Глава 60

Спустя четыре месяца

— Муромов, у тебя же обед?

— Да, Вась.

На фоне у него голоса, шаги.

— Привези мне тыквенных семечек.

На том конце короткая пауза.

— Что?

— Тыквенных семечек. Очищенных. Несоленых. И горького шоколада. И морковный сок, — кладу руку на уже округлившийся живот и поглаживаю его.

— Вась, мне в управление надо. Давай оттуда поеду и заеду.

— Нет, я хочу уже.

— Правда, занят. Сейчас я кого-нибудь пришлю к тебе.

Я медленно закрываю глаза.

Считаю до трех.

Не помогает.

— Муромов.

— Что?

— Ты сейчас правда решил прислать мне «кого-нибудь»?

— Тихонова вон отправлю, он все купит и доставит.

— Мне не нужен Тихонов.

— А кто нужен?

— Ты.

Он молчит.

И я почти вижу, как у него там в голове все его служебные папки, распоряжения, сотрудники, начальство, уголовный розыск и государственная безопасность встали в очередь и дружно проиграли одной беременной женщине с запросом на семечки.

— Василис, — подбирает слова, потому что настроение у меня скачет последний месяц, — я правда занят.

— Ну хорошо.

— Вот это «ну хорошо» мне не нравится.

— А мне не нравится, что ты сначала участвовал в создании моих странных желаний, а теперь пытаешься делегировать их исполнение рядовому составу.

На том конце кто-то что-то спрашивает. Муромов закрывает трубку ладонью, но я все равно слышу его глухое: «Позже».

— Вась, ты хочешь семечки или устроить мне дисциплинарное взыскание? — возвращается ко мне.

Почему мне достался такой муж дурак?

— Я хочу тебя.

— Что? — переспрашивает уже другим голосом.

— Муромов, если ты не понимаешь намеков, расшифровываю открытым текстом. Я хочу видеть тебя. С тыквенными семечками. Шоколадом. Морковным соком. Прямо сейчас. Если ты кого-то пришлешь, то не обижайся, что я тебе изменила.

— Блядь, Василиса.

— Не ругайся. Я беременна.

— Ты сейчас мной манипулируешь и играешь на мужских слабостях, — звяканье ключей и хлопок двери. — И пользуешься положением, Василиса Ярославовна.

— Да.

— Если меня уволят….

— Скажи, что у тебя беременная жена и мне нельзя отказывать, — перебиваю его. — Если не дураки, то поймут.

— Горький шоколад сколько процентов?

— Девяносто девять.

— Это уже не шоколад, а наказание.

— Ты будешь наказан, если его не найдешь.

— Буду через двадцать минут, любимая.

— Через пятнадцать.

— Через двадцать.

— Через шестнадцать.

— Вась. Через двадцать.

Отключается. Я осматриваю свой кабинет с идиотской улыбкой.

И вроде как я понимаю, что он опоздает потом в свое управление, но, с другой стороны, он постоянно куда-то спешит, где-то нужен, что-то расследует.

Подождут.

Потому что вообще-то у его жены поздняя беременность и ей надо потакать.

Через двадцать две минуты как по таймеру заходит ко мне в кабинет.

В черном пиджаке, под которым виднеется белая рубашка, оттеняющая его смуглую кожу. Черные брюки, начищенные туфли.

Я явно была хорошей девочкой, раз мне достался такой мужчина. И мне взгляда на него достаточно, чтобы начать плавиться.

— Привет, — закрывает за собой дверь.

— На защелку, — киваю ему и поднимаюсь.

Правый уголок его губ приподнимается с усмешкой, но закрывается.

— Муромов, двадцать одна минута, ты обещал через двадцать, — смотрю на него.

— Держи, — улыбается и ставит на стол пакет. — Семечки. Две пачки. Шоколад девяносто девять процентов. Морковный сок — литр.

На пакет мне пока плевать, поэтому я иду к Муромову и запускаю руки ему под пиджак. Носом утыкаюсь в шею и целую.

— Вась, а семечки? — обнимает в ответ.

Мой мужчина…

Пальцами нащупываю кобуру от пистолета.

— Ты с оружием? — мурчу ему в губы. — Боишься меня?

Он такой опасный, что одна мысль о нем меня возбуждает.

— В последнее время — да. Семечки — это что, был предлог, чтобы меня заманить? — обхватывает ладонью мой затылок и говорит в губы.

— Семечки тоже нужны. Но ты больше, — толкаю его к стене.

Сильно прижать не могу, потому что живот уже мешает. Но не отпущу отсюда точно.

Муромов наклоняется и целует. Губы его везде и всегда такие нужные. Руки, понимающие, чего я хочу, и усаживающие меня на край стола.

— Василиса Ярославовна, — скидывает пиджак, — вы отвлекли должностное лицо от исполнения служебных обязанностей.

— Обязанность у тебя теперь — доставлять удовольствие своей беременной жене, которая постоянно хочет секса.

— Это всегда пожалуйста, любимая, — снимает кобуру и кладет подальше от меня на стол.

