Глава 10 «Трус»

Юля ушла через калитку, даже петли не скрипнули, Потом за забором завелась машина и уехала. А я еще минуты три стоял посреди двора в спортивных штанах, без трости, и смотрел на калитку.

Трус.

Она сказала это тихо, глядя в глаза, и именно поэтому слово попало туда, куда попало. Крик можно отбить. Тихое словно нет. Тихое идет прямо, без предупреждения, и остается.

Я не любила тебя, Гайдаров. Я не могла любить труса.

А я как дурак стоял и смотрел на калитку. Трость осталась у скамейки, пошел к дому без нее, не специально, просто пошел, надо было что-то делать и куда-то идти. И только на третьем шаге понял, что иду без опоры. Надо было вернуться, но я не вернулся.

Ступенька крыльца была одна, но невысокая, я ее знал, каждый день ходил по несколько раз. Нога подвернулась на ровном месте.

Острая боль пришла мгновенно, от колена вверх по бедру и одновременно вниз по голени, и в позвоночник отдало так, что потемнело в глазах на секунду. Схватился за дверной косяк обеими руками, едва устоял, на одной ноге и на злости, которой еще хватало.

Постоял так. Дышал.

Хорошо, все хорошо да, это правильно думал, пока держался за косяк и ждал когда отпустит. Боль снаружи – это правильно, это знакомо. Я умею дышать сквозь нее, считать до десяти, ждать, снаружи я все умею.

Вот та, что внутри, с той болью я так и не научился справляться.

До своей комнаты добрался медленно. Держась за стену коридора, Людмила Сергеевна не видела, была у соседки, слава богу. Не хотел чтобы видела. Она посмотрит и все поймет, у нее такие глаза, материнские, которые видят сквозь.

Добрался, закрыл дверь, доковылял до кровати, лег.

Полежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, я его уже наизусть знаю за эти дни. Нащупал в кармане штанов таблетки, обезболивающие, всегда с собой, это новая привычка, таскать с собой таблетки, даже не знаю, пройдет она или нет. Закинул в рот две, проглотил не запивая.

Врач в госпитале говорил спокойно, они умеют говорить спокойно, это их навык, не жестокость, что колено собирали долго. Что связки, что нерв, что хорошо вообще, что нога есть, бывает хуже, видели хуже. Что о прежней нагрузке можно забыть. Что задания, он сказал «задания» таким голосом, как говорят «покойник» это закончилось.

Я лежал тогда, слушал его и думал, что все правильно. В гонке со смертью, она почти выиграла. Почти. Осталось это колено и этот нерв и эта трость, которую я забыл у скамейки во дворе. Почти выиграла, но не совсем.

Обидно ей, наверное, думал это и не понимал сам, смешно мне или нет.

Трус.

Слово застряло в голове и не уходило. Я его гонял, туда, подальше, в ту часть, где держат вещи, которые не нужны прямо сейчас. Оно не уходило.

Потому что я никогда не произносил его вслух. Даже внутри не произносил. Есть слова которые нельзя говорить, потому что сказать– значит признать. А признать – значит с этим что-то делать. А делать было нельзя. Тогда нельзя, сейчас нельзя, тем более сейчас.

Она невеста.

Успешная, красивая, с работой которую любит и которая ей идет, я видел как она работает, видел ее лицо когда она читает документы, там такая живая сосредоточенность. С красивым кольцом на пальце, с жизнью, которую она заслужила.

Именно такой она и должна быть. Именно так. Без меня.

Что я мог ей дать двенадцать лет назад? Неизвестность? Чтобы она стала женщиной, которая ждет и не знает – ждать еще или уже все. Что могу дать сейчас? Это колено. Этот нерв. Таблетки в кармане спортивных штанов. Ночи когда я просыпаюсь не здесь, не в этой комнате, не в этом году, в совсем другом месте, с запахом горелого и со звуком которого нет, но я его слышу.

Это – не подарок.

