил, но тут же тревожно оглядывался, ловя мою реакцию. И мне было — нормально. Он не был моим ребенком и все дальше уходил от образа несбывшегося моего сына. Я его не растила с младенчества, не проживала сложные времена. Он стал просто таким симпатичным приятелем, который делился со мной интересными вещами — а я делилась с ним.

Мы успели купить подарки только для Матильды — напали на ближайший роскошный зоомагазин и с удовольствием подобрали ей красную шапочку Санты, шлейку с новогодними мотивами и целую корзинку деликатесов, от которых слюнки текли даже у нас: соте из кролика, креветки в желе, крем-суп из семги и ломтики ягнятины.

— Пойдем пожрем? — предложили мы после этого друг другу хором. Завтрак был слишком давно, чтобы спокойно пережить то, что кошка будет есть соте из кролика, а мы нет.

— Слушай, а почему ты детей не завела? — внезапно спросил Матвей за трапезой, которая все еще немного уступала кошачьей. Но мы решили, что китайская лапша нас вполне удовлетворит. С креветками.

Креветка-то и застряла у меня поперек горла.

Я еле откашлялась, отпиваясь острым имбирным лимонадом, но это не помогло отвлечься — нить беседы Матвей держал крепко.

— Не сложилось, — ответила коротко, надеясь, что отстанет.

Неа. Я забыла, с каким семейством имею дело.

— Ты же была замужем? Почему не сложилось?

Вот в этом опасность дружбы с тринадцатилетними мальчишками.

— Слушай, а что еще ты обо мне знаешь? — возмутилась я. — Вы с папой меня со всех сторон обсудили?

— Вообще да, — спокойно ответил он. — Должен я был понять, с чего он вдруг к тебе прилип? — Матвей, в отличие от меня, аппетита не терял и, доев свою порцию, хищно смотрел на остатки моей. — Еще будешь есть?

Я молча придвинула ему свою лапшу.

— Ну так что? Расскажешь? — он, к сожалению, мог одновременно жевать и продолжать расспросы.

— Нет, — качнула головой, отпивая лимонад.

— Почему?

Эта их семейная настырность меня в гроб загонит раньше времени.

Я тяжело вздохнула, думая, как бы повежливее послать его нафиг. Рушить наладившиеся хрупкие отношения не хотелось. Вряд ли просмотр других сериалов окажется столь же продуктивным в восстановлении дружбы.

— Только не говори, что я не пойму, — буркнул Матвей, со скоростью света уничтожая мою лапшу.

Примерно это я и хотела сказать.

— Ты была бы отличной мамой, Рит.

Они сговорились, что ли?

Яблочко от яблони…

Или скорее — от осинки не родятся апельсинки.

— Это грустная история, — наконец нашла я отмазку. — Не новогодняя. А у нас еще подарки не куплены.

— Давай это будет таким подарком от тебя, — тут же сориентировался Матвей. — Больше можешь ничего не покупать.

От этих двоих вообще есть шансы избавиться, мне интересно?

— Почему ты хочешь знать? — применила я последний отчаянный прием.

— Потому что мы с тобой друзья, — просто ответил он. — Ты про меня знаешь самое грустное, я тоже хочу лучше тебя понимать.

И я сдалась.

Конечно, я не рассказывала ему все. И без того было страшно и странно говорить на эту тему с тринадцатилетним мальчишкой. Но эта история уже не казалась такой чудовищной и черной, какой была до того, как я рассказала Соболеву.

Матвей переспрашивал некоторые вещи, но, как ни странно, понял меня гораздо лучше, чем большинство моих знакомых взрослых.

И попросил разрешения обнять, когда я договорила.

А потом нам понадобилось мороженое — лучшее средство от душевных страданий.

Даже зимой.

— Значит у меня мог бы быть брат… — задумчиво сказал Матвей, облизывая свой мангово-малиновый сорбет. Я предпочла шоколадное со взбитыми сливками.

И чуть им не подавилась:

— Что?!

— Ну, вы бы с папой все равно встретились в конце концов. Только у тебя был бы сын и мы могли с ним подружиться. Как с тобой, только…

— …лучше, ага, — кивнула я. — Ну вот не факт, что я бы развелась, будь у меня сын.

— Пффффф… — выдал неоспоримый аргумент Матвей.

Ну, конечно, в его глазах все было так просто.

От того, что он не охал, не давал советов, не сочувствовал фальшиво, а просто принял мой рассказ как часть жизни — ну вот у него мама умерла, а у меня сын — мне и самой было как-то проще об этом говорить. Не ходить на цыпочках вокруг да около, но и не отрицать, что это больно и страшно.

— Но ты еще можешь иметь детей? — вдруг забеспокоился Матвей.

— Технически — могу, наверное. Но…

— Но боишься?

— Да.

— И я боюсь.

— Чего?

Где еще говорить о серьезных и важных вещах, как не на скамейке, спрятанной под тяжелыми ветвями огромной, в три этажа, новогодней елки в самом сердце развлекательного комплекса. Где-то там, в скучных зеленых коридорах Илья решал последние вопросы перед началом самой зажигательной ночи в году, которую он планировал провести с нами.

А мы — говорили.

О нем тоже.

— Что с папой тоже что-нибудь случится.

— Ох… — я отставила свое мороженое и обняла бедного Мотьку за плечи.

Чем тут его утешишь? Мой пример доказывает как раз то, что случиться — может. И молния бьет дважды в одно место, и бомба падает в воронку от предыдущей.

— Когда он меня только забрал, я его так ненавидел, что хотел убить… И теперь боюсь, что это сбудется.

Матвей вяло ковырял ложечкой в розовой жиже, в которую превратилось его мороженое. Неужели наелся наконец? Или тоже поперек горла встало?

— Зачем убивать? — спросила я. — Это же не вернуло бы…

— Ну, я был маленький. Особо не думал, — он хмыкнул и все-таки слизнул мороженое с ложки. — Сначала украл нож из кухни. Но понял, что не справлюсь. Решил отравить. Прочитал где-то, что мускатный орех ядовит в больших количествах и, когда был у бабушки, нашел у нее в буфете. Там имелся в виду порошок, наверное, а у нее был прямо твердый такой. Я попытался его разбить, но ничего не получилось.

— Господи, малыш… — я не успела справиться с приступом жалости к маленькому глупому Мотьке, который пытался расколоть этот старый окаменевший орех, чтобы скормить его Илье… — Ой, прости!

Я закрыла рот ладонью. Вот сейчас мне влетит за этого «малыша»…

— Сама ты… — фыркнул Матвей.

— У меня не очень много опыта общения с подростками, — повинилась я. — Только себя помню в твоем возрасте.

— И как это было? — Матвей с удовольствием подхватил новую тему.

