22

После стабилизации состояния отца мы принимаем решение перевезти его в специализированный кардиологический центр.

Это сложная процедура, требующая чёткой координации между больницами, строгого соблюдения медицинских протоколов и участия опытной бригады.

Но этот шаг оправдан хотя бы тем, что в новом учреждении, где работает лучший специалист города, после необходимых обследований смогут оперативно принять решение о хирургическом вмешательстве, чтобы не упустить время и предотвратить повторный приступ.

Мать протягивает мне банковскую карту, когда я собираюсь спуститься на первый этаж для оплаты операции.

Я знаю, что с деньгами у них сейчас туго. Счета отца арестованы, и он не имеет права ими распоряжаться. Получается, что пока основным кормильцем семьи будет мама.

Я решительно отказываюсь и оплачиваю всё со своей карты, где оставалась кое-какая сумма — не сказать, чтобы большая.

Часть средств уходит на ипотеку, немало забирают и расходы на ребёнка. Я уже подумывал помочь Ане открыть студию, сделать там ремонт и закупить оборудование. Даже присматривал подходящие помещения. Но из-за грёбаных форс-мажоров этот план придётся отложить до лучших времён.

Отец держится молодцом, хотя выглядит откровенно плохо — и, скорее всего, чувствует себя так же.

За несколько дней он будто постарел на десяток лет и сбросил столько же килограммов. Под глазами пролегли тёмные круги, кожа стала болезненно бледной, а движения — медленными и осторожными.

Он по-прежнему пытается шутить, но эти шутки выходят сухими, без прежней искры. А в паузах между словами я замечаю, как он глубоко втягивает воздух, будто проверяя, выдержит ли сердце ещё один вдох.

— Если я заеду завтра перед работой, нормально будет? — спрашиваю я у матери, собираясь в офис.

— Созвонимся ещё, — отвечает она. — Ане привет. Алисоньке тоже. Передай, что я очень по ним соскучилась.

Взмахнув на прощание рукой, я чувствую тяжесть за рёбрами — тревогу за них с отцом и злость на собственное бессилие.

Иногда жизнь наглядно показывает, что твои возможности ограничены, как ни выпнись. Остаётся только делать вид, что всё под контролем, хотя на самом деле это далеко не всегда так.

Я уже и не помню, когда в последний раз позволял себе передышку от бесконечного прокручивания списка дел и проблем с самого пробуждения. Когда мысли мчатся вперёд, обгоняя события, и в голове образуется каша, где вперемешку важное, второстепенное, срочное и то, что вообще следовало бы выкинуть.

Нервы натянуты до предела — до звона, почти круглые сутки. Порой кажется, что любое послабление стало бы непозволительной роскошью, хотя я всё же надеюсь, что когда-нибудь это случится.

Я прихожу в офис под конец рабочего дня, когда коллеги уже начинают расходиться.

Сначала разбираю накопившиеся дела, а потом, дождавшись, пока коридоры опустеют, открываю бота. Но вместо ожидаемого списка выуженной информации на экране мигает сообщение об ошибке — похоже, произошёл сбой, и доступ к данным временно перекрыт.

Раздражение подступает мгновенно: то, что я собирался передать в нужные руки, могло бы сработать если не как ядерный взрыв, то как детонация такой силы, что осколками задело бы всех причастных. У кого-то сгорела бы карьера, у кого-то — репутация, а у кого-то и свобода.

Это не значит, что я схожу с дистанции. Только то, что сроки немного сдвигаются.

Быстро убираю ноутбук в рюкзак и выхожу из офиса. Часть работы предстоит закончить дома. Я мог бы остаться и до утра, но у меня есть нечто вроде ритуала — перед сном обязательно видеть Алису Павловну. Этот ритуал помогает заглушить внутренних демонов, не давая им разгуляться хотя бы ночью.

Парковка во дворе уже забита вплотную, поэтому оставляю машину в соседнем и иду до дома пешком.

В квартире тихо. Пахнет едой, но я не голоден, потому что на скорую руку перекусил на заправке хот-догом.

Бросаю рюкзак у стены, куртку — на вешалку. Резвым шагом иду по коридору и распахиваю дверь детской, никак не ожидая увидеть жену в кресле.

Невидимый толчок в солнечное сплетение останавливает меня на пороге.

Блядь.

Сглатываю, вцепившись в ручку.

