10

Такси останавливается у ворот, и я нехотя отрываюсь от экрана. Я не предупреждала, что приеду, но первой выбегает Катюша, будто ждала меня у окна. Она обвивает меня за талию (насколько это возможно) — и прижимается щекой к животу.

— Как там малышка? Ещё не просится на свободу? — шепчет с заговорщической улыбкой.

— Пока нет. Ей и там хорошо, — отвечаю, трепля сестру по макушке. — Ты чего без шапки вышла? Простудишься!

— Ой, не занудничай, Ань!

На улице начало марта, но от весны одно только название. Снег хоть и сошёл, но воздух всё ещё колючий, ветер пробирается под куртку, а земля под ногами — мокрая и серая.

Катюша, как всегда, выскакивает раздетой: синие кроссовки, тонкие лосины и расстёгнутая куртка поверх худи. Я по привычке закатываю глаза, но вслух не ругаюсь. В конце концов, для этого есть родители.

В прихожей пахнет запечёнными яблоками с мёдом и корицей. Я сажусь на пуф и неторопливо расстёгиваю сапоги, потому что наклоняться стало задачей не из простых.

В доме только мама и сестра. Отец Анатолий уехал куда-то по делам. В последнее время он на взводе и часто дёргает моего свёкра по поводу и без. Мне немного неловко, потому что причиной всему — я, но я стараюсь не вмешиваться. Даже когда просят что-то передать Константину Сергеевичу, машинально киваю, но почти никогда не передаю. Делаю вид, что забыла. К счастью, сейчас всё можно списать на беременность. А дальше… дальше будет видно.

— Я тебе пелёнки нагладила, — говорит мама, усаживая меня в гостиной и ставя передо мной чашку чая. — Хорошие, хлопковые. В отличном состоянии. Я их ещё за Серафимом покупала.

Правда в том, что у меня уже всё есть — и даже с избытком. Но отказывать маме неудобно. Она так старается, что я молча увожу отсюда всё, что она приготовила. Даже если это никогда не пригодится.

— Спасибо, — вежливо киваю.

— Пеленать в таких — одно удовольствие. И не парят, и не скользят. Видишь, как тянутся? Раньше делали на совесть.

В животе слегка покалывает, но я не обращаю на это внимания. В последние недели тренировочные схватки стали появляться всё чаще. Оксана Станиславовна сказала, что это нормально. Она посоветовала установить приложение, которое отслеживает их частоту и подсказывает, когда пора ехать в больницу — и, соответственно, звонить ей.

— Сейчас почти не пеленают детей, мам. В основном — бодики, слипы… — осторожно говорю я. Но, уловив её тяжёлый взгляд, сразу жалею о сказанном. — Не переживай, я всё равно возьму. Спасибо. Вдруг пригодятся.

— Конечно, пригодятся. Сейчас вообще всё через край: не пеленают, не приучают к режиму, практикуют совместный сон, в роддом с мужьями ходят. Всё фотографируют, выкладывают. Есть ли вообще что-то святое? Хоть какие-то личные границы?

— Думаю, каждому своё. Главное, чтобы у человека был выбор и возможность делать так, как ему комфортно.

Мама выключает утюг и убирает гладильную доску в шкаф.

— А я троих родила сама, без всяких новомодных причуд. Все как по маслу, только крикнуть успела. Никто меня за руку не держал. И не нужно было. Главное — не истерить, а слушать акушерку. И молиться. Потому что молитва — это сила. Она даёт покой, настраивает. А не эти ваши дыхания по методичке и роды в обнимку в воде.

Мне остаётся только кивать, потому что ни сил, ни желания вступать в дискуссии нет. У мамы своя правда, и переубедить её невозможно.

Немного посидев в гостиной, я иду к Катюше, чтобы помочь ей с уроками.

Живот тянет чуть сильнее, чем раньше, но малышка пинается активно — значит, поводов для паники нет. На последнем приёме мне сделали и КТГ, и доплер. Сердцебиение ровное, шевеления стабильные, кровоток в норме.

Тем не менее, я открываю приложение и запускаю счётчик схваток — просто чтобы понимать, насколько регулярно тянет. Пока всё скачет: то семь минут, то пятнадцать. Тело будто нащупывает ритм, но пока не решается включиться по полной.

Домой я возвращаюсь после девяти вечера. От ужина отказываюсь и поднимаюсь в комнату, которую мне выделили свёкры. Вернее, это почти целое крыло — спальня, санузел, просторная гардеробная. Есть всё.

Я никак не могу уснуть. Мне то жарко, то зябко. Ворочаюсь, сбрасываю одеяло, и тут же натягиваю обратно.

Чтобы отвлечься, открываю соцсети и бездумно листаю сторис, пока случайно не натыкаюсь на Антона.

Шумный бар, толпа людей — и вдруг камера сдвигается в сторону. В кадре мелькает Паша. Полуоборотом к объективу, в полутьме. В одной руке бокал, вторая лежит на спинке дивана. Плечи расправлены, щетина подчёркивает скулы, взгляд уходит в сторону, будто ему плевать на съёмку. Он не позирует, но всё равно примагничивает. Всем своим видом.

Мне становится жарко — от щёк до груди, от груди до самых кончиков пальцев. Ночнушка липнет к спине, а дыхание сбивается. Этот жар — необъяснимый, пугающе живой. Он сбивает с толку, но в то же время до боли знаком.

Я резко закрываю сторис, будто это хоть как-то поможет, и вместо них открываю приложение. Ввожу очередные данные — и вижу, что промежутки сокращаются.

Читаю это дважды, чтобы осознать — похоже, началось.