Это – то, от чего уходят. И правильно делают.

Закрыл глаза. Давно научился отрешаться от боли. Не уходить в сон, просто отключать верхний слой. Там, на заданиях, когда ждешь и не знаешь, сколько ждать и выйдешь ли вообще, это умение спасало. Лежишь в темноте, боль есть, холод есть, все есть, но ты чуть в стороне от этого. Ты наблюдаешь.

Закрыл глаза и начал как всегда.

Увидел ее.

Не ту, не сегодняшнюю, со злыми глазами и тихим «трус» в лицо. Ту – другую. Которую я носил в себе двенадцать лет как носят что-то ценное и хрупкое, в самом дальнем внутреннем кармане, там, где не потеряется и никто не увидит.

Комната. Письменный стол у окна. Настольная лампа, желтый круг света. Юля сидит над тетрадкой, что-то решает, думает, грызет кончик ручки. Светлые волосы распущены, падают на щеку. Она убирает их за ухо привычным жестом, не глядя, и смотрит в окно секунду, задумывается о чем-то своем.

Ей лет шестнадцать на этой картинке. Может семнадцать. Я не знал тогда, когда этот образ появился впервые, не заметил момента. Просто однажды обнаружил, что он есть.

Что когда совсем плохо, когда темнота вокруг настоящая, а не метафорическая, я закрываю глаза и вижу эту комнату, эту лампу, эту девочку с ручкой.

Она из другого мира.

Чистого. Тихого. Где тетрадки и задачки и лампа на столе и все еще впереди. Где не знают, что бывает, когда все это заканчивается. Я не мог – туда, в этот мир, с тем что я нес. Нельзя было. Это как войти в белую комнату в грязных сапогах, ты же не войдешь, ты остановишься на пороге.

Я всегда останавливался на пороге.

И она – этот образ, эта девочка у лампы – спасала. Раз за разом. Там, в темноте, когда думал все, здесь лягу, отсюда не выйду. Закрывал глаза, видел желтый круг света.

Дышал. Выходил.

Боль в ноге потихоньку отступала, таблетки брали свое. Я лежал и думал о том, что наорал на нее. Что сказал – жалость. Что велел ехать к жениху.

Юля стояла и слушала, не плакала, я ждал что заплачет, это было бы легче, со слезами понятно что делать. Не заплакала, отвернулась. Потом повернулась и посмотрела так, как смотрит человек, которому нечего терять в этом разговоре.

Я не любила тебя, Гайдаров.

Я не могла любить труса.

Она права. Не во всем, но в главном права. Трус – это правда. Та правда, которую я не произносил, потому что некоторые вещи существуют только пока не названы. Назвал, и все, они настоящие, с ними надо что-то делать.

Тогда я не мог ничего делать, потому что она была слишком молодой и я слишком взрослым и это было честно. Потом – потому что время шло и она жила свою жизнь и вмешиваться в чужую правильную жизнь это не честно. Сейчас – потому что трость у скамейки во дворе и нерв, и колено собранное по кускам и ночи когда я просыпаюсь не здесь.

Всегда был повод. Я умею находить поводы. Это, наверное, и есть трусость, когда поводов всегда достаточно. Я обидел ее.

Снова. Как тогда – «не может быть ничего» в коридоре, она ушла мыть чашку, и я слышал воду и уходил и знал, что обидел. И сейчас – «езжай к жениху», и она ушла.

Снова. Это называется – система. У меня выработанная система причинения ей боли. Сначала – словами, потом – молчанием, теперь – снова словами.

Образцово, Гайдаров.

Лежал, смотрел в потолок, таблетки делали свое дело с ногой, а с тем, что было не в ноге – не делали ничего. Никогда не делали, это их честный недостаток.

За окном шумели яблони, ветер поднялся, хороший день был, солнечный. Она уехала в солнечный день.

Закрыл глаза, нашел в темноте желтый круг, лампу, письменный стол, девочку с ручкой.