— Тебя скоро будут называть подкаблучником.

— Нет, Вась, — подол платья по бедру скользит вверх. — Подкаблучник — это когда мужчина делает, что ему сказали, потому что боится.

— А ты?

— А я, — стягивает мои трусики вниз и присаживается на корточки, — делаю, потому что хочу, чтобы моей женщине было хорошо, — касается губами голени и целует, поднимаясь вверх. — Разница принципиальная.

Подмигивает мне.

— И поэтому сорвался с работы за семечками?

— Да.

— И шоколадом?

— Да.

— И мной?

— Особенно тобой.

Я молчу.

Потому что это, конечно, нечестно.

С таким мужчиной невозможно нормально ругаться.

Он может быть невыносимым, властным, упрямым, с тяжелым характером и привычкой командовать даже погодой.

Но потом приезжает с тыквенными семечками, шоколадом девяносто девять процентов и таким видом, будто ничего важнее у него в жизни сейчас нет.

Когда поднимается тянусь руками к пряжке его ремня и расстегиваю.

Наконец чувствую его в себе. Как это невыносимо — ждать его постоянно, а потом отпускать на работу.

Упираюсь руками в столешницу за собой и прикусываю губу, чтобы сильно не стонать каждый раз, когда двигается во мне.

— Быстрее, Муромов. Я хочу быстрее.

— Да, моя царевна.

— Ты грязно играешь, Илья.

Царевна у него появилась недавно, когда он вычитал, что детям уже в животе надо привыкать к голосу отца. Привез от матери какие-то ещё его детские книги и читает по вечерам. .

Любимая, конечно же, про Василису Премудрую.

— Быстрее, Илья, глубже.

— Вася, нельзя, там уже голова ребенка.

— Не говори ерунду, Муромов, она в другой стороне, — затыкаю сама ему рот поцелуем.

Под пальцами нащупываю какие-то бумаги, и так мне хорошо с Ильей, понял уже, как я люблю и что мне надо, что только ладонями сминаю бумагу.

А когда выгибает от оргазма, ещё и стакан с ручками рассыпается по столу.

— Я тебя люблю, Муромов, — перевожу сбитое дыхание, не открывая глаза.

И улыбаюсь.

Это классно.

Приоткрываю глаза.

Муромов вытирается салфетками с моего стола и смотрит с таким выражением, будто только что успешно провел сложную операцию и теперь оценивает потери.

— Что?

— Ничего.

— У тебя лицо, как будто ты недоволен, что мы оставили ребенка.

Усмехается, глядя на меня, и застегивает брюки.

— Я настолько доволен, — приближается ко мне и кончиком носа щекочет мой, — что даже боюсь это озвучивать. Вдруг спугну.

— Правда?

— Правда.

— А лицо почему такое?

— Думаю.

— О чем?

— У меня как будто вторая молодость началась.

Помогает мне надеть трусики.

— В смысле?

— У меня такой бурной сексуальной жизни не было даже в двадцать.

— Муромов.

— Что? Когда Ирина была беременна, мы так не…

— Ты сейчас серьезно? — перебиваю его. — Сравнил меня с бывшей беременной женой?

— Я не так выразился. Хотел сказать, что с тобой все другое.

— Поздно выкручиваешься.

— Не выкручиваюсь. Докладываю по факту.

— Муромов.

— Я от счастья попутал берега.

— Я тебе попутаю берега.

— Не-не, я всегда в своей гавани пришвартован, — наклоняется и целует мой живот, — у меня тут якорь брошен.

— Запомни, что бывших беременных жен в разговоре после секса вспоминать нельзя. Никогда. Даже если очень хочется вставить дурацкое сравнение.

— Я запомнил, — улыбается.

Вот как его не любить?

Знаю, что он тут порвет всех за меня, за свою работу, за дочь, но со мной такой подкаблучник и отыгрывает эту роль на отлично.

Потому что у меня гормоны и мне вдруг надо кем-то командовать. А он смотрит на меня так влюбленно всегда и даже, кажется, рад, что кто-то ценит в нем все, что он делает.

— Мне идти надо, Василис, я тебя люблю, — быстро целует в губы.

— Только меня? — ловлю его на слове.

— И малыша нашего тоже. Это подразумевается, — наклоняется и снова целует живот.

У меня в кабинет стучит кто-то, дергает ручку.

Мы с Муромовым как два нашкодивших подростка переглядываемся и усмехаемся.

— Иди, тебя ждут уже, — шепчу ему и провожу пальцами по коротко стриженному затылку.

— Пока, — снова целует в губы и прощается, — моя злая беременная женщина с шоколадом, который нельзя есть без строительной лицензии.

— Пока, ответственный поставщик беременных капризов.

Когда у него звонит телефон, смотрит на абонента.

— Черт, все, убежал, Вась, пойду пиздюлей получать, почему меня нет.

— Прости, — поджимаю виновато губу и слезаю со стола.

— Да, товарищ генерал-майор, Муромов, — уже сам себе открывает дверь и выходит.