Эпилог «Семья»

Артем

Я знал этот дом давно.

Знал где скрипит третья ступенька крыльца, всегда скрипела, Владимир Александрович каждое лето собирался починить и каждое лето находил что-то важнее. Знал, что калитка открывается только если потянуть на себя сначала, потом толкнуть, иначе заедает.

Знал что яблоня у забора старая и что ее сажали когда Юля была маленькой. Знал запах этой кухни: пироги, кофе, что-то еще неопределимое, то что бывает только в домах где долго живут и хорошо.

Я знал этот дом – и не был в нем своим. Приходил к Владу. Уходил от Влада. Сидел за этим столом как гость, друг, сослуживец. Хороший человек, которому рады и которого ждут к следующей пятнице.

Сегодня было иначе.

Как-то быстро наступил август и тот уже заканчивался и сейчас был один из тех дней когда лето уже знает что уходит но еще держится, греет по-настоящему, без осенней вежливости. Дача гудела, Влад приехал с Соней и Мишей еще вчера, они ночевали, Миша с утра успел упасть с качелей, зареветь, получить мороженое и забыть о падении.

Владимир Александрович привычно стоял у мангала с видом человека выполняющего важную государственную задачу. Людмила Сергеевна носила из кухни тарелки и говорила всем куда садиться.

Я сидел на веранде и наблюдал.

Юля была в саду с Мишей, они что-то искали в траве, Миша требовательно показывал пальцем и она нагибалась и смотрела с серьезным лицом, как будто это действительно важно, что там в траве у четырехлетнего человека. Волосы распущены, легкое платье, босая, туфли она сняла еще у калитки, я видел.

Я смотрел на нее. Думал: вот оно. Вот это – и есть. Не слова, не объяснения. Просто – она в саду с Мишей, и август, и запах шашлыка, и я сижу на этой веранде и мне хорошо. Не «нормально», не «справляюсь». Хорошо по-настоящему, без оговорки внутри.

Не помнил когда последний раз было так.

– Артем, – позвал Владимир Александрович от мангала. – Иди сюда. Покажу где угли не те.

Встал как положено, чтобы не было хуже, с опорой на трость, пошел. Владимир Александрович показал угли. Потом долго молчал, глядя на огонь. Потом сказал не глядя на меня, в мангал:

– Она смеется. Слышишь?

Из сада долетел Мишин голос и следом смех Юли.

– Слышу.

– Давно она так не смеялась. Я не говорю тебе спасибо. Ты понимаешь почему.

– Понимаю.

– Хорошо, что понимаешь.

Он повернул шампуры. Больше мы к этому не возвращались.

За столом было шумно как бывает только когда все свои и никто не следит за тем что говорит. Миша требовал чтобы ему дали шашлык сразу весь и объяснял почему это справедливо, аргументы были детскими и железными одновременно. Влад спорил с ним на полном серьезе, Соня смеялась, Людмила Сергеевна накладывала всем помимо их воли.

Юля сидела рядом со мной.

Не напротив, а именно рядом, почти плечо к плечу. Это было новым, то, что она рядом за этим столом, в этом доме, не как дочь и не как гость, а просто – рядом. Моя. Это слово «моя» я произнес внутри и не испугался. Первый раз не испугался.

Под столом ее рука нашла мою. Тихо, без слов, просто взяла, я не убрал. Сидел и держал ее руку и думал что год назад, даже полгода назад, я бы не поверил себе, если бы сказал, что буду вот так сидеть за этим столом.

После обеда Миша потребовал Влада «играть в мяч, папа, ну папа» и они ушли на лужайку. Соня пошла помогать Людмиле Сергеевне. Владимир Александрович устроился в кресле с газетой с видом человека заслужившего покой.

Мы с Юлей остались на веранде.

Она убрала со стола несколько тарелок, просто так, по привычке, помочь. Я смотрел как она двигается по веранде. Думал о том что говорить то что думаю ,не умею, никогда не умел, это правда которую я давно знаю про себя. Умею молчать, умею действовать, умею принимать решения. Говорить – нет.

Но некоторые вещи надо говорить вслух.

Влад сказал однажды, давно, еще там, в темноте между заданиями: слова это не слабость. Слова это когда ты доверяешь человеку достаточно чтобы быть точным. Я тогда не понял. Сейчас – понял.

– Юля.

Она обернулась. Смотрела на меня.

– Сядь.

Села напротив, через стол, смотрела внимательно, без тревоги, с тем выражением которое я научился читать за эти месяцы: она слушает, по-настоящему, не ждет паузы чтобы ответить, а именно слушает.

Я смотрел на нее. На эти глаза, которые знал с когда ей было еще четырнадцать. На распущенные волосы, ветер их трогал, и она не убирала. На руки сложенные на столе.