— Я в тринадцать лет? — я закатила глаза. — Ужас! Как будто с меня содрали кожу, переломали ноги и руки — отовсюду торчат кости и нервы — и за все задевают. И все вокруг дико бесят!

— Не, у меня полегче… Все, конечно, бесят, но без костей, — Матвей наконец сдался и выбросил растаявшее мороженое. — Пошли? Нам еще папе подарки покупать.

Мы выбрались на свет божий и побрели наугад среди пестрой суеты — ни одной идеи у нас пока не было, да и разговоры все равно продолжались.

— Я и к папе не хотел, и к бабушке не хотел, — признался Матвей. — Она всегда Витьку больше любила. Наверное, потому что его папа с нами жил, пока они с мамой не развелись. И ей помогал. А мой — нет…

— Думаешь, поэтому? — с сомнением спросила я. — Может быть, он просто был младше тебя, и с ним приходилось больше возиться? Вот и казалось, что раз больше внимания уделяет, то больше любит?

— Я с этой стороны не думал…

Для людей, которые пришли на шопинг, мы непозволительно мало смотрели по сторонам.

Поэтому я только с третьего раза услышала, как меня кто-то зовет:

— Рита! Ну Рита!

— А? — я оглянулась, ища, кто это может быть, и заметила… Ангела, машущего мне из дверей роскошного салона красоты.

Да, это не заштатный торговый центр на окраине. Он знал, куда уходить.



*******

Ангел затащил нас внутрь, усадил на диван, снарядил кого-то за чаем, кофе и колой для Матвея и всплеснул руками:

— Рита! Какая ты стала красотка! Вот что значит — женщина нашла свой образ!

Не знаю, какой образ он имел в виду. Я как с утра впрыгнула в джинсы и свернула волосы гулькой, так до сих пор и ходила. Разве что мороженым вымазалась.

Но он был так искренен в своих комплиментах, что оставалось только согласиться. Да, вот, нашла образ. Уникальный стиль «за пять минут до Нового года», будет очень моден в грядущем сезоне.

— Я по тебе тоже ужасно соскучилась! — я не выдержала и обняла его. — Твоя помада мне очень пригодилась, спасибо!

— Кто бы сомневался, — отмахнулся он и тут же обратил внимание на Матвея: — А это кто? Твой новый юный поклонник? Все правильно делаешь! Какой толк от нас, старперов?

Матвей подавился колой — кажется, он решил, что Ангел это всерьез.

Тот заботливо похлопал его по спине, а мне подмигнул. Настроение стремительно шло вверх, выбираясь из тех лирических оврагов, куда мы его загнали своими откровениями. Так, глядишь, и до праздничного уровня доберется.

Я хотела спросить про Раису, но тут заметила, что Матвей, едва откашлявшись, вдруг вытянулся и замер, сделав стоку как охотничья собака. Я проследила за его взглядом — на огромном постере был изображен парень примерно его возраста с синими волосами и написано: «Палитра твоего настроения! Краска для волос с защитным эффектом!»

— Рита-а-а… — очень странным голосом позвал меня Матвей. — А знаешь, что я хочу на Новый год?

— Ты уже выпросил свой подарок, — напомнила я.

— Ну ты же не приняла это всерьез?

Я обернулась к Ангелу, который с пониманием смотрел на нас двоих.

— И вот что с этим делать?

— Это дитя того красавчика, с которым ты в Париж намыливалась? — поинтересовался он. — Вьют они из тебя веревки, я смотрю.

— Не то слово… — пробормотала я, глядя, как Матвей увивается вокруг плаката, чуть не облизывая его. — Причем Парижа так и не было, что самое обидное.

— Какие твои годы, Рит… — покачал головой Ангел с таким видом, будто ему не около того же тридцатника на вид, а минимум в три раза больше. — Будут у тебя еще и Париж, и Венеция с поющими гондольерами, и медовый месяц на Мальдивах.

— Обещаешь?

— Чур, я твой свадебный парикмахер!

Я хмыкнула. Предложение мне пока никто не делал, но таки хотелось поверить в сладкие песни Ангела…

— Рита-а-а-а! — раздалось завывание со стороны плаката и я повернулась к Матвею, готовая принять бой, заранее зная о своем поражении.

Ни старшему, ни младшему Соболеву я противостоять не умела.

Спустя час ребенок стал буквальным воплощением определения «дети-индиго». Прическа густейшего синего цвета шла ему необычайно, усиливая характерный нездешний соболевский вид. Теперь он еще лучше вписывался в какой-нибудь из крапивинских фантастических миров. Стоял такой тонкий, изящный, гордо вскинув голову, не глядя как за его спиной сталкиваются галактики и сплетаются параллельные миры.

Только в зеркало поглядывал, чтобы оценить эффект.

Заодно, чтобы не терять времени даром, и мне сделали яркий новогодний макияж — тут со звездочками и блестками переборщить было невозможно! Даже появилась опасная мысль уговорить Илью после боя курантов оставить ребенка спать, а самим сбежать потанцевать и выпить в его клубе. Хотя наверняка для него вся эта музыка, танцы и пузырьки шампанского — рабочая рутина. Но для меня-то нет!

Мы помахали на прощание умиленному Ангелу и отправились в ближайшую кофейню — составить наконец план покупок, а то такими темпами только один Матвей останется с подарками. Ну и Матильда.

Туда к нам и явился Илья, позвонивший в тот момент, когда Мотька почти убедил меня, что боксерская груша в виде Валуева в полный рост — отличный подарок человеку на руководящем посту. Нерадивые подчиненные увидят, как начальник оттягивается, и решат на всякий случай вести себя прилично.

— Это что?!

Соболев встал в дверях кофейни, даже не потрудившись подойти поближе. Тот самый суровый вид и командирский голос, который мы себе нафантазировали в адрес его сотрудников, сейчас достался нам. И как-то сразу стало жаль, что грушу мы купить не успели. Могли бы укрыться за Валуевым, он бы не выдал.

— Что случилось? — удивилась я такому суровому началу.

— Вот это у него на голове — что?

Илья подошел поближе, мотнул подбородком в сторону Матвея, но смотрел при этом на меня.

— Это его новогодний подарок.

— Ага, понятно. — Илья развернулся к сыну: — Матвей. Мы о чем с тобой говорили? Ты помнишь? Ты мне что пообещал?

Праздничное настроение неумолимо дохло, испуская последние хриплые стоны как постиранная говорящая игрушка. Матвей ничего не отвечал. Он сидел молча, опустив глаза и упрямо глядя в свою чашку. Только тонкие пальцы до белизны костяшек сжимали край стола.

— Илья… — я встала ему навстречу.

— А ты молчи! — полыхнул он таким яростным взглядом, что меня почти отбросило обратно в кресло. — С тобой потом обсудим.

— Ты чего? — я потрясенно смотрела на своего любимого мужчину, вдруг из тонкого проницательного насмешника обратившегося в какого-то гоблина.

