13

Стены роддома выкрашены в безликий серо-зелёный цвет. Зато краска свежая, да и ремонт внутри — тоже. В этом роддоме работает моя крёстная, Алла Михайловна. Не врач, конечно, но заведует административной частью. Именно по её наводке удалось выйти на толкового специалиста, который и принял роды у Ани.

Это было важно. Хотелось, чтобы всё прошло спокойно. Без эксцессов и без равнодушия со стороны медперсонала. Хотелось хотя бы в чём-то не облажаться и сделать всё правильно.

Обстучав ботинки на входе, сворачиваю влево и иду в раздевалку. Посещение палаты с новорождёнными требует чистой, не уличной одежды.

Снимаю куртку и ботинки, подцепляю края толстовки и переодеваюсь в удобную белую футболку. Не новую, но свежевыстиранную. В прошлый раз, когда навещал дочь, она отметилась, так что теперь стараюсь одеваться с поправкой на возможные сюрпризы.

Я… блядь, не собирался становиться отцом.

Не вообще, конечно, но точно не сейчас. Лет до тридцати пяти — минимум. Я пока с трудом представляю себя с коляской, на детской площадке или на родительских собраниях. Всё это кажется чем-то из параллельной вселенной, не имеющей ко мне ни малейшего отношения.

С женитьбой тоже не торопился бы.

Просто тогда не было другого выхода — ни для меня, ни для Ани. Её верующие родители сожрали бы её с потрохами. Заклеймили, прокляли. Записали бы в падшие.

Не могу сказать, что сильно её жалел. Сначала было раздражение, потом метался между злостью и чувством вины. Одно было ясно: наша затянувшаяся переписка вышла из берегов. Отправлять на добровольно-принудительный аборт, пусть и дурную, но когда-то по-своему близкую девушку — язык не повернулся.

Поэтому расписались. Без романтики. По факту. С допущением, что когда жизнь хоть немного устаканится, а Алиска подрастёт, мы с Аней полюбовно и без драмы решим вопрос с разводом. Но это потом. Когда-нибудь.

А пока — толкаю дверь и захожу в послеродовую палату.

Светлые стены. Люлька у кровати. Сдвинутые шторы. В воздухе — запах хлорки и молока.

Мозг буксует, пытаясь переключиться на новую реальность.

У меня есть семья. Жена и дочь.

Охуеть, правда?

— Привет, — говорит Аня, перемещаясь от шкафа к детской люльке, где ребёнок уже захлёбывается в плаче, дёргая ножками. — Хорошо, что ты пришёл.

— Привет.

— Меня вызывают на контрольное УЗИ. Не хочется оставлять Алисоньку одну, а Юлия Владимировна как раз уехала по делам — у неё там какая-то внеплановая проверка.

— Понял.

Подхожу к раковине и намыливаю руки почти до локтя. Уже привык. Хватает одного меткого взгляда, чтобы вспомнить о стерильности.

Вытираюсь бумажными полотенцами. Направляюсь к кроватке. Аня торопится, но всё равно тянет время, будто подсознательно не хочет оставлять дочь даже на минуту. Даже со мной.

Не сказать, что я пиздец какой специалист, но руки вроде из правильного места растут.

— Нужно сменить подгузник, Паш, — быстро тараторит Аня, перекладывая Алиску на пеленальный стол. — Вот присыпка, вот подгузники. Надеюсь, справишься.

Я стою прямо за её спиной. Что нужно — запоминаю. Где надо — киваю.

Бросаю взгляд то на дочь, то на Аню и, пожалуй, впервые за долгое время смотрю чуть внимательнее.

Отмечаю лопнувшие капилляры на лице и тени под глазами. Сухие, искусанные губы.

Чего точно не ожидаю — так это знакомого запаха. Того самого, как в ту ночь, когда зачали Алиску.

Сладкий. С кокосовой нотой.

Воспоминания пролетают на ускоренной перемотке. Сначала сбивают с толку, но я быстро их отсекаю. Они не вовремя и ни к месту. Да и к месту не будут. Близость за эти месяцы исключалась автоматически. По умолчанию. Да и, если честно, похуй. Этот вопрос я для себя закрыл, не в голове, а на деле, и точно не с ней.

Анька уходит, захватив с собой одноразовую пелёнку и полотенце, оставляя нас с Алисой Павловной наедине. Не скажу, что подхожу к делу с хладнокровным спокойствием. Всё-таки слегка тревожно. Дочь весит меньше, чем кот у моих родителей, а ответственности в ней — как в ядерной кнопке.

Разворачиваю подгузник, как учили. Стараюсь не делать резких движений, но Алиска возмущается, кряхтит и поджимает ноги.

Тело швыряет в пот. Пульс скачет, как перед дракой.

Аккуратно убираю старый подгузник. Вытираю, присыпаю, расправляю новый. Липучки цепляются как попало — криво, неровно. Размер великоват, несмотря на приличный вес дочери. Даже странно, как она вообще помещалась в животе, который не казался таким уж большим.

Глубоко вздохнув и доведя дело до конца, беру ребёнка на руки. Несмотря на проделанную работу, Алиска продолжает высказываться в полный голос.