– Я хочу сказать тебе кое-что. Два кое-что. Первое – спасибо.

Она чуть наклонила голову.

– Ты не сдалась. Двенадцать лет. Я уходил – ты не держала. Я был груб – ты возвращалась. Я говорил тебе неправду про себя, ты видела правду. Я делал все, чтобы ты отступила и решила, что я не стою усилий. Ты так не решила. Я воевал там. Снаружи. Ты воевала здесь. За меня. И я не знал об этом и все равно ты воевала. Это – больше чем я заслуживал.

Она молчала. В глазах было что-то живое и теплое.

– И второе.

– Да.

– Я люблю тебя, – слова вышли тихо, без украшений, именно такими какими должны были. – Давно. Я не называл это так потому что боялся что если назову, то придется что-то делать. А делать было страшно. Ты знаешь. Но сейчас не страшно. Сейчас я хочу делать. Каждый день. Рядом с тобой.

– Артем…

– Подожди. Я не закончил.

Я смотрел на нее, на эту девушку которая сидела напротив меня за столом в доме ее родителей, в августе, с распущенными волосами и босыми ногами и со всей своей жизнью которую она строила и перестраивала и снова строила и все это время, через все это, любила меня.

Не образ. Меня.

– Выходи за меня замуж.

Тишина. Где-то на лужайке Миша победно закричал – видимо гол. Влад что-то ответил, ветер тронул яблоню у забора.

Юля смотрела на меня, я видел как что-то в ее лице меняется. Не удивление, она не удивилась, я это заметил. Как будто знала, что это будет, просто не знала когда.

– Встал бы на колено, – сказал. – Но боюсь что тогда нам придется сразу ехать в больницу. А у меня там уже все знают по имени – неловко.

Она засмеялась.

По-настоящему, запрокинув голову, звонко, тот самый смех который я слышал из сада час назад. Я смотрел на нее и думал, что готов слушать этот смех – все оставшееся время, сколько бы его ни было.

– Идиот, – сказала она сквозь смех.

– Вероятно.

– Артем.

– Да.

– Да, – сказала она.

Одно слово. Оно значило именно то, что значит. Медленно встал, с опорой на стол, обошел его. Юля смотрела на меня снизу вверх. Я взял ее руку, поднес к губам, просто, без театра.

– Легко не будет. Ты знаешь.

– Знаю, – поднялась, обняла, я прижал ее к себе, сердце пропустило удар.– Мне не надо легко. Мне надо – с тобой.

С лужайки донесся требовательный Мишин голос.

– Дядя Артем! Иди сюда! Папа жульничает!

Я посмотрел на Юлю, она погладила меня по волосам, поцеловал в небритую щеку.

– Иди, – сказала она. – Восстанови справедливость.

– Влад не жульничает.

– Миша уверен, что жульничает. Это важнее.

Я пошел на лужайку с тростью, по неровной дачной траве, к Мише который уже тянул меня за руку с таким видом что дело не терпит ни секунды. Влад смотрел на меня поверх Мишиной головы, в его взгляде было что-то, теплое и братское, то для чего у нас с ним никогда не было слов и никогда не будет нужды в них.

Я кивнул. Он кивнул в ответ. Я взял мяч. Миша немедленно потребовал пас и получил пас и побежал, смешно и серьезно одновременно, как бегут дети которым четыре года и весь мир еще впереди.

Я стоял на дачной лужайке с тростью, в августе, в доме который знал давно и в котором стал своим.

Не гость. Не друг Влада.

Свой.

Я не знал как это делается, быть своим, быть в семье, просыпаться каждое утро рядом с человеком и не уходить. Не знал и не боялся не знать. Потому что рядом был человек который двенадцать лет тихо, без оружия, одной только любовью воевал за меня, которую я не видел и которая все равно держала.

Теперь я вижу. Теперь – остаюсь.

– Дядя Артем! – закричал Миша. – Ты зеваешь!

– Не зеваю, – сказал. – Думаю.

– Думай быстрее!

Я посмотрел на веранду. Юля стояла у перил и смотрела на нас. Увидела что я смотрю, подняла руку, я поднял в ответ. Миша отчаялся ждать и пошел за мячом сам.

Август. Дача. Яблоня у забора. Запах шашлыка и скошенной травы. Мишин смех. Влад что-то говорит Соне. Владимир Александрович в кресле с газетой. Людмила Сергеевна несет с кухни что-то вкусное к чаю.

И Юля на веранде.

Моя Юля.

Офицер всегда знает, когда операция завершена. Когда можно выдохнуть, опустить оружие, сказать – все. Пришел.

Вот сейчас – все.

Пришел.