11

В четыре тридцать утра я впервые становлюсь мамой.

Впервые слышу родной, пронизывающий до мурашек крик.

Впервые плачу не от боли, а от чего-то гораздо большего — того, что нельзя объяснить словами, только прожить. Всем сердцем.

— Умничка, Нюта, умничка, — ласково говорит акушерка, вытирая мне лоб влажной марлевой салфеткой. — Девочка у тебя, видишь? Дочка! Ну-ка, пересчитай пальчики!

В ушах гудит. Пульс шпарит почти под двести ударов в минуту. Адреналин жжет изнутри, не давая перевести дух.

Я моргаю. Смотрю растерянно, расфокусированным взглядом.

Дочка. Девочка. Моя.

Слёзы катятся по щекам, и я не сразу различаю ни черт лица, ни цвета волос, ни формы губ. Ни, тем более, крошечных пальчиков. Только чувствую тепло на животе, и этого достаточно, чтобы обмякнуть от переполняющих эмоций. Забыть о трудностях, страхе и усталости.

Я почему-то точно знаю, что с дочкой всё в порядке. Она сильная, здоровая и самая красивая девочка на свете. Каждая клетка моего тела откликается, когда я прижимаю её к себе.

Как объяснила Оксана Станиславовна, роды были стремительными. Я до сих пор не понимаю, хорошо это или плохо, но, кажется, у меня просто не было времени как следует испугаться.

Сразу после звонка врачу отошли воды.

Я приняла душ и, с началом схваток, стала собирать вещи в роддом.

Передвигалась по комнате на цыпочках, стараясь никого не разбудить, но свекровь всё же тихо постучалась в дверь, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. Увидев моё перепуганное лицо и разложенные на кровати сумки, сразу обо всём догадалась.

Обняла, успокоила и разбудила свёкра.

Ехали быстро. Если не сказать отчаянно.

За рулём был Константин Сергеевич — непривычно хмурый и сосредоточенный. Взволнованный не меньше нас. Юлия Владимировна сидела позади, рядом со мной. Она крепко держала меня за руку и прижимала к себе. В её состоянии сесть за руль было бы непросто, хотя обычно она обожает лихую езду.

Интервалы сокращались с каждым километром. Казалось, схватки слились в одну непрерывную волну, накрывающую с головой.

Я, сцепив зубы, терпела, вспоминая рассказы мамы о том, что, если орать, то сил потом не останется. Единственное, чего не делала — не молилась. Было не до того. В том бредовом состоянии, в котором я находилась, я вряд ли вообще смогла бы связать хотя бы пару слов.

Когда до роддома оставались считанные минуты, нас остановила полиция за превышение скорости. Свёкор не растерялся, показал корочку и предложил сопроводить до пункта назначения. Так и приехали — с мигалками и полным багажником сумок.

Всей бумажной волокитой и оформлением занялись родители Паши. Как оказалось, не зря, потому что осмотр показал раскрытие целых семь сантиметров.

Можно сказать, мне повезло — я не успела ни опомниться, ни испугаться, как меня повели в родзал. Осмотрели и сказали, что ставить эпидуральную анестезию уже поздно.

Время ожидания пронеслось, как в бреду. Помню несколько сложных потуг. Невыносимо сильных. Надрывных.

Помню, как перехватило горло. Как выворачивало кости. Как тело отказалось слушаться.

С единственным рыком, который я себе позволила, я отпустила всё — боль, сомнения, прежнюю себя.

Всё закончилось — и началось одновременно. Всё, что было до этого, потеряло значение.

Начинался новый этап. Другая реальность. Совсем иной смысл.

Я стала не просто мамой — я стала для своей дочери всем миром. Её собственной вселенной. Той самой безусловной опорой, на которую она всегда сможет опереться. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

После двух часов в родзале, пока вокруг меня суетятся неонатологи, я прикладываю кроху и не могу налюбоваться ею. Грудную клетку сплющивает, прошибает, щемит так, что невозможно вдохнуть. Это не просто счастье. Это что-то первозданное, дикое. Почти инстинкт.

У дочки светлый пушок на голове и губки бантиком. Реснички слиплись от влаги, а крошечные ладошки сжаты в кулачки. Такая маленькая — и уже совсем настоящая. Готова поспорить, что у неё будут ясные, небесно-голубые глаза.

— Мы определили тебя в одноместную палату, — говорит Оксана Станиславовна. — Там есть дополнительное спальное место, если захочешь, чтобы с тобой кто-то остался на ночь.

Оторвав взгляд от дочери, я благодарно киваю. Пока везут до палаты, твёрдо решаю, что просить никого не буду. Ни маму, ни свекровь. Ни… кого бы то ни было. Это не про геройство. Просто не хочу ни от кого зависеть. Мне нужно знать, что я могу сама.

В больнице достаточно персонала. Не знаю, платили ли здесь кому-то дополнительно, но вокруг меня почти всё время кто-то присутствует. Подходят по очереди — кто-то интересуется моим самочувствием, кто-то спрашивает про ребёнка. Если нужно что-то уточнить — всегда можно спросить.

Это дома будет сложно, а здесь спокойно. Безопасно. Надёжно.

Палата просторная, светлая, с большим окном и свежим постельным бельём. У изголовья кровати — кнопка вызова. Есть отдельный санузел, пеленальный стол, холодильник и чайник.

Неонатолог проводит короткую лекцию о том, почему важно прикладывать ребёнка к груди в первые часы жизни, а я слушаю почти не дыша. Осознаю. Перевариваю. Свыкаюсь.

Дело не столько в еде, сколько в связи. В защите. В привязанности. Ребёнок запоминает запах, тепло кожи и ритм материнского сердца — и это даёт ему ощущение полной безопасности.

— В первые сутки у мамы вырабатывается молозиво — густая, концентрированная жидкость, богатая антителами. Объём небольшой, но в каждой капле огромная ценность. Это как естественная вакцина: помогает иммунитету, защищает слизистые, запускает пищеварение.

— А она не будет голодной? — спрашиваю я, устраиваясь на кровати и расстегивая специальный бюстгальтер для кормления.

Грудь тяжёлая, налитая, распирает изнутри. Вены проступают под поверхностью, как тонкие ветви.

— Не будет, — улыбается врач. — Желудок новорождённого сейчас примерно с вишню. Ему достаточно нескольких капель. А через день-два уже начнёт прибывать молоко.

Хотя до родов я успела пересмотреть кучу видео и перечитать не одну книгу о том, как ухаживать за новорождённым, руки всё равно дрожат, а сердце дробно таранит рёбра, когда нужно снять крошечный слип и поменять подгузник. Потому что это не учебная кукла и не абстрактный младенец с картинки. Это моя девочка. Живая, тёплая, пахнущая чем-то невероятно вкусным. Немного недовольная — и такая хрупкая, что кажется, одно неосторожное движение способно причинить ей дискомфорт.

Оставшись в палате одна, я делаю несколько снимков и, добавив короткую приписку с ростом и весом, отправляю их всем, кто попадается под руку в списке диалогов: свекрови, маме, Катюше, Лике и, конечно же, Паше.

Его появление застаёт меня врасплох, когда я как раз выхожу из санузла, наспех приняв душ и переодевшись в чистую, уже без следов крови, одежду. Затягиваю пояс халатика — и замираю.

Муж стоит у детской кроватки, слегка сгорбившись. Правой рукой опирается на пеленальный стол. Большой и сильный, но боится сделать что-то не так. Даже просто вдохнуть глубже.

Дочка спит, как я её и оставила, сладко причмокивая губками и гримасничая во сне.

Когда я обмывалась, мне показалось, что слышу детское кряхтение. Меня прошиб холодный пот. К лицу прилила кровь. Несмотря на тянущую боль в теле, я вылетела из душевой чуть ли не пулей.

Оказалось, что показалось. Я не успела ни расчесать волосы, ни вытереться как следует. Только натянула халат на мокрое тело и, босая, вернулась в палату.

— Волос почти нет, но видно — светлая будет, — замечает Паша, не отрывая взгляда от дочки.

Я почему-то не смею подойти ближе. Кислород поступает в лёгкие через раз. Сердце колотится неуместно громко. Стою у шкафа, делая вид, что перебираю подгузники, ищу в сумке присыпку, одноразовые пелёнки и влажные салфетки. Что угодно. На самом деле — просто тяну время.

На кровати — цветы. Своеобразная благодарность за дочь, появление которой никто из нас не планировал, но так вышло. Я не спешу их брать. Это не подарок, а компромисс. Формальность. Жест вежливости.

— Она ещё не раз поменяется, — тихо отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Насколько? Станет мулаткой?

Паша впервые с момента появления здесь поворачивает голову в мою сторону. После всего произошедшего и часов, проведённых наедине с дочкой, мне непросто сразу расслабиться и улыбнуться — хотя, похоже, он попытался пошутить. Об этом говорит едва заметное движение уголка его губ.

Взгляд голубых глаз внимательно чертит по мне линии сверху вниз. Ищет признаки злости, разочарования или упрёков.

Я убираю за уши ещё влажные после душа волосы и несмело подхожу к пеленальному столу, выкладывая на него то, что достала из шкафа. Удобно, когда всё в пределах досягаемости, и не приходится бегать в другой конец комнаты. Примерно такой же столик стоит у нас дома.

— Может, станет на меня похожа — кудрявая и темноволосая, — пожимаю плечами. — Или вообще не будет похожа ни на кого.

Прежде чем я успеваю предложить Паше взять малышку на руки, она морщится, дёргает ручками — и тут же начинает плакать.