Глава 8 «Воскресенье»

Собиралась быстро и не потому что опаздывала, времени было достаточно. Просто я знала: если буду медлить, то начну думать. А думать здесь, в этом доме, в это утро, с этим человеком за стеной, это значит разрешить себе то, чего разрешать нельзя.

Сумка. Ноутбук. Зарядка. Папка с документами, которые я так и не открыла, немецкая сторона подождет, немецкая сторона всегда ждет с холодной вежливостью профессионала.

Мама вышла из спальни, растрепанная, в халате, с тем лицом, которое бывает у нее в ранние воскресенья. Обняла, спросила, может, останешься еще. Я сказала, сто нет, Глеб ждет, договорились.

Мама кивнула. Смотрела на меня секунду лишнюю. Я не спросила почему она так смотрит.

На кухню зашла за термосом, оставила вчера на подоконнике, мой, который я всегда возила с собой.

Артем стоял у окна, кружку держал ее двумя руками, не замечала раньше за ним такой привычки. За окном был сад, туман над травой, яблоня в дымке, было красиво, я заметила это отдельно, как замечают что-то, когда смотришь не на то, на что смотришь.

Он не обернулся, когда я вошла. Медленнее, чем нужно взяла термос, постояла секунду смотря в прямую спину. Он всегда держит спину, даже сейчас, даже с ногой, даже в воскресное утро в чужом доме. Широкие плечи, короткие волосы с сединой у висков. Трость прислонена к стене рядом, как всегда когда стоит у опоры.

Я думала, что это глупо, смотреть на спину человека и думать что угодно, это очень глупо. Я взрослая, я юрист, я умею формулировать точно и действовать по плану.

– До свидания, – сказала в пространство. Не ему конкретно, просто в кухню, в воздух, вежливо и нейтрально.

Артем не обернулся.

– Счастливо, – сказал в окно, в туман, я яблоню. Куда угодно и кому угодно, только не мне.

Одно слово, а подтеска столько, хоть к психологу иди.

В машине я ехала и думала, что вот, началось то, чего я не хотела начинать.

Думала о том, как он стоял спиной, даже не обернулся, словно меня нет. Как сказал «счастливо» голосом, из которого убрали все лишнее. Именно так, убрали все лишнее.

Точно так же, как двенадцать лет назад в коридоре убрали все лишнее из: «не может быть ничего». Тот же голос, та же техника. Человек, который умеет управлять тем, что выдает. Я умею тоже, я двенадцать лет умею.

Поэтому я слышала то, что осталось после того, как убрали все лишнее. Не слова, а то, что под словами. То, что он не сказал и не собирался говорить и никогда не скажет, если я не заставлю его.

Включила музыку. Громко, чтобы не думать. Но все равно думала.

Глеб ждал у подъезда. Это было неожиданно, он мог встретить внутри, у него есть ключ, мы давно обменялись. Но он стоял снаружи, с желтые цветами, я люблю желтые, он помнит такие вещи, это его отличное качество.

Увидел машину, улыбнулся, той улыбкой, которая у него всегда без усилий, это тоже его можно отнести к хорошему качеству. Вышла, он обнял меня, тепло так, правильно, с тем запахом, который я знаю за год: хороший одеколон и что-то свое, его личное, привычное и надежное.

– Соскучился, – сказал в волосы.

– Я тоже, – ответила.

Это была правда, говорю себе это отдельно, потому что важно: это была правда. Я соскучилась по Глебу, по его голосу, по его спокойствию, по тому, как с ним ровно дышится. Он взял мою сумку, мы пошли в подъезд.

Начал что-то рассказывать про пятницу, про коллегу, про смешное, что случилось в субботу пока меня не было. Я слушала, кивала, смеялась в правильных местах. Я умею слушать. Двенадцать лет практики.

Дома Глеб заварил кофе, у него особая страсть к хорошему кофе, даже специальную машину купил, поставил у меня. Глеб разбирается в кофе, это его маленькая страсть среди налоговых кодексов и корпоративных договоров. Поставил передо мной чашку, сел напротив.

Смотрел.

– Как родители?

– Хорошо. Мама рада, папа огород.

– Как этот? – пауза. – Гайдаров.

Подняла голову, Глеб смотрел на меня ровно, без обвинения, без сцены. Просто спрашивал, он умеет спрашивать так, прямо и без нажима, это его юридический навык, я его знаю.

– Нормально, – сказала. – Нога вроде лучше. Скоро уедет.

– Хорошо, – сказал Глеб.

Взял свою чашку, отпил, сказал что-то про воскресный обед, давай закажем, ты наверное устала готовить у родителей, я согласилась.

Смотрела на свою чашку, думала: все правильно. Вот моя жизнь – эта кухня, этот человек напротив, этот кофе, который он заварил потому что знает, что мне нужно после дороги. Все правильно, все на своих местах.

И думала одновременно – одно слово в пустую кухню, в туман, в яблоню: Счастливо.

Каким голосом он это сказал, что осталось в этом слове после того, как убрали все лишнее. Глеб что-то спросил – суши или пицца.

– Все равно. Как хочешь.

Он выбрал, сделал заказ, улыбнулся мне через стол, я улыбнулась в ответ. Думала: я взрослая, я другая. Я сделала правильный выбор и я его не предам – ни Глеба, ни себя, ни восемь лет строительства.

Думала. И верила себе ровно настолько, насколько верила утром в машине когда включила музыку громко.

То есть – почти.

То есть – недостаточно.