— А хотя нет… — он скрестил на груди руки. — Ты права. Что с него взять. А вот ты взрослая женщина. Могла подумать о последствиях? Как он в школу с этой синей башкой пойдет после каникул?

— До школы далеко… — попыталась объяснить я.

— И поведу его туда я, разумеется. И снова буду получать за отсутствие школьной формы, за переводные татуировки, за кольца в носу и прочую хрень!

Кольца в носу? Я покосилась на Матвея. Значит не миновал его подростковый бунт. А выглядел таким разумным парнем…

— Ты будешь с его учителями ругаться?!

Я до сих пор не видела Илью таким злым. Чем дальше, тем больше он ярился — и тем ниже опускалась голова Матвея. И поднималась моя.

— Могу я, — тоже скрестила руки на груди.

— Можешь? Можешь?! А ты ему вообще кто? Ты, может, за него отвечаешь? Почему ты считаешь себя вправе принимать такие решения, не посоветовавшись со мной? Это мой сын! Не твой!

Холодело. Окна, что ли, открыли?

Какие окна, нет тут окон.

Я потерла ладони друг о друга.

— Что ты молчишь?!

Илья нависал надо мной, давил своей яростью. И чем больше он давил, тем спокойнее мне становилось. Холод просачивался под свитер, успокаивал чувства, поливал маслом разбушевавшийся было океан моих эмоций.

— Что молчу? — переспросила я. — Да.

— Что да?

— Ты прав. Он не мой сын.

Я не успела прочитать никаких чувств в быстром взгляде Матвея на меня.

— Хорошо… — уже спокойнее сказал Илья. Хотя и немного растерянно.

— И кошка была не моя, — я вернулась к своему стулу, взяла куртку и принялась одеваться. — Это у вас семья, у вас близкие отношения и общие трудности. А я просто такая тетенька, которая сначала выкармливает принесенного тобой котенка, чтобы ты его потом забрал себе.

— При чем тут это?

— А потом встречается с твоим сыном. Общается с ним. Начинает его потихоньку любить. Но как только что-то идет не по плану, ты снова делаешь то же самое. Забираешь его. Потому что он не мой сын.

Я застегнула куртку, намотала шарф и взяла свою сумку.

На Матвея старалась не смотреть.

— Рита!

— Не кричи. Я сама виновата. Сама поддалась слабости, сама разгребаю. Один ты весь в белом. Дурак ты, Соболев, — и я обогнула его, направляясь к выходу.

Внутри меня было абсолютное ледяное спокойствие. Только перчатки почему-то никак не хотели натягиваться на пальцы, словно заколдованные.

За спиной послышался, какой-то шум, звон, топот. Возглас: «Матвей, стой!»

Но я не стала оборачиваться, все равно ничего не увидела бы из-за пелены слез.



********

Автобус тащился медленнее обычного — за несколько часов до нового года людям было не до того, чтобы соблюдать правила дорожного движения. Толпы на улицах временами выплескивались на проезжую часть и тогда к шуму, крикам и взрывам петард добавлялись гудки машин.

Но тем, кто ехал вместе со мной, было, в принципе, все равно. Они были слегка пьяны, возбуждены и веселы. Менялись блестящими шляпами и красными колпаками, пили шампанское из горла и размахивали светящимися волшебными палочками так, что от их мерцания слезились глаза.

— Девушка, улыбнитесь, вы такая красивая! — пристал ко мне высокий парень в дьявольских рожках. — Хотите, исполню любое ваше желание? Я волшебник! Загадывайте!

— Исчезните! — от всей души загадала я.

Он покачал головой, вздохнул, но и правда исчез.

Наверное, действительно волшебник.

Пальцы мерзли — с перчатками я так и не справилась.

Дома по-прежнему царил разгром. За прошедшую неделю, к сожалению, меня не навестили волшебные гномики и не привели квартиру в порядок. Я с трудом отодвинула от двери матрас, вошла в разгромленную комнату — и вдруг поняла, что устала. Сил не осталось даже на минимальную уборку, даже соорудить спальное место казалось непосильной работой.

Я села в кресло у рабочего стола и просто вертелась в нем туда-сюда, туда-сюда, глядя в потолок. В голове была звенящая пустота.

Отличный будет Новый год. Даже лучше прошлого, когда я пила шампанское в одно лицо, ругаясь с президентом по телевизору. А потом пошла гулять и познакомилась с симпатичным парнем, который дал мне пострелять из ракетницы. Мы с ним отлично провели новогодние каникулы, но оказалось, что встречи со мной не вписываются в его рабочее расписание.

Точнее, он не захотел их вписывать.

Ни одной связной мысли у меня так и не появлялось. Я устала беспокоиться и думать, что опять сделала не так. Если меня такой, как есть, недостаточно, то ну это все к черту. Всю жизнь на цыпочках не проходишь, а бояться лишний раз открыть рот — этого я еще в школе наелась и нисколько не скучаю по уникальному тухлому привкусу.

Туда-сюда. В глухой тишине квартиры только поскрипывал механизм кресла — и все.

Скрип-скрип.

Туда-сюда.

Устала. Устала. Устала.

Свернуться бы клубочком и полежать. Но негде.

Поэтому я продолжала крутиться.

Скрип-скрип…

Скрип-скрип…

И тут тишину разорвала резкая трель звонка.

Будь у меня сердцее послабее, этот Новый год стал бы последним.

За дверью стоял Соболев.

Младший.

Я медленно выдохнула. Перед Ильей я бы захлопнула дверь без сомнений, но с его сыном так поступить не могла.

— Передай отцу, что это подлый прием.

— Он не знает, что я тут.

Матвей без колебаний шагнул через порог, и мне не оставалось ничего иного, кроме как посторониться, пропуская его.

— Хорошо… — я прикрыла дверь и повернулась, скрестив руки на груди. — Ну и зачем ты тут?

— Извиниться.

Матвей быстро провел ладонью по лицу, стирая еле заметные, но очень характерные грязные разводы на щеках. Я сделала вид, что не заметила.

— Ты не делал ничего плохого.

— Делал! — сказал он, упрямо вскидывая на меня глаза, но тут же упираясь взглядом в носы кроссовок. — Я знал, что он взбесится, если я покрашусь. Мы с ним это обсуждали, он запретил так делать. Специально не стал тебе говорить, подумал, что прокатит. Ты же не знала.

— Я не знала… — тихо повторила я.

Да и какая разница?

Дело не в волосах. Я все равно однажды сделала бы что-то не так. Маленький манипулятор только приблизил роковой момент.

— Прости меня, я очень виноват, — снова сообщил Матвей своим кроссовкам. — Никогда бы так не сделал, если б знал, чем кончится.

— Спасибо, — искренне сказала я.

Не так уж часто мне встречались в жизни люди, которые открыто признавали свою неправоту. Интересно, это с возрастом уходит? Или в детстве мы тоже изворачивались до последнего? Я не особо помнила — кроме острых приступов отвращения, когда меня заставляли извиняться силком, хотя я даже не ощущала своей вины.

— Ладно, — кивнул Матвей и принялся расшнуровывать кроссовки. — Поставишь чайник?

Я закатила глаза:

— Отцу не хочешь сообщить, где ты?

— Сам найдет, — отмахнулся он и сунул нос в разгромленную комнату. — Ого…

Я прошла следом, щелкнула выключателем — лампочка в люстре ярко вспыхнула и погасла навсегда. Черт знает, что за день!

Пришлось включить рабочую лампу. В ее холодном белом свете ультрамариновый цвет на Мотькиных волосах смотрелся особенно шикарно. Очень зимний оттенок, и идет ему необычайно.

Вот зря Соболев, все-таки зря.

Могла бы и я с завучем поговорить, в чем проблема? Только в том, что я совершенно никто этому несносному подростку?

Одноклассница родителей — это не статус.

Матвей плюхнулся в мое скрипящее кресло, сделал полный оборот и внезапно вперился в меня фамильным пристальным взглядом:

— Ты любишь папу?

— Допустим, — я скрестила руки на груди.

— Ой, нет… — он смешно сморщил нос. — Давай без этого.

Ох, какие знакомые интонации прорвались вдруг!

Я постаралась скрыть улыбку:

— Люблю.

Матвей еще немного покачался туда-сюда. Скрип кресла бесил, но я ждала продолжения.

И дождалась.

Он замер и снова встретился со мной взглядом:

— Тогда роди мне сестру.

— Что?! — я поперхнулась воздухом.

Ничего себе заявки!

— Ну, когда папа начал возникать, я понял, в чем проблема. Ты сейчас мне никто. Но если у меня будет сестра, станешь…

— Кем? — еле откашлявшись, спросила я.

— …мамой.

Он отвел глаза, рассматривая стену.

Ну что с ним делать?

Я вздохнула:

— Не конопать мне мозги. Мама у тебя уже есть. Я сразу сказала, что это технически невозможно.

— Другой мамой. Что тебе непонятно? — Матвей кинул на меня мгновенный быстрый взгляд и снова отвернулся.

В другую сторону.

Там ему на глаза попался мой рабочий стол, где, освещенные безжалостно ярким светом, валялись мои неудачные попытки собирать украшения в мрачном состоянии духа.

Он залип, разглядывая инфернальных уродцев, на которых не польстились даже воры.

— Чума-а-а-а-а… — восхищенно заявило новое оригинальное поколение с уникальным художественным вкусом. Чую, надо было его не по магазинам таскать, а по музеям. — Охрененно… Это ты делаешь?

— Я… — призналась, испытывая смешанные чувства.

Матвей с каким-то совершенно обалделым видом рассматривал несколько готовых колец, браслет и серьги, от которых даже мне становилось не по себе.

— Это полный крышеснос… — он замер, склонившись над столом и стараясь даже не дышать. — А можно?..

— Что? — не поняла я.

— Я куплю?.. — он почему-то смутился.

— Зачем?

Что за извращенные желания в столь юном создании?

Матвей смутился окончательно, крутнулся на кресле, только что ножкой не повозил в пыли. Буркнул:

— У меня есть одна… знакомая. Она терпеть не может всяких розовых котиков и прочее, что девочкам положено. Ходит в черном, губы красит фиолетовым, а волосы красным… Ну такая, необычная.

Я покосилась на его синюю шевелюру, теперь гораздо лучше понимая истоки просьбы о новогоднем подарке. Не стала комментировать — Матвей и так покраснел и съежился под моим взглядом.

— Думаешь, ей понравится?

— Конечно! — он подскочил так, что бедное кресло аж взвыло. — Эти штуки как будто появились из глубин ада! Она оценит!

Именно глубины ада меня и смущали. Но раз так…

— Забирай.

— Сколько стоит? — Матвей полез выгребать смятые купюры из карманов джинсов.

— Ну, Моть… — укоризненно сказала я.

— Ну, Рит! — в тон мне отозвался он. — Так надо!

— Ну, раз надо… — я назвала сумму наугад, примерно прикинув, чтобы его налички хватило. — Погоди, дай упакую. Не из карманов же будешь выгребать.

Пока я искала черные коробочки для украшений — я помнила, у меня еще оставались такие, Матвей успешно справился со смущением и решил в качестве благодарности меня добить:

— Я не договорил!

— О боже…

Я знала, что за эти украшения мне еще придется пострадать.

— Сейчас мы все по отдельности. А если бы ты родила мне сестру, мы бы стали семьей. И папа не маялся бы фигней, и ты имела бы право меня воспитывать. Или разрешать всякую хрень. Он бы поорал, конечно, но вы бы все равно помирились.

— Ох, Моть… — я уложила свои исчадия преисподней в черные бархатные гробики для суровой подружки Матвея и вручила ему весь набор в аккуратном картонном пакетике. — Первый раз такое вижу. Ты вообще-то должен ревновать папу к новым детям, ты в курсе? Может, тебе книжку по подростковой психологии подарить?

— У меня есть, я все читал! — с довольным видом заявил он. — И выяснил, что наша психологичка в школе — дура!

Вспомнив его молодую и красивую психологичку, я мысленно с этим согласилась. Но вслух заметила тактично:

— Не все психологи одинаково полезны.

— Это точно! Ну так что — родишь мне сестру? — сощурил он наглые глаза.

Я с ужасом поняла, что это очередная серия их семейного упрямства. Окей, как мне теперь из этого выбраться?

Неловкий момент прервал очередной звонок в дверь.

Момент стал еще более неловким, когда я впустила в квартиру Соболева-старшего.



*********

Первым делом Илья взглядом нашел за моей спиной Матвея, и жесткое выражение на его лице чуть смягчилось. А потом вскинул глаза на меня.

— Рит… — он печально покачал головой. — Ты не поверишь, но я…

— Ага-а-а-а-а! — завопил Мотька, обрывая его исповедь. — Так ты мне врал! Я знал, я знал, что у меня в телефоне следилка есть!

— Нужна она мне больно, — огрызнулся Илья. — Я вообще не за тобой, я к Рите. Но раз уж ты здесь — марш в машину.

— Но я…

— Быстро!

— Понял.

Матвей испарился со сверхсветовой скоростью, оставляя нас наедине.

Я уже поняла, что шансов избежать этого разговора никаких, поэтому махнула рукой в сторону кухни. Там даже чайник еще не успел остыть. Я кинула по пакетику успокоительного сбора в две чашки. Нас, конечно, травки уже не спасут, но зато потом буду говорить, что сделала все, что могла.

Илья поболтал пакетик за веревочку, глядя как тот окрашивает кипяток в желтовато-зеленый цвет, подождал, пока я поставлю на стол вторую чашку и поймал меня за руки, притягивая к себе.

Тихо сказал, глядя снизу вверх:

— Рит, я дурак. Ты была права.

Я замерла, наслаждаясь тем, как нежно его большие пальцы поглаживают самую серединку моих ладоней. Трепетно, осторожно, едва касаясь. И эта трогательная ласка вдруг что-то сдвинула внутри. Вместо того, чтобы холодно согласиться с этим определением и пойти пить свой чай, я вдруг всхлипнула и пожаловалась ему:

— Я ведь делала ровно то, что ты хотел. Была с тобой, с ним. Вместе.

— Знаю… — Илья коснулся губами моих ладоней. — Я же говорю — дурак, дурак, ревнивый твердолобый дурак. Что мне еще сказать, Рит?

Я беспомощно пожала плечами. Слезы были слишком близко, чтобы рисковать что-то отвечать вслух. Илья шумно выдохнул, обнял меня и усадил на колени. Осторожно, словно ожидая возражений, коснулся губами губ. Я прикрыла глаза, пережидая головокружение. Эти нежные касания чувствовались острее любых страстных объятий. В них он был самим собой — тем, кого я помнила и кого любила. Внимательным, умным, искренним.

— Скажи знаешь, что… Почему тебя так бесило, что мы с Матвеем спелись, — попросила я, не открывая глаз. — Я была так рада, что с ним так легко, что он такой славный…

— Я же говорил тебе, что он похож на меня. Минимум наполовину, — Илья боднул меня лбом и снова легко коснулся губ, обозначая поцелуй. — В этом и проблема.

— В том, что похож?

— В том, что он практически я. Второй шанс прожить жизнь — на этот раз без ошибок, без препятствий, ненужных сражений и кривых дорожек к правильным решениям. Наверное, так бывает у всех родителей. Хочется сделать жизнь ребенка легче, лучше, проще. Чтобы он получил все то, что не получил ты сам.

— И в чем же беда?

— В том, что в какой-то момент я начал ему завидовать. В моем детстве не было таких игрушек, таких книг, таких возможностей. Таких родителей, в конце концов, — Илья ухмыльнулся. — И даже с тобой он нашел общий язык намного быстрее меня самого. Я старался дать ему все, чтобы он стал лучше меня — и он стал. А меня теперь куда?

— Ты ревновал его ко мне? — удивилась я. — Но я же с самого начала делала это только ради тебя!

— Его к тебе, тебя к нему. Злился. Чувствовал себя лишним. Ты и в самом деле прекрасная мать, я не ошибся тогда. А я?

— А ты прекрасный отец, — я взъерошила его пшеничные волосы. Не такие пушисто-легкие, как у Матвея, жестче, чуть темнее, но видно, что одна масть. Один характер. — Ведь это ты сделал его таким, что мне стало с ним легко. Три года назад он ненавидел тебя, а сегодня пришел просить нас помириться.

— Ах, он за этим пришел… — Илья рассмеялся. — Вот паршивец.

— А ты думал?

— Сбежать из дома и спрятаться. Куда ему еще? Бабушка прямо сказала, что больше с ним возиться не будет. Когда он вывихнул ногу, то устроил им там всем безобразную сцену, что хочет ко мне. Она очень обиделась. Перед друзьями он выпендривается, никогда не покажет слабость.

Я смотрела на Соболева и не верила, что такой умный человек вот прямо сейчас словами через рот говорит, что его ребенок доверяет ему больше всех остальных взрослых, и сам этого не слышит.

— Эй… — я запустила пальцы в его волосы и слегка потянула, потормошила его. — Ты самый главный взрослый для него. Он тебя любит, он к тебе тянется. У тебя уже все получилось.

— Не знаю… — Илья прижимал меня к себе и впервые со школы я видела его таким уязвимым. Словно его наглость и уверенность тоже были защитной броней, подобной моему гламурному образу. А сейчас мы были как две улиточки без раковин. — Когда он ко мне попал, вообще никто не верил, что я справлюсь. Даже я сам. Хорошие отцы получаются из другого материала.

— Вот видишь, как вы все ошибались. Даже ты сам.

Я провела пальцами по его скулам, очертила линию бровей, нахмурилась, нащупав неровность на спинке носа.

— Ломали. Три раза. Отличный у нас хирург был, каждый раз собирал все лучше, — Илья улыбнулся, и я продолжила путь кончиками пальцев, повторяя контуры этой улыбки.

— Что тяжелее — ребенок или армия?

— Ребенок, — ответил он, не задумываясь. — Армия однажды кончается. Любой кошмар становится предсказуемым, даже скучным. Ребенок — никогда. Это пожизненные сюрпризы, седые волосы и сожженные нервы.

— Ты светленький, у тебя седину еще долго не будет видно, — утешила я его.

— А нервы откуда брать? Я за последние три года приобрел славу начальника-тирана. Не на Матвее же срываться…

Я промолчала. Отвернулась, чтобы не было видно разом выступившие слезы.

Не на Матвее. Зато на мне можно.

— Рит… — он как-то почувствовал мое изменившееся настроение. — Не плачь, пожалуйста, моя хорошая, только не плачь. Хочешь — ругайся на меня.

— Ты его правда любишь…

— И тебя люблю. Может быть, даже чуточку больше, только ему не говори.

— Тогда почему… — я всхлипнула, попытавшись остановить неумолимо льющиеся слезы, но почему-то стало еще хуже. — Почему ты унес Писклю? Почему ты не вернулся? Разве его бы ты бросил вот так?

— Хорошая моя… — Илья прижал меня к себе так крепко, словно пытался остановить этим поток слез, с которым я сама не справлялась. — Как мне загладить всю эту вину перед тобой?

— Не знаю… — мне очень хотелось его простить. Очень. Надо было только найти — как. — У меня снова такое ощущение, что моя любовь тебе не нужна. Так уже было, я привыкла, я знаю, как это… Просто больше не хочу — так.

— Нужна! — он прижался щекой к моей щеке, баюкая меня на руках. — Нужна, Рит. Больше всего на свете мне нужна твоя любовь. Просто так сложно было в это поверить. Что ты любишь меня просто так, ни за что. Незаслуженно.

— Дурак ты, Соболев… Как можно заслужить любовь?

— Не знаю, Рит… Я ничего об этом не знаю. Ты какое-то невероятное чудо, которое досталось мне непонятно за какие заслуги. Страшно представить, чем придется за это расплачиваться. Но мне вообще ничего не жалко. Кроме Мотьки. Пожалуйста, не уходи.

— Да куда я от тебя денусь…

Особенно теперь, когда запасы моей любви к нему, незаметно копившиеся много-много лет, вдруг оказались нужны.

— Я сделаю все, чтобы ты больше никогда не плакала. Если я сумел измениться ради Матвея, я сумею и ради тебя. Ты стоишь этого, по-настоящему стоишь.

Говорят, только первая любовь бывает настолько сильной. Еще говорят, что она такой только кажется — просто потому, что у нас нет иного опыта.

Но это неправда. У меня был опыт.

Я влюблялась и засматривалась на однокурсников. Я любила мужа. Я очаровывалась другими мужчинами даже потом, когда он разбил мне сердце.

Но только сейчас мне кажется, что это все было бледными тенями того настоящего, что я ощутила впервые в четырнадцать лет. Того, что вдруг воскресло сейчас, когда мне намного-намного больше. Такое же яркое, наполняющее всю жизнь ослепляющей радостью, а кровь — искристыми пузырьками.

Никому об этом не расскажу. Зачем зря расстраивать людей? Пусть она будет только моей — моя первая и настоящая любовь.

**********

Чай пришлось заваривать заново. Илья не хотел отпускать мою ладонь, словно боялся, что я захохочу и, крикнув: «Обманула дурака!» вылечу в окно на метле.

И Матвея прихвачу. Из таких мальчиков и получаются Кощеи Бессмертные, я точно знаю.

Я поставила на стол еще две чашки, на этот раз с нормальным черным чаем. Говорила же, что успокоительный не поможет.

За окном взрывались петарды, часы бежали вперед неумолимо, но мне нужно было еще немного времени, чтобы успокоиться.

— Как у тебя получилось подружиться с Мотькой? От ненависти до любви и вот это все?

Илья кинул на меня укоризненный взгляд.

— Что? — удивилась я. — Ты же планируешь изменяться и добиваться. Я должна знать, что меня ждет.

— Ну, для начала я чуть не свихнулся.

— Почему «чуть»? — я быстро закрыла рот руками. — Молчу-молчу.

— Иди-ка сюда… — он снова сгреб меня в объятия и устроил у себя на коленях. Так было неудобнее, но намного приятнее. — Будешь получать наказание за каждый ядовитый комментарий.

И он лизнул меня в шею и слегка прикусил мочку уха.

— Я не поняла — ты запрещаешь или поощряешь? Какие-то противоречивые сигналы… — пробормотала я, плавясь от нежности.

— Запутываю и лишаю воли к сопротивлнию.

— Ты не отвлекайся. Сошел с ума, ладно. А дальше-то что?

— А дальше стало понятно, что надо что-то с Матвеем делать, обратно уже поздно засовывать. Отчиму и своего одного по горло было. Куда ж его девать?

— Тот самый момент, когда ты вспомнил обо мне, да?

— А вот и нет, — он нахально улыбнулся.

— Что-о-о?! — возмутилась я.

— О тебе потом. Сначала хотел куда-нибудь сплавить, но совесть не дала. Потом дико злился: на себя, на Мотьку, на Варю — что не сказала с самого начала, что не сказала потом, что посмела умереть. Потом уговаривал себя, что это всего на восемь лет. Стукнет восемнадцать — пусть катится, куда хочет. Потом мне казалось, что я никогда не справлюсь. С моим тогдашним образом жизни это было совершенно невозможно.

— Расскажешь мне потом про те веселые деньки, — заметила я, пытаясь дотянуться с его коленей до своей чашки чая. Чуть не упала — он подхватил меня в последний момент и придвинул поближе свою.

— Вряд ли… — покачал головой. — Ты не хочешь этого знать.

— Хочу! — упрямо сказала я. — Ты очень увлеченно извиняешься, мне понравилось.

— Ох, Рита…

— Что — тоже не веришь, что станешь ангелом в один момент? — я ехидно прищурилась. — А то звезду с неба, черевички царские, а сам…

— Конечно, сразу не стану, — спокойно отозвался Илья. — Но у меня уже есть опыт изменений, и я знаю, куда двигаться и какие там есть ловушки.

— И что ты делал?

— Для начала взял отпуск на полгода, чтобы посвятить все время Мотьке. Сходил на курсы приемных родителей, потому что, ну, ты понимаешь, он был мне совершенно чужим.

— Что же ты не женился, в самом деле?

— Не то, чтобы я не пробовал… — он задумчиво улыбнулся. В этот момент мне захотелось попросить список всех, с кем пробовал и методично их перестрелять. — Но те женщины, что велись на мой статус, деньги, внешность — они все обращались с Матвеем как с игрушечным пупсом, а не человеком, хоть и маленьким. Это же так мило — отец-одиночка, которого может спасти только настоящая женщина! Сюсюкали, но его желаниями и мыслями не интересовались. Ребенок же, типа, им лучше знать, как для него лучше.

Ох ты… а я-то мучилась, что именно это у меня и не получается. Что не хочется всех деточек по умолчанию любить и тискать. Хорошо, что не стала пробовать.

— Няню? — я не сомневалась, что он попробовал все вариант, но было любопытно почему нет.

— Ну какая няня… — Илья поморщился. — Те же проблемы, что и с девицами, плюс все равно пришлось бы налаживать с ним отношения. Проблема не в накормить-выгулять, а в том, как он ко мне относился. Поначалу была жесточайшая война.

— Да уж наслышана…

— Что он тебе рассказал? — настороженно спросил Илья. Его руки, обнимавшие меня за талию, стали жесткими, пальцы впились в кожу.

— Тише, тише… — я потихоньку ослабила его хватку. — Судя по всему — довольно мало. Теперь мне еще интереснее, что ж там у вас было…

— Как сахар в бензобак насыпал — рассказывал? — вздохнул Илья.

— Неа. Изобретательный мальчик.

— Значит, про камень, который под педаль тормоза положил — тем более не стал.

Я поперхнулась чаем. Милый Матвей, милый, милый. Про мускатный орех, значит, повинился, а про настоящий косяк умолчал…

— Он реально хотел тебя убить?!

— Могло даже получиться.

— И что? — я на всякий случай ощупала Соболева, чтобы убедиться, что он цел. — Ты разбился?

— Я сразу не понял, рванул от зала по пустому шоссе. Когда дошло, что что-то не так, тормозил об отбойник, молясь, чтоб до перекрестка успеть. Первый раз с армии закурил, и то зажигалку подносили, у самого руки тряслись.

— Что ты сделал с Матвеем?

— Ну видишь — живой бегает, значит ничего страшного! — Илья тихо засмеялся, уткнувшись лбом мне в плечо. Мне же было не до смеха. Захотелось непедагогично выпороть одного товарища. — А ты бы что сделала?

— Проверяешь? — сощурила глаза.

— Нет, — он чмокнул меня в нос. — Просто интересно. Вдруг были варианты получше.

— Не знаю, — я подумала минуты две и покачала головой. — Честно. Отвела бы к психологу?

— К психологу мы и так ходили. Но эту историю я ему не рискнул рассказать. Я тогда еще болтался между состояниями: «заберите ЭТО кто-нибудь» и «никому не отдам». Подумал, что не дай бог, поставят на какой-нибудь учет или отправят в интернат для малолетних преступников. Сам справлюсь.

— Справился?

— Мы поговорили. Я спросил, чего он хотел добиться. Объяснил, какие бы были последствия. Предложил подумать, как можно достичь его целей, не убивая меня, если это для него не принципиально.

— Помогло?

— Да. Где-то в тот момент мы и придумали, как жить вместе и не пытаться друг друга убить. Ему это было выгоднее, у меня возможностей больше, — Илья злорадно ухмыльнулся. — И об этом я ему тоже рассказал. Стали заключать договоры, как два взрослых человека. Ему понравилось.

— Но он же еще ребенок!

— Довольно умный ребенок. Гены, все такое…

— Сам себя не похвалишь…

— Угу… Так что — теперь ты в меня веришь?

Я задумалась.

— Что мы будем делать, если я опять разрешу Матвею то, что ты запретил? Если нарушу какой-нибудь ваш договор? Если в принципе сделаю то, что тебе не нравится?

Илья вздохнул, провел пальцами по моей щеке, едва касаясь, легко и нежно.

— Разговаривать мы будем, Рит. Снова будем разговаривать. И я всегда буду на твоей стороне.

— А кто будет на стороне Матвея?

— Матильда. Эта кошка явилась для того, чтобы вырасти в его верную защитницу и кусачую заразу. Цапнула меня вчера, когда я на Мотьку наехал, что он посуду не убрал.

— Правильно сделала, — я поймала его руку и тоже цапнула. — Хоть кто-то за меня отомстил!

— Когда я ее увозил, она мне все руки до кости располосовала, — мрачно сказал Илья. — Месяца два заживало, люди косились.

— Мало! — кровожадно заявила я. — Надо было тебе вообще нос во сне откусить.

— Ты бы меня разлюбила без носа.

— Думаешь? — нахмурилась я. — Так все это время было такое простое решение?

— Знаешь, что? — рыкнул Илья.

— Что? — с довольным видом спросила я.

— Я тебя люблю…

Он наклонился и медленно поцеловал меня.

Так щекочуще-нежно и долго, что я не заметила, как поцелуй превратился из невинного в очень, очень горячий. Мы незаметно увлеклись, ловя губы друг друга, обжигая дыханием открытую кожу. Только угрожающий скрип табуретки, которая терпела, пока мы миловались смирно, но решила возмутиться, когда зашли слишком далеко, смог нас остановить.

— Соболев, у тебя там ребенок в машине ждет, — задыхаясь, напомнила я. — Одинокий маленький мальчик, забытый отцом накануне Нового года. Смотрит с надеждой на окна, греет пальчики дыханием…

— Он в телефоне торчит, небось и не заметит даже, сколько времени прошло.

Я вспомнила про «знакомую» с фиолетовыми губами и подумала, что он прав.

— Но это не повод заниматься развратом, пока он там.

— Ох уж эти дети… — застонал Илья. — Давай сдадим его в кадетскую школу, пока не поздно?

— Матвея? Ты здоров ли? — я потрогала его лоб.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Собирайся и поехали. Буду продолжать вымаливать у тебя прощение в более удобной обстановке.

— Я тебя уже простила вообще-то…

— Но мне понравился процесс.



***********

Илья оказался прав.

— Уже? — удивился Матвей, не отрываясь от телефона. — Быстро вы.

Мы переглянулись и рассмеялись.

К вечеру пробки на дорогах рассосались, все спешили домой, к елке, оливье и курантам.

Мы тоже спешили.

Домой.

К елке, под которой россыпь подарков напомнила, что мы с Матвеем так ничего и не купили для Ильи.

Что ж. Это можно исправить позже. Зато мы были все вместе.

Даже Матвей на целый час отложил телефон и чокнулся с нами бокалом безалкогольного шампанского и по достоинству оценил еду, которую привезли с банкета в концертном зале любимому директору. И не таким уж его считают тираном, если поближе посмотреть.

Сил, чтобы бурно радоваться наступающему новому году после всех сегодняшних страстей уже не осталось.

— Ура-а-а-а! — слабо просипел Матвей, когда стали бить куранты. Он валялся в гостиной на ковре с телефоном в одной руке и бутылкой своей шипучки в другой, наотрез отказываясь сесть за стол и пользоваться бокалом. Если его переходный возраст и дальше будет проявляться в подобном бунте — то и отлично. А то ведь тринадцать лет — не десять, следующее покушение может оказаться удачнее.

Мы с Ильей тихонько соприкоснулись бокалами и так засмотрелись друг другу в глаза, что чуть не забыли поцеловаться с последним ударом.

— С новым годом… — сказала я шепотом.

— С новой жизнью, — Илья улыбнулся и взъерошил волосы. — Идем открывать подарки.

— Оооо! Подарки! — завопил Матвей, перекатываясь поближе к елке и напрыгивая на груду коробок. — Это что? Это мне? Это кому? Это для чего?

— Не-не-не… — Илья наклонился и отгреб в сторону те, что побольше. — Это все Рите.

— Кому? Мне? — я крайне удивилась.

Отставила бокал в сторону и опустилась на колени у елки.

— Ага, тебе… — Илья подвинул в мою сторону алую коробку с золотой лентой. — Это тоже тебе. И это… И это.

В итоге почти вся гора перекочевала ко мне, сопровождаемая хмурым взглядом Матвея. Теперь я сама была как та елка в ворохе разноцветной мишуры.

Виновато пожала плечами и дернула ленточку на коробке. Блестящая бумага сползла, открывая гладкую белую поверхность упаковки.

— Это ноутбук? — удивилась я.

— Твой ведь украли, — кивнул Илья. — Тебе нужен новый.

Я открыла следующий подарок — там оказадся фотоаппарат. Только в отличие от моего старого, полупрофессионального, этот был крутой, навороченный, выпущенный буквально месяц назад. Все наши журнальные фотографы каждый божий день непристойно и мечтательно стонали над его рекламой.

— Зачем? — я повертела его в руках. — Я и раньше только украшения фотографировала, а теперь что?

— Ну… — Илья хитро улыбнулся. — Ты не открыла еще одну коробку.

Она была самой большой.

Под ревнивым взглядом Матвея и предвкушающим — Ильи, я сорвала упаковочную бумагу, потянула крышку…

Внутри былп куча странных, местами страшноватых инструментов. Кусачки, проволока, жутковатого вида стержни, горелка…

— Набор ювелира, — озвучил Илья то, что пришло мне в голову чуть ли не последним. — Я помню, как мечтательно ты говорила о том, что хочешь попробовать поработать с золотом и серебром своими руками.

— Но я же… — я растерянно смотрела на подарок.

Очень хотела, это правда. Но даже думать боялась в эту сторону, потому что инструменты стоили слишком дорого. А теперь вот они. Бери и делай. Только что? В голове все еще пусто. Настолько, что даже адские украшения для девочек-готов вряд ли получатся.

— Вау! Красиво! — Матвей выудил из коробки пакетик с кучкой зеленых камней. — Это для чего?

— Это вообще-то изумруды, так что положи на место и распакуй лучше свой подарок, — цыкнул на него Илья.

— О, для меня тоже есть подарок? — ехидно спросил ребенок. — А я уж думал, что теперь ты будешь любить только ее.

Он покосился на меня и подмигнул — мол, не обижайся. После разговора про «роди мне сестру» я и не могла бы.

— Есть, — Илья порылся под елкой и бросил в Матвея крошечной коробочкой.

Тот поставил ее на ладонь, оглядел со всех сторон как диковинного зверька и ядовито поинтересовался у отца:

— Ну и что там? «Киндер-сюрприз» для мальчиков с героями диснеевского мультика? Вау, как щедро.

— Ты открой… — Илья обнял меня за плечи и кивнул ему. — Посмотри сначала.

— Пффф… — выразил Матвей свое отношение, но коробочку открыл. Д

остал оттуда… свернутый в несколько раз буклет.

Тут даже я испытала некоторое разочарование. Туда могло поместиться, что угодно, даже ключи от машины, хотя ему рановато.

А это что?

Но Матвей сначала разворачивал буклет медленно, потом все быстрее и быстрее и лицо его постепенно просветлялось, а под конец он и вовсе засиял как начищенный пятак.

— Это… Неужели это… — он захлебывался словами, глядя на отца неверящими глазами.

— Это рекламный буклет международного Комик-Кона в Сан-Диего, да, — довольным голосом подтвердил Илья. — Билеты еще не продаются, но я тебе их обещаю. Вместе с поездкой в Америку, разумеется.

— Папа-а-а-а-а-а-а-а! — Мотька бросился ему на шею и завизжал так, что елка попыталась упасть в обморок. В основном потому, что на нее взлетела вся встопорщенная Матильда и сверкнула глазами с самой вершины. — А-а-а-а-а!!! Настоящий! Там будет и «Доктор Кто», и «Марвел», и Человек-паук?! Да?!

— «Марвел» включает в себя Человека-паука, — поправил Илья, стаскивая сына со своей шеи. — Но да, там будет все, что ты любишь или успеешь полюбить до лета.

— Обалдеть! Спасибо! — и Матвей унесся в свою комнату, хвастаться друзьям в сети.

— Он давно мечтал, — Соболев смущенно пожал плечами в ответ на мой взгляд. — Я собирался его этим купить, чтобы познакомить с тобой, но раз не пригодилось, подарил просто так.

Я заняла освобожденную Мотькой шею и нежно поцеловала его в губы.

Вздохнула:

— А мы так и не успели купить тебе ничего… Прости.

— Ну как… — он снова потянулся под елку и достал конверт с алым бантиком. — Вот мой подарок. То есть, твой. То есть, твой мне. Дари.

Нахмурившись, я взяла конверт, повертела его в руках, не понимая, что делать — открывать? Вручать? Что за странная манера? Растерянно посмотрела на Илью. Он подбадривающе кивнул, и я дернула клапан.

Оттуда выпал простой листик, распечатанный на принтере. Со штрих-кодом.

— Что это? — я смотрела на наши имена на нем, на даты, на цифры номера паспорта, но почему-то целиком картинка не складывалась.

— Билеты в Париж, разумеется, — скучающим тоном сказал Соболев. — Ты ведь задолжала мне романтический ужин с видом на Эйфелеву башню.

— Я задолжала? — обалдела я от такой наглости.

— Ну или Пискля, тут сложно сказать, — серьезно кивнул он. — Пусть будет подарок от вас обеих.

— Ох… — я еще раз сверила даты. — Завтра? Прямо первого января?

— Чего тянуть? Надеюсь, в этот раз нам под ноги не кинется какое-нибудь несчастное создание, которого непременно нужно спасти.

— А Мотька? И другая Мотька? — я беспомощно посмотрела на наглую бело-рыжую кошку, которая устроилась в густых ветвях ели, сверкая оттуда зелеными глазами.

— Останется тут с разрешением приглашать гостей, — Илья притянул меня к себе, укладывая головой на колени и склоняясь, чтобы коснуться губ. — Мои родители обещали присмотреть.

— А работа? — мне все еще не верилось в такое счастье.

— Заместитель отлично справляется, повышу ему зарплату… — он склонился еще ниже, и ладонь забралась под край свитера. Пальцы оказались горячими, касания — расслабляющими, а сопутствующие поцелуи — головокружительно сладкими, со вкусом праздника, сбывшихся желаний и чистой, яркой, пронзительной мечты.

— Эй, вы что, прямо тут собираетесь валяться? — раздался голос от дверей. — Вы в курсе, что у ребенка в моем возрасте может случиться сексуальная травма от такого зрелища?

— У сексуальной травмы у самой случится психологическая травма. От тебя! — проворчал Илья, помогая мне подняться. — Сколько там осталось, пять лет до твоего совершеннолетия и моего освобождения?

— Даже не думай, я планирую до тридцати жить в родном доме! — заявил Матвей, утаскивая в свою комнату запасы салатов. В зубах он волок бутерброд с икрой, а под мышкой — еще одну бутылку безалкогольного шампанского. — Все, я в домике, до завтра не кантовать. Но дверь закройте поплотнее!

Конечно, романтическое настроение удалось восстановить не сразу. Но когда прекрасный мужчина в обтягивающей рельефную грудь белой футболке медленно расстегивает ремень на джинсах, глядя тебе прямо в глаза… посторонние мысли перестают беспокоить довольно быстро. Они сменяются на маленькие искристые фейерверки, взрывающиеся по всему телу, на пенистый прибой, захлестывающий с головой, на остро-сладкую дрожь, сотрясающую все тело, и на слезы, которые снова невозможно остановить.

Только теперь это совсем другие слезы.

Когда Илья заснул, прижимая меня к себе нежно и крепко, я тихонько выбралась из его рук, встала с кровати и на цыпочках подошла к стоящему на столе новому ноутбуку. Открыла и нашла первую попавшуюся графическую программу.

Шампанское, искры, хрусталь, слезы, фейерверки, золотые ленты, серебристая пыльца — и вот это сложно уловимое ощущение, когда каждый вдох наполняет легкие самым свежим воздухом со вкусом абсолютного счастья.

Здесь мне точно понадобится золото. И топазы. Определенно — горный хрусталь. Может быть, авантюрин?

Как сделать, чтобы капли были похожи на шампанское — золотистые, прозрачные и с пузырьками?

Назову коллекцию «Слезы счастья».