Я нервно расхаживаю из угла в угол, отсчитывая минуты до возвращения Ани. Пару раз заглядывает медсестра. Наверное, хочет помочь, чем может. Но я отмахиваюсь. Не потому, что справляюсь. Просто, блядь, гордый.

Что делать — не знаю. Ни уговоры, ни укачивания не действуют. Догадываюсь, что причина в чём-то естественном: живот, усталость, голод — или всё сразу. Если с животом я ещё могу что-то придумать, то с кормлением — явные проблемы.

Аня возвращается в палату с приподнятым настроением. Ловко забирает у меня дочь, ставит её столбиком, поддерживая голову, и делится новостью: врач, который был на смене, сделал УЗИ и сказал, что сегодня можно готовиться к выписке.

Честно говоря, я не ожидал. Думал, в роддоме держат дольше трёх дней.

Не то чтобы я совсем не был готов, но дома — ни шаров, ни гирлянд.

И про торжественный наряд для Ани я, мягко говоря, не вспомнил, хотя она несколько раз напоминала захватить.

Выписку организовываем довольно быстро: собираем вещи, обзваниваем родственников.

К роддому подтягиваются и друзья — с подарками, цветами и восторженными лицами. Кто-то снимает на телефон, кто-то суёт мне букет, а кто-то сочувствующие хлопает по плечу.

Я улыбаюсь на автомате, подхватываю автолюльку и сажусь в машину.

С терпением у меня давно не было так хреново, как сейчас. Но когда вся эта толпа вваливается к нам в квартиру, остаётся только стиснуть зубы и заглушить фоновый гул внутри.

Отец важно расхаживает из комнаты в комнату: где-то хвалит, где-то цокает языком. Указывает на косяки и делает вид, что это не критика, а забота.

В квартире шумно и тесно. От женского писка периодически закладывает уши.

Аня то сидит за столом, то срывается в детскую. Я провожаю её взглядом и выдвигаю стул, когда она возвращается. Слегка подбираю ноги, чтобы не соприкасаться, потому что каждый раз реакция одна и та же: она вздрагивает, будто обожглась.

Многого я не понимаю. Во многом не ориентируюсь.

Похоже, все вокруг уверены, что Ане с ребёнком было бы лучше у моих родителей. Там спокойнее и надёжнее. Больше помощи. А я как бы лишний в этой конструкции.

Когда Алиска в очередной раз начинает плакать в детской, и срабатывает радионяня, я встаю первым. Аня тянется было, но я останавливаю её, поворачиваюсь и иду сам.

В углу на тумбе слабо горит ночник. Ещё недавно свежая после ремонта обстановка за один день сменилась на устойчивый хаос.

Так теперь будет всегда. Нет?

Сколько проходит времени, пока мы с Алисой Павловной пытаемся наладить контакт, — сказать сложно. Но быстро выясняется, что новая кроватка ей не по душе, а лучше всего спится у бати на руках.

Слышу, как собираются Никита, Инна и Антон с Ликой. Они поочерёдно заглядывают в комнату, машут на прощание и уходят в свою весёлую, свободную жизнь без обязательств. Честно говоря, я по-доброму им завидую.

Допоздна остаются только наши родители.

— Тебе не сложно? — спрашивает Аня, задерживаясь в дверном проёме, прежде чем скрыться в ванной комнате.

— Нормально. Она же лёгкая.

— Я бы так не сказала.

Отвожу глаза. Свободной рукой откручиваю крышку бутылки и залпом выпиваю почти половину.

Я так и не поблагодарил её за рождение дочери. Не смог выдавить из себя ни слова. Каждое казалось тупым, неуместным и звучало бы как чистое лицемерие.

А говорить ради приличия… странно.

Казалось бы, элементарный жест. Мой батя, например, заваливает мать банальными фразочками. А мне даже на такой прогиб идти тяжело.

Аня исчезает за дверью и возвращается через пару минут — бледная, как полотно. Это происходит как раз в тот момент, когда я перекладываю дочку в кровать, стараясь не делать ни одного лишнего движения, будто ступаю по минному полю.

— Паш, не хочу пугать родителей, но мне что-то совсем нехорошо…

Сориентироваться приходится быстро. Благо, помощников в квартире хватает, да и сумки собирать не нужно. Мы их и разобрать-то не успели.

Садимся в машину и едем в приёмный покой. Вернее, не едем — летим.

Газ в пол. Светофоры проносятся, как в немом кино.

Когда бросаю взгляд на внутреннюю сторону светлых расклешенных джинсов, где виднеются пятна крови, ловлю себя на том, что вдыхаю слишком часто, а выдох будто застревает в горле.

На осмотре выясняется, что всё не так гладко, потому что предыдущий специалист проебался. В матке остался фрагмент плаценты, который нужно срочно извлечь. Вроде бы мелочь, но врач хмурится, переглядывается с медсестрой — и Аню тут же увозят в операционную.

Сердце лупит в грудную клетку, как бешеное.

Когда выпишут никто не знает. Минимум три дня, а дальше как пойдёт. Поэтому, получается, я пока временно главный по быту и ребёнку.