14

Анна

«Спасибо, Лик!» — отправляю подруге, получив три десятка фотографий с выписки.

Я открываю почти каждую. Смотрю внимательно: на широко улыбающуюся Юлию Владимировну, чуть хмурого Константина Сергеевича. Маму, папу. Друзей Пашки. И на него самого — с прямым, пронизывающим взглядом, от которого внутри что-то щёлкает… и так же быстро отпускает. Только мурашки на предплечьях не сразу исчезают.

Свои фотографии мне не нравятся. Ни одна. На мне чёрный пуховик, угги и спортивные штаны.

Я несколько раз просила Пашу привезти сумку с одеждой — там лежали симпатичная шубка и нарядный костюм. Но каждый раз он забывал. То ли не считал это важным, то ли в системе его приоритетов просто не находилось места для таких мелочей — не знаю. Но факт остаётся фактом: на всех снимках я выгляжу так, будто случайно проходила мимо.

Настроение портит и то, что я сейчас не дома. Что одна. Что без дочери. Что лежу в палате под капельницей — из-за низкого гемоглобина, потери крови и воспаления.

Оксана Станиславовна была в бешенстве из-за халатности коллеги, которая не заметила очевидных отклонений. На следующий же день она добилась, чтобы виновную отстранили, а ситуацию вынесли на экстренное совещание.

Жаль только, что это никак не ускорит моё выздоровление.

Мне действительно лучше, но организм всё ещё восстанавливается.

К тому же началась лактация, а ребёнка рядом нет, и именно это давит сильнее всего.

Грудь кажется двумя туго набитыми, каменными глыбами, готовыми вот-вот лопнуть. Мне назначили антибиотики, временно несовместимые с кормлением. Если я хочу сохранить лактацию, придётся сцеживаться каждые три часа — даже ночью, а молоко утилизировать.

Остаётся только ждать, пока врачи дадут зелёный свет. В лучшем случае через пару дней. В худшем — через неделю.

«Какой комбинезон надеть мелкой? Этот?» — приходит сообщение от Паши.

Я открываю переписку. Он онлайн. К сообщению прикреплено фото.

Моя внеплановая госпитализация неожиданно оживила наш чат. Мы не общались так много, пожалуй, с тех самых времён, когда я ещё притворялась другой.

Нетерпение, прилив волнения и лёгкое покалывание в кончиках пальцев — всё это я ощущаю каждый раз, когда вижу имя мужа в уведомлениях.

Теперь не проходит и часа без его сообщений. Новой темой для обсуждения стал молокоотсос: Паша собирается взять дочку и заехать в больницу, чтобы передать его мне для сцеживания. Я всё ещё надеюсь, что, если делать всё по инструкции, лактацию удастся сохранить.

«Нет, это демисезонный. Зимний — сиреневый, на полке повыше».

Он читает почти сразу, а потом снова пропадает — похоже, отправляясь на поиски. Это я сортировала детские вещи по возрасту и сезону ещё до родов, готовясь к материнству. А Паша, кажется, только сейчас понял, что одного комбинезона на все времена года не хватит.

К сожалению, Юлия Владимировна по уши в работе и приезжает только по вечерам — помочь искупать Алиску, закинуть стирку и привезти что-то поесть. А днём и ночью с дочкой остаётся её отец. Это не доводит меня до паники, но тревога не отпускает. Потому что, как ни крути, Паше я по-настоящему не доверяю.

Он это чувствует.

Чувствует по тону, паузам.

Поэтому упирается и с остервенением доказывает обратное. Как бы сложно ему ни было не показывает виду. С одной стороны, это похвально, а с другой — моя душа не на месте.

Я бы предпочла, чтобы с ним и Алиской круглосуточно находился кто-то третий. Потому что я не выдерживаю. Дёргаю его по каждому поводу. Обрываю телефон, сыплю сообщениями и уточняю каждую мелочь — от температуры воды до времени кормления. Всё это выливается в короткие перепалки, лишенные повода и смысла.

Телефон оживает входящим звонком как раз в тот момент, когда медсестра отключает капельницу и просит полежать ещё хотя бы пятнадцать минут, чтобы не закружилась голова.

Я разминаю запястье, утыкаюсь взглядом в потолок и отвечаю на звонок.

— Что за цвет такой — сиреневый? — с ходу спрашивает Бессонов. — Это розовый, что ли?

В палату закатывают роженицу. Похоже, после кесарева — под наркозом, отходит тяжело. Всхлипывает, машет руками. Ребёнка с ней нет. Возможно, причина банальна, но меня на секунду обдаёт жаром.

Я отворачиваюсь к стене, сильнее прижимаю телефон к уху и прикрываю динамик ладонью.

— Не розовый, Паш. Сиреневый. Он на верхней полке в шкафу — ты его сразу увидишь.

— А если его там нет?

Я глубоко вдыхаю, стараясь удержать раздражение, которое всё сильнее пробивается наружу. Мне сейчас и без этого тяжело.

— Тогда просто открой шкаф, сделай фото полки и пришли. Я обведу, что нужно. Или, в крайнем случае, справлюсь сама. А ты пока подожди маму. Она, как взрослый человек, безошибочно отличит оттенки.

— Всё, блядь, давай!

Звонок обрывается в тот момент, когда Паша чуть ли не в открытую меня посылает.

Господи.

Да пошёл он к чёрту!

Я стискиваю зубы и едва сдерживаюсь, чтобы не перезвонить и не вставить своё последнее слово. Потому что, между прочим, у меня тоже нервы на пределе.

Выждав положенные пятнадцать минут, я осторожно поднимаюсь с кровати и направляюсь в санузел — сцедить молоко.

Соседка по палате понемногу приходит в себя. Молоденькая, испуганная. Выглядит моей ровесницей.

— Меня Леной зовут, — говорит почти внятно.

— Очень приятно. Я — Аня.

Казалось бы, разговор исчерпан. В душу я лезть не привыкла.

Открываю шкаф, беру полотенце — и настраиваюсь. Прикосновение к груди сейчас будет настоящей пыткой.

— А вы отказница, Аня?

Я оборачиваюсь. Вспыхиваю. Внутри закипает возмущение. Да, Алисонька появилась не от большой и взаимной любви, но представить себя без неё — всё равно что вырвать сердце. Выпотрошить душу.

— Нет, конечно! — искренне возражаю. — Моя доченька дома, а я здесь после операции…

— Простите, если обидела, — спохватывается девушка. — Я думала, вы тоже…

Тоже?

Замираю на месте, не до конца понимая, готова ли к такому разговору. Ни сейчас, ни вообще. С таким поворотом я сталкивалась лишь на страницах книг или в кадрах кино, но никогда в жизни.

Стараюсь осторожно покачать головой — не убежать, как собиралась, а остаться. Выслушать. Просто потому, что моя соседка, похоже, действительно в этом нуждается.

— Я отказалась, Аня. Представляете? Написала заявление ещё до родов. Знала, что моему мальчику подберут семью. Хорошую, обеспеченную. Чтобы он никогда ни в чём не нуждался.

— Верю, что именно так и будет, — отвечаю севшим голосом.

Девушка натягивает на себя одеяло, мелко цокая зубами от холода. Каждый выходит из наркоза по-своему. Меня после него, например, сразу накрыла волна тошноты.

— Я забеременела от любимого мужчины, — неожиданно говорит Лена. — Только потом выяснилось, что он меня вовсе не любил и собирался жениться на другой. Признался в этом, когда уже пошёл пятый месяц, а пути назад были отрезаны. Ни помощи, ни поддержки, ни малейшего участия от него я так и не увидела. Поэтому и пришлось решиться на такой ужасный шаг.

Осуждать — не в моих правилах. Но внутри всё кипит. Так и хочется крикнуть — не делай этого. Пока не поздно, отзови заявление. Вдруг всё ещё можно изменить? Вдруг не всё потеряно? Вдруг ты… справишься?

Но категоричность — последнее, что Лене сейчас нужно.

— Твой бывший поступил откровенно подло, — вырывается у меня. — Но всё это случилось не потому, что ты плохая, наивная или глупая. Просто рядом оказался не тот человек. Не вини себя.

Лена говорит, что поначалу надеялась: вдруг вернётся, вдруг передумает, вдруг поймёт. А потом просто перестала ждать — и стало легче. Исчезла иллюзия, которая держала её в неизвестности.

Родителей у неё нет. Только старенькая бабушка, о которой она заботится. Да и долгов накопилось немало: на последних месяцах беременности работать Лена уже не могла.

Наркоз отпускает, речь становится сдержанной, фразы — короче. Вскоре соседка закрывает глаза и засыпает. А я прячусь в ванной, не зная, как упорядочить информацию, что вылилась на меня, словно ушат холодной воды.

Открываю галерею и пролистываю снимки Алиски: в роддоме, в палате, на выписке. Последние — уже без меня.

В ванночке. На руках у Юлии Владимировны с закрытыми глазками и наморщенным лбом. В слипе на два размера больше. Его, конечно, надел Паша.

На одном из фото он держит Алису у груди, будто боится разбудить. А в уголках губ — мягкая, едва заметная улыбка. Такая, какой я у него ещё не видела.

«Этот годится?»

Сообщение всплывает в верхней части экрана. Я читаю его с какой-то глупой растерянностью, машинально примеряя на себя Ленину ситуацию. Ту, в которой Паша бы не взял на себя ответственность за меня и дочку. Где мы не вместе. Где не пытаемся справляться с обязанностями, свалившимися на нас обоих.

Бросает в дрожь, когда открываю фото.

«Да, это сиреневый зимний комбинезон», — сразу набираю ответ.

Стараюсь не перегибать. Отвечаю сдержанно, хотя на языке вертится с десяток напоминаний о том, что нужно надеть на прогулку в минус десять.

«Ок. Буду знать».

Проходит всего секунда — и вдогонку прилетает короткое: «Извини».

Я хочу ответить: и ты меня, — но почему-то не пишу.