17

— Побудешь сегодня моей моделью, Лисёнок? — спрашиваю у дочери, бегая по комнате и настраивая свет. — Совсем недолго. Хочу запечатлеть пару красивых кадров. Ты, кстати, знала, что твоя мать до твоего рождения работала фотографом?

Алиса, естественно, молчит, с каким-то настороженным интересом ожидая, чем эта затея закончится.

Я устанавливаю камеру на штатив, тщательно выстраивая кадр. Ничего лишнего. Только свет, фактура и эмоция. Фоном выступает однотонная стена молочного оттенка. Я намеренно оставляю её пустой, чтобы ничто не отвлекало от главного. Массивное кресло, поднапрягшись, отодвигаю к окну.

С выходом Паши на работу у меня появляется больше свободного пространства. Больше движения. Не времени — его, как не хватало, так и не хватает. Но каждый раз, провожая мужа, я ловлю себя на облегчённом выдохе, а когда за ним хлопает дверь, наконец-то вдыхаю полной грудью.

Возникает ощущение, что я снова управляю собой, своим телом, тем, что происходит вокруг. Когда он рядом, это ощущение исчезает.

Всё становится слишком острым. Откровенным. Наэлектризованным. Я постоянно на грани: прислушиваюсь к его шагам, ловлю взгляды и борюсь с напряжением.

Паша не прикасается ко мне. Не говорит ничего особенного. Но само его присутствие сгущает воздух до такой плотности, что дышать тяжело. Двигаться естественно — ещё труднее. А сохранять дистанцию почти невозможно.

Как ни крути, жить под одной крышей двум людям противоположного пола — уже само по себе испытание. Приходится балансировать, делая вид, что пространство вокруг не натянуто до звона. Что запахи не кружат голову. Что идеально сложённое мужское тело, дышащее силой и тестостероном, с короткими волосками на коже, вовсе не влияет на сердцебиение. Хотя оно упрямо срывается с ритма.

— Иди ко мне, моя хорошая, — зову я дочку, закончив необходимые приготовления.

Выставив таймер, становлюсь у стены и принимаю позы, которые продумала заранее. В них нет ничего вызывающего. Это не про демонстрацию тела — скорее про естественность и материнство. Поэтому на мне простое бельё, чуть приспущенные бретели бюстгальтера и ни капли показной женственности.

На руках — Алиса. Моя малышка. Я прижимаю её к себе, чувствуя, как её ровное дыхание согревает кожу.

Я не позирую. Просто держу свою дочь, целую, прикладываю к груди. Поворачиваюсь спиной, становлюсь в профиль.

Таймер щёлкает, фиксируя нас такими, какие мы есть: уставшими, настоящими, счастливыми. Скорее всего, эти кадры я потом переведу в чёрно-белую гамму, потому что только монохром умеет так точно ловить настроение.

— Алиса Павловна, ещё одну фоточку, пожалуйста, — прошу максимально серьёзно.

Алиса была бы не Алисой, если бы не начала капризничать уже через пару минут, всем своим видом показывая, кто здесь главный.

— Нет? Совсем-совсем никак?

Приходится отвлечься, сесть в кресло и попытаться её накормить.

С каждым днём у меня получается всё лучше. Грудное вскармливание уже вытеснило смесь процентов на восемьдесят (но ох уж эти оставшиеся двадцать!). И хотя я не считаю это каким-то особым достижением, в глубине души вспыхивает тихое удовлетворение. Не потому что подвиг — нет. Просто раньше казалось, что у меня не выйдет, что не справлюсь. А теперь справляюсь. Без фанатизма и без лозунгов про материнский долг. Просто потому, что хочется быть нужной.

Стоит Алисе уснуть, я перехожу ко второй части съёмки — более стандартной, в стиле ньюборн. Это тот самый формат, где младенца аккуратно укладывают в трогательные позы, оборачивают пледами, надевают вязаные шапочки и делают акцент на крошечные пяточки, пальчики и нежные складочки кожи.

Я никогда не была поклонницей таких съёмок, но сейчас это кажется важным. Тем более, когда нет заказов, куда-то же нужно девать свой потенциал. Руки помнят, глаза видят, а воплощать творческие идеи получается пока только на собственной дочке.

«Боже, какая милаха!»

«Чудо, а не ребёнок!»

«У тебя талант, честно. Даже из обычных моментов получаются шедевры».

«Я что-то пропустила, Ань? Ты уже вернулась к съёмке?»

Такие комментарии появляются, когда я выкладываю несколько минимально обработанных снимков на свою рабочую страницу. Лайки идут один за другим, а за ними начинают поступать и заказы. Одно особенно любопытное предложение прилетает в личные сообщения.

«Анют, у нас назрел крупный проект», — пишет старая знакомая, с которой мы когда-то пересекались в студии. — «Запускаем фотодни для девочек: образы, макияж, причёски — полный комплект. Нужен фотограф, который умеет ловить эмоцию, а не просто щёлкать кнопкой. Вспомнила про тебя первой».

Я удивлённо вскидываю брови. Хочется согласиться, потому что руки чешутся взяться за настоящую съёмку, вспомнить, как это — работать с людьми. Но реальность быстро сбивает пыл. Алиска ещё слишком маленькая. Я не могу просто так оставить её. Это не как раньше — упаковала камеру, реквизит и ушла на полдня.

Пальцы медленно стучат по экрану. Пишу так, чтобы слова не прозвучали ни как отказ, ни как обнадёживающее согласие.

«Лиль, скинь, пожалуйста, подробности по датам и формату. Пока ничего не обещаю, но интересно. Алиса у меня ещё мелкая, нужно прикинуть, как это можно совместить».

Отправляю сообщение и тут же откладываю телефон. Потому что стоит втянуться в разговор, и я сама себя уговорю, что справлюсь. А вот справлюсь ли на самом деле — вопрос пока открытый.

Чтобы куда-то деть избыток неожиданно нахлынувшего энтузиазма, иду на кухню и принимаюсь за приготовление ужина. На самом деле, денег, которые даёт мне Паша, хватает с лихвой — и на себя, и на Алиску. Даже остаётся. Во время беременности я позволила себе новый объектив и телефон. К старому, Маринкиному, почему-то больше не хотелось прикасаться.

Финансовых сложностей у меня нет. Но вопрос не в этом. Просто фотография — это часть меня. То, что даёт заряд. Настоящее топливо для головы и вдохновения.

Сейчас даже сердце колотится быстрее, а щёки ярко горят. Энергии столько, что я успеваю приготовить мясо в горшочках, прибраться в квартире и перегладить все детские вещи.

Только потом вспоминаю, что снимки Алиски я уже показала всем в соцсетях. Даже свекрови отправила. Она тут же откопала где-то старую, выцветшую фотку новорождённого Пашки. А вот ему самому я почему-то так и не скинула.

Выключаю утюг, сажусь рядом с детской кроваткой и открываю наш диалог. Прикрепляю несколько файлов. Мужа в сети нет. У него плотный график и всего двадцать минут на обеденный перерыв, поэтому, если дело не срочное, я стараюсь его не тревожить. Вернее, вообще пишу ему только по важным поводам.

Паша появляется онлайн через несколько минут. Открывает фото — своё и Алиски. Судя по всему, рассматривает. Она изменилась с тех пор, как мы выписались из роддома. Как сказала мама — вылежалась. Глаза раскрылись, взгляд стал осмысленным, щёчки налились. Волосы, ресницы и брови постепенно посветлели, став того самого светло-пшеничного оттенка, как у Паши.

«Капец, копия меня», — мгновенно прилетает сообщение.

Под рёбрами томительно тянет, пока я набираю ответ:

«Мне кажется, губы мои».

«Вряд ли. Тебе кажется».

Пальцы покалывает от нетерпения доказать обратное. Кроме одной-единственной темы, поводов для общения у нас нет. Но эта тема куда интереснее всех остальных. Я то пишу, то стираю. Пишу — стираю. В конце концов решаю оставить последнее слово за мужем. Копия так копия. Но, конечно, это не ускользает от его внимания.

«Что-то хотела отправить?» — тут же приходит вопрос.

«Что?»

«Не знаю. Может, у тебя что-то ещё для меня есть».

Я даже не успеваю моргнуть, как Паша уже добавляет:

«Что-то для объективного сравнения».

Боже.

Он про мои губы, что ли?

Жар спускается от груди к низу живота. Ведь я и правда собиралась прикрепить не только снимки Алисы, но и наши с ней вдвоём. Только вот вышли они откровеннее, чем я планировала. К тому же моя фигура пока далека от идеала. Я даже в соцсети не рискнула их выложить. Пусть останутся в личном архиве. Сугубо-сугубо личном.

«У меня для тебя больше ничего нет. Разве что ужин», — пишу, отправляю и сбиваю с этих странных сообщений тот самый флёр, больше похожий на… флирт.