Глава 4

*Зара*

– Мда… И что нам теперь с тобой делать? – Спрашиваю устало, глядя в огромные, круглые и полные испуга глаза Зорьки.

Корова стоит по самую шею в мутной воде, в яме, что осталась ещё с советских времён – здесь когда-то была силосная яма, потом вроде как пруд копали. Не докопали, забросили, забыли. А Зорька вот вспомнила. Второй раз за год.

Мы яму эту досками перекрываем, да ребятня местная стройматериал на шалаши мигом растаскивает. А закопать ресурса пока нет. И хорошо, что она обычно пустая стоит. А после недели затяжных дождей вот, водой наполнилась.

Вокруг толпятся мужики. Топчутся на краю, переглядываются.

– Что делать будем? Как в прошлый раз? – Гена, плотник наш, потирает затылок.

– А Зараза что говорит?

Усмехаюсь тихо. Прилипло же прозвище.

Нет, это они ласково. Обижать меня тут никто не станет.

Сначала звали «Зара Захаровна», которое очень быстро превратилось в «ЗаразаХаровна». Вскоре мы отмели всяческие формальности, оставив простое «Зараза».

– Как в прошлый раз, – киваю. – Подгоняйте машину. Лебёдку тяните. Только без резких движений, Зоренька наша уже на взводе.

Опускаюсь на корточки у кромки ямы. Тяну руку к Зорьке, та нервно передёргивает ушами. Глаза влажные, шерсть цвета молочного шоколада блестит от воды.

– Тихо, девочка. Сейчас вытащим тебя. Держись. Терпи, – шепчу, успокаивая её, как ребёнка.

Зорька, как ни странно, слушает. Дышит тяжело, но не мечется.

– Дура ты упрямая. Ну кто тебя тащил сюда, а? Травы не хватало? Или острых ощущений захотелось?

Она тянется ко мне мордой, хлюпает носом и фыркает, будто раскаивается. А я ладонью веду по бархатному тёплому лбу.

Вот ведь мучение, а не корова.

От тревоги тянет в животе. Не люблю, когда подопечные в беде. Даже если подопечная – пятисоткилограммовая дурында, что вечно лезет туда, куда не просят. Если где можно застрять, она там и окажется. То в забор рогами влетит, то в огород к бабе Нюре залезет морковку воровать, и запутается в проволоке.

– Зараза, а может, ну её? – Ворчит дед Коля, местный советчик на все случаи жизни. – Сдадим эту головную боль на комбинат. Сколько можно каждый месяц народ гонять?

Резко поворачиваюсь. Ледяной взгляд срабатывает лучше повышенного тона.

– Понял, – поднимает руки в примирительном жесте. – Тогда яму эту засыпать надо. Давно уж пора.

– Я уже говорила. Я дважды звонила в райцентр, спецтехнику нам не пришлют до конца июля. Самосвалы сейчас все на трассу согнали, там асфальт кладут.

Мужики вздыхают и матерятся, однако спорить никто не лезет – знают: если я что сказала, значит, так оно и есть. И если бы можно было сделать по-другому, я бы уже сделала.

Гудит мотор подъезжающей машины. Мужики вытягивают трос. Машут мне, мол, отходи. Сую руки в карманы штанов, стараюсь сохранять внешнее спокойствие, только сердце колотится быстрее обычного.

Не от страха.

От злости. На эту проклятую яму и на себя. На то, что меня не хватает быть везде и сразу, к моему огромному сожалению.

Мужики вязнут по щиколотку в грязи. Воняет тиной и каким-то болотным перегаром. Зорьку обвязывают стропами под грудью.

– Аккуратней, ребят. Медленно. Без рывков.

Трос натягивается, вода колыхается, Зорьку дёргает вперёд. Она мычит так, что в ушах звенит. Воет сиреной. Как будто жалуется и на себя, и на судьбу, и на то, что опять во что-то влипла.

– Стоп! – поднимаю руку.

Машина тормозит. Зорька, словно окаменев, выкатывает глаза.

– Да страшно ей просто! Тяни!

– Нет, – качаю головой. – Она не боится. Болит что-то. Зацепилась, может?

Мужики переглядываются, чешут головы.

Снимаю рубашку, стаскиваю свободные штаны. Под ними – просто хлопковое бельё и длинная футболка. Никто не ржёт и не пялится. Я не женщина для них.

Шагаю в мутно-зелёную застойную воду. Холодная жижа, воняющая илом, со счастливым хлюпом обволакивает мои ноги. Спускаюсь по пояс, по горло… Последнее, что вижу – округлившиеся глаза Зорьки. Делаю глубокий вдох и ухожу с головой.

Мрак. Вязкая темнота. Наощупь иду вдоль бока Зорьки, пальцы скользят по мокрой шкуре. Корова дёргается, но я мимолётно глажу её по бедру, успокаивая.

Пальцы отыскивают верёвку, туго обвязанную вокруг задней ноги.

Дёргаю – нет, не идёт.

Всплываю.

– Нож!

Секунда, и в руке оказывается старый охотничий нож. Снова ныряю. Режу осторожно, чтобы не поранить Зорьку. Устремляюсь к поверхности.

– Готово. Тяните! – Пытаюсь отдышаться.

Машина снова гудит. Трос натягивается, и Зорька, чавкая копытами по грязи, медленно вылезает из ямы. Мужики её подстраховывают, подталкивают с боков, чтоб не завалилась. Когда она, вся дрожащая и обмякшая, встает на ноги, никто не пускается в рукоплескания – мужчины лишь молча и с облегчением выдыхают.

Петька помогает мне выбраться наружу. На плечи мои тут же кто-то накидывает тёплую флисовую кофту, согретую теплом чужого тела.

– Вот она, настоящая русская баба! – Шутят мужики. – И коня остановит, и корову спасёт.

– Иди-ка ты домой, – качает с укором головой дед Коля. – Заболеешь.

Скручивая волосы в жгут, выжимаю из них воду.

– Зараза к заразе не липнет, – улыбаюсь. Наглаживаю Зорьку по носу, заглядываю в огромные, благодарные глаза. – Артистку нашу к Наталье отведите, пускай осмотрит.

Влетаю в свои свободные штаны, взмахиваю устало рукой на прощание и медленно бреду к дому. Мне нужна баня. И горячий чай. А еще пару минут пообниматься с Василиской, моим маленьким одуванчиком. Она наверняка бедной бабе Тасе покою не даёт весь день.

Вечереет. В воздухе витает запах яблоневого цвета. Ветерок чуть холодит влажную кожу.

Иду по деревне – родной, можно сказать, выстраданной. Вокруг бурлит жизнь, на поляне под навесом баба Тома варит очень модное нынче одуванчиковое варенье, а вокруг неё толпятся городские красавицы. Щебечут, снимают на телефоны.

А я…

Я не верю иногда, что всё это теперь наше. Что здесь теперь шумят голоса, смеются дети, и тянется вдаль ровный ряд аккуратных, добротных домов с резными наличниками. Только в прошлом году восемнадцать построили. А впереди – ещё больше.

Каждый дом – ребёнок, появившийся на свет в моей упрямой любви к этой земле.

У одного из гостевых домиков, у колодца, замечаю женщину. Она медленно вытягивает полное воды ведро и переливает в канистру.

Елена Сергеевна – заместитель генерального директора нефтяной компании, однако к нам приезжает уже второй сезон подряд. Говорит, здесь лучше, чем в Турции.

– Добрый вечер!

– Добрый, Зара! И правда добрый. Потеплело. А пахнет как!

– Яблоня цветёт, – улыбаюсь. – У вас вода закончилась? Кого-нибудь прислать в помощь?

– Нет-нет, сама. Хочу, чтобы руки и спина хоть немного вспомнили, что они у меня есть. А то засиделась в своём офисе совсем.

– Не забудьте, у нас сегодня костёр. Горячий чай, песни под гитару. Присоединяйтесь.

– Спасибо, обязательно буду, – кивает она и снова сосредотачивает внимание на колодце.

Через главные ворота по гравию с глухим хрустом закатывается автомобиль. Машина большая, чёрная, и наполирована так, что блестит в лучах закатного солнца. Дорогая и, вероятно, только из салона. Однако вовсе не машина вызывает во мне интерес.

Из салона выходит мужчина в костюме. Что-то в силуэте этого человека цепляет мой взгляд и буквально приковывает к себе. Но что?

Какой-то знакомый разворот плеч. Знакомая манера закладывать руки за спину. Эти гладкие, словно отточенные, движения.

Кому оно всё принадлежит?

Вспомнить не выходит, и разглядеть не получается – далеко.

Заинтригованная, напрочь забываю о том, что насквозь мокрая, и собиралась вообще-то отогреваться дома чаем. На каких-то внутренних рычагах, по инерции, делаю пару шагов вперёд.

– Мама! – Слышу голос за спиной.

С трудом отрываю взгляд от мужчины, подхватываю дочку на руки.

– Мам, а ты знаешь, что если долго смотреть на облако, то оно обязательно превратится во что-нибудь хорошее? – Шепчет она, прижавшись щёчкой к моему подбородку.

– Правда? Во что, например?

– Сегодня я видела, как одно облако стало зайцем. А потом вишнёвым пирогом.

– Наверное, ты голодная на облака смотрела. Вечером испеку тебе пирог, договорились?

– А песни?

– Сначала пирог, а потом пойдём песни слушать.

– Я такое люблю! – Тянет Васька.

Подвижная очень и шустрая у меня девочка. Всё время что-то открывает, всё время ищет новое. И бедная баба Тася, наша соседка, единственная, кому удаётся с моей непоседой справиться и увлечь чем-то интересным.

Баб Тася к этому времени до нас доходит.

– Сорвалась, егоза, – кивает на Васю. – Только тебя увидала, и пулей!

– Ничего. Баб Тась, будь добра, пригляди за Василисой ещё пару часов? Мне бы в яблоневый сад сходить. У нас там все цветы сорняк передушил. Прополю да полью.

Баб Тася бережно принимает у меня дочку.

– Конечно, Зара. Не беспокойся, я с ней. Работай, сколько нужно.

– Васенька, я тебя скоро заберу, хорошо?

– Хорошо, – кивает. Сучит ножками, требуя отпустить её, а едва босые стопы касаются земли, как Васька пускается в бега.

– Ух, догоню сейчас хулиганку! – Шутливо бормочет ей вслед баб Тася и уходит.

Я провожаю их взглядом, но прежде, чем отправиться домой, снова оборачиваюсь на мужчину, чей силуэт заставляет что-то внутри жалобно скрестись.

Кто же ты?