При мне она обычно прячется, кутаясь в пелёнку, но сейчас — нет. Сейчас она передо мной как на ладони, и включённый свет позволяет разглядеть в деталях её налитую грудь — тяжёлую от молока, покрытую сеткой синих вен, с вишнёвыми сосками, блестящими от влаги.

Аня поднимает глаза от уснувшей дочери в тот момент, когда я с усилием заставляю себя оторвать взгляд и кивнуть в знак приветствия. В горле дерёт, и, не произнеся ни слова, я выхожу в коридор с гудящей головой — и не только.

Клянусь, во мне достаточно пороха, чтобы сдетонировать. Он сгущается в теле, нарастает с каждым ударом сердца. Под кожей расползается животный зуд, который можно унять лишь плотной физической нагрузкой. Возможно, утренняя пробежка исправит это состояние, а если нет — я знаю, кому позвонить. Но сейчас направляюсь в ванную, где, как недавно жаловалась Аня, сломалась стиральная машина.

Щёлкнув выключателем, нахожу на полке инструменты. Сдвигаю машинку от стены, подсвечиваю фонариком телефона. Ещё несколько дней назад я заметил, что прохудился наливной шланг и из-за этого вода текла прямо под лоток для порошка.

До ремонта руки так и не дошли, и в корзине уже выросла гора стирки. С ребёнком она прибавляется втрое быстрее, чем когда живёшь один — и это прямо-таки проблема.

Откручиваю старый шланг, чувствуя, как холодная вода стекает по запястью. Бросаю под ноги тряпку, вытираю пол. Мелкая возня с хомутами и резьбой требует концентрации, и в голове постепенно проясняется.

Я заранее заехал в хозмагазин и взял новый шланг с усиленной оплёткой. Продавец уверял, что его хватит на годы. Осталось лишь проверить это на практике.

— Привет, — здоровается Аня, проскальзывая в ванную.

Обернувшись, выдавливаю из себя всего одно слово — на этот раз куда легче, по той простой причине, что грудь моей жены надёжно упакована в бюстгальтер и платье.

На лице у неё лёгкий макияж, слегка подчёркивающий ресницы и губы. Не знаю, по какому поводу, и даже не пытаюсь гадать. В последний раз я видел её накрашенной ещё на нашей свадьбе. Потом, очевидно, было не до этого.

— Алиска сегодня пораньше уснула, — спокойно поясняет Аня. — Но думаю, к двенадцати проснётся, так что ещё успеете пообщаться.

— Ок.

Отворачиваюсь, возвращаясь к своим делам.

— Что сказали в больнице?

Приняв неудобную позу, одной рукой держусь за корпус машинки, а другой ковыряюсь в креплении шланга, — бросаю через плечо:

— Ты разве не созванивалась с моей матерью?

Мой тон может прозвучать грубо. Не из-за Ани — она тут ни при чём. Она и так заботится больше, чем требуется: то печёт, то варит, то мчится за лекарствами, пока мы на работе. Я должен сказать ей спасибо. Я скажу, но почему-то каждую благодарность приходится буквально выжимать из себя через силу, хотя в детстве меня, вроде бы, учили манерам.

— Созванивалась, но утром.

Вкратце рассказываю, что нужна операция. Не самая простая, но и не из тех, после которых восстанавливаются месяцами. Завтра поставят стент, чтобы расширить суженный сосуд и восстановить нормальный кровоток к сердцу. Это снимет нагрузку, уберёт риск повторного инфаркта и позволит отцу вернуться к привычной жизни быстрее, чем если бы тянули с лечением.

— Тебе чем-нибудь помочь? — огорошивает вопросом Аня, когда я заканчиваю рассказ.

Я понимаю, к чему она клонит, и о какой помощи говорит, но это совсем не то, что мне нужно. Вообще не то. Поэтому я сразу перевожу разговор в другое русло:

— Подай, пожалуйста, отвёртку, — прошу я, кивая на верхнюю полку, где вперемешку свалены инструменты и какие-то запчасти. — Ту, что с красной ручкой.

Пнув ногой ебучий шланг, мешающий подлезть к креплению и тянущий за собой лужу воды, вытираю футболкой живот.

Пот ползёт по мне тонкими змейками. В ванной душно и тесно. Стены будто наваливаются, а воздуха едва хватает, чтобы сделать полноценный вдох, не говоря уже о том, чтобы снабжать кислородом нас двоих одновременно.

Казалось бы, это должно быть очевидно не только мне, но…

Боковым зрением наблюдаю, