15

«Жду у отделения!»

Получаю сообщение от Юлии Владимировны и, забрав вещи, направляюсь к выходу.

Искренне надеюсь, что это мой последний визит сюда. Ни с родами, ни с какими-либо другими историями.

Меня выписывают на день раньше соседки по палате. Я предложила помочь — приглядеть за её сынишкой, если вдруг понадобится выходить на подработку (всё равно ведь мне сидеть в декрете), но Лена оставалась при своём решении.

На мальчика уже обратили внимание. Документы готовятся, данные обрабатываются. Его действительно усыновят хорошие, обеспеченные люди.

Мы видели их в окно, когда к роддому подъехал белоснежный Range Rover. Женщина в кашемировом пальто и туфлях на каблуке вышла первой, нервно поправляя волосы. Следом появился мужчина в деловом костюме, с телефоном в руке. Вернее, видела их только я, прилипнув к стеклу и шёпотом пересказывая Лене каждую деталь. Она же не подходила. Не хотела рисковать, чтобы потом не цепляться за эти образы, если вдруг придёт прозрение, что всё это — ошибка.

— Хорошо выглядишь, Нют, — встречает меня Юлия Владимировна, целуя в обе щеки и тут же забирая из моих рук сумку. — Даже румянец появился!

Мы спускаемся на улицу.

Я оборачиваюсь и машу Лене, зная, что она смотрит. На душе странное чувство — и легко, и тягостно одновременно. Я не бог, не всесильная. Слов, которые я подобрала для неё, было достаточно. Целью было не переубедить, а дать понять: если что-то пойдёт не так, она может на меня рассчитывать.

Это было безуспешно, но хотя бы совесть не будет грызть.

В конце концов, каждый сам делает свой выбор. Как и я когда-то. А потом уж не стоит пенять ни на кого, кроме себя.

Несмотря на солнечный день, настроение у меня хмурое. Я волнуюсь — как меня встретит Алиска, как восприму новый дом. Как мы будем уживаться с Пашей? И, собственно, насколько нас хватит?

Свекровь щёлкает брелком и открывает переднюю пассажирскую дверь, подавая мне руку. В салоне тепло, играет музыка. О том, что забирать меня будет именно Юлия Владимировна, а не муж, мы договорились заранее. Ей по пути с работы домой. Это проще, чем таскать в прохладную погоду новорождённого ребёнка в автолюльке.

В дороге мы болтаем о разном. Свекровь нахваливает Алиску: хорошо кушает, крепко спит, с удовольствием купается. Во всяком случае, не кричит криком, погружаясь в воду, как бывает у других детей. Лежит, разглядывает ванную комнату своими умненькими глазками, будто уже что-то понимает.

Ещё любит быть на ручках. Паша приучил. Ему несложно наматывать с ней круги по квартире, а вот нам, девушкам, придётся непросто.

Ревности у меня нет. Только тёплое, щемящее ощущение где-то под рёбрами. Меня саму рано лишили родительской заботы, а бабушки с дедушками отреклись задолго до моего рождения. Думаю, это хорошо, когда мою дочь будут любить как можно больше людей.

— Ты не подумай, что я не хочу тебя видеть у себя в доме, — говорит Юлия Владимировна, аккуратно паркуясь у подъезда высотки. — Я бы с радостью забрала вас с Алиской к нам прямиком из роддома, но мне, как матери и как свекрови, хочется, чтобы Паша тоже включился. Мужчины они… как дети. Пока не дашь поиграть — интереса ноль. А как начнут разбираться, глядишь — и сами не заметят, как втянутся.

— Да я о таком и не думала, — пожимаю плечами.

— Вот потеплеет, будете чаще приезжать к нам за город и гулять на свежем воздухе. В моём доме всегда найдётся место для тебя и для внучки. При любых обстоятельствах, Ань. Я всегда рядом, если что.

Юлия Владимировна решает не подниматься, оставляя нас троих, новоиспечённую семью, наедине. Даёт время привыкнуть друг к другу. Пространство, которое нам ещё предстоит учиться делить.

Я открываю дверь своим ключом. Ступаю плавно, почти бесшумно.

Оставляю сумку на мягком пуфе в прихожей, скидываю куртку, сапожки. Разматываю шарф. Прислушиваюсь к тишине.

Когда из детской выходит Паша, я автоматически выпрямляю спину и заправляю волосы за уши. Ощущаю себя не то что не в своей тарелке — чужой. Гостьей.

— Привет, — бросает Паша, проводя пятернёй по слегка отросшим, уже не таким, как раньше, ёжиком волосам. Видимо, на стрижку просто не осталось времени среди новых хлопот.

Я беру телефон и делаю медленные шаги навстречу. Меня тянет в детскую магнитом, чтобы коснуться дочери, вдохнуть этот особенный младенческий запах, от которого сердце сжимается так сладко, что перехватывает дыхание. Мне кажется, он мне снился. Хотя запахи не снятся… но мне точно снился именно он.

— Привет, — киваю в ответ. — Я вернулась.

Очень хочется свернуть разговор как можно скорее, уклониться и спрятаться за привычным молчанием. Но останавливает мысль, что это будет по-детски. Уйти — самое простое. А нам нужно учиться разговаривать. Не день. Не два. Гораздо дольше.

— Мелкая поела пару минут назад и сразу вырубилась, — отчитывается Бессонов. — По моим подсчётам, проспит ещё часа три.

— Хорошо, спасибо.

Благодарить за такое — неуместно, поэтому я переминаюсь с ноги на ногу и проскальзываю мимо Паши в комнату.

Здесь многое изменилось с тех пор, как я наводила порядки. Привычные вещи разложены по-новому. По-мужски практично.

Никаких лишних безделушек. Подгузники выстроены аккуратной стопкой. Баночки и флакончики подписаны маркером.

Придётся вникать в новый уклад.

Останавливаюсь над круглой детской кроваткой с мягкими бортиками, которую выбирала несколько месяцев подряд. Замираю. Сердце задерживает удар, стараясь максимально продлить этот момент. К глазам подступают слёзы. В горле встаёт ком.

Жадно всматриваюсь в крошечное личико, будто боюсь, что за эти дни что-то кардинально изменилось, а я не замечу. Пухлые щёчки, светлый пушок на висках, носик-пуговка.

Моя девочка. Родная до дрожи. До ломоты в теле.

Стараясь не разбудить Алису, осторожно наклоняюсь и, зажмурив глаза, целую нежную макушку. Внутри разлетается невесомый, но всепоглощающий взрыв хрупкого счастья.

Дома. Вместе. Теперь уже навсегда.

Лёгкий шорох за спиной заставляет меня выпрямиться и обернуться к дверному проёму. Наши с Пашей взгляды схлёстываются. Он, кажется, собирается что-то сказать, поэтому я невольно отступаю в сторону, чувствуя смущение. Не люблю, когда меня видят в уязвимом состоянии. Но Паше каким-то чудом это удаётся чаще, чем мне бы того хотелось.

.— Нужно отъехать по делам, — говорит своим привычным басистым тоном. — Если что-то понадобится — маякни.

Не знаю, действительно ли у него дела, или он просто понял, что мне нужно остаться наедине с дочкой, чтобы поймать свой ритм. Но его уход оказывается как нельзя кстати.

Провожаю Пашу до двери, закрываю замки. Как ненормальная, сразу возвращаюсь в детскую, сажусь у кроватки и просто смотрю на Алиску. Любуюсь. Улыбаюсь, когда она дёргает уголками губ, будто ей снится что-то забавное.

Спохватываюсь только тогда, когда желудок болезненно напоминает, что за целый день я так ничего и не ела. Свекровь передала рис с овощами и рыбу на пару. В холодильнике оказывается ещё контейнер с творожной запеканкой, бутылка компота, бутерброды в фольге и тушёная курица. Похоже, Юлия Владимировна предусмотрела всё, чтобы до завтра я даже не думала о готовке.

Пока еда разогревается, разбираю сумку с больничными вещами и загружаю стирку, не сводя глаз с видеоняни и периодически заглядывая в детскую лично. Просто так, для спокойствия.

Как раз когда я наспех принимаю душ, раздаётся уже не воображаемый, а самый настоящий плач. Быстро вытираюсь, накидываю домашнее платье на запах и мчу к дочке.

Паника то накатывает, то отпускает. Я осторожно беру Алиску на руки и прижимаю к себе. Она тёплая, живая, и её крохотный вес удивительно ощутим. Я глажу её по спинке, вдыхаю родной запах и шепчу едва слышно:

— Ну-ну, мама рядом, малышка. Мама с тобой.

Врачи советовали сразу после выписки настойчиво прикладывать ребёнка к груди по первому требованию. Главное — контакт кожа к коже. Это поможет наладить лактацию.

Я именно так и поступаю: устраиваюсь с Алиской в удобном кресле и подкладываю подушку под колени, как учили в роддоме. Эта поза казалась мне самой удобной.

Но стоит хлопнуть входной дверью, как дочка начинает вертеть головкой, отворачивается и всячески протестует против такого способа кормления. Внутри у меня всё обрывается. Советы и реальность, оказывается, не так уж дружат между собой. Я чувствую себя какой-то ненужной и очень беспомощной…

— Ты же так хорошо справлялась… — лепечу растерянно, пытаясь повторить тот же манёвр. Но Алиса морщит губки и начинает заходиться в плаче.

Присутствие Паши в комнате только усиливает нервозность. Он молчит, бесстыдно разглядывая мою обнажённую грудь, ставшую на размер больше, чем прежде, хотя я клялась себе, что никогда и ни за что он не увидит меня в таком виде. Теперь его взгляд лишь усиливает давление, превращая мою неуверенность в осязаемый ком. Жар обдаёт лицо, холодный пот проступает на спине. Возникает отчаянное желание немедленно прикрыть соски, скрыться и исчезнуть.

Паша уходит спустя минуту или две.

Правда, даже после этого попытка всучить дочери грудь с треском проваливается. Нет, я, конечно, понимала, что соскочить с искусственного вскармливания сразу и безболезненно не получится, но такого категорического отказа тоже не ожидала.

Слёзы предательски брызгают из глаз. Я зацеловываю крошечные пальчики Алиски, а молоко, переполняя грудь, каплями стекает на подушку.

Повторное возвращение мужа воспринимаю нейтрально. Даже то, что он видит меня зарёванной и сломанной, никак не отзывается внутри.

Подойдя ближе к креслу, Паша присаживается на корточки и мягко касается губами светловолосой макушки Алиски, к счастью, не собираясь вмешиваться больше, чем это допустимо. Он располагает ладони по обе стороны от моих бёдер — не осуждая и не поднимая голос за то, что я мучу ребёнка, хотя, уверена, пронзительный плач режет его по-живому.

— Блядь. Что делать? — хрипло спрашивает.

— Я… не знаю.

Пауза отдаётся в висках тяжёлыми ударами. Этот контакт слишком прямой, чтобы на него не реагировать.

— Ну ты чего, мелкая? Не тормози, — обращается Паша уже к дочери. — Это же лучший антистресс — мамкина сиська. Пользуйся моментом, пока дают.

Мы находимся слишком близко друг к другу, и эта близость ломает привычную дистанцию.

Дыхание сбивается. На коже выступают мурашки. Пульс резко взлетает вверх. Запах молока кажется таким явным, будто заполняет всю комнату, выдавливая из неё весь воздух.

— Можешь, пожалуйста, покормить Алиску смесью? — прошу я мужа дрогнувшим голосом.

Он смотрит на меня снизу вверх своими цепкими голубыми глазищами — долго и внимательно, словно взвешивая. Странно, но я до сих пор толком не знаю, как управляться с бутылочками и смесью. В роддоме грудное вскармливание было отлажено до автоматизма, и других вариантов просто не рассматривалось.

— Ань, не расстраивайся, — говорит Паша с присущей ему прямотой.

Грубые мужские ладони, без намёков и без подтекста, опускаются на мои бёдра. Вдавливаются в кожу чуть сильнее, чем это уместно, будто пытаясь забрать часть моего напряжения себе.

— Да я… не расстраиваюсь.

— Всё наладится. Обязательно. Просто не сразу.

Я киваю и отвожу взгляд к пеленальному столу, смахивая пальцами слёзы. Картинка перед глазами качается.

Чувствую, как Паша бережно подхватывает дочку на руки и уносит её куда-то на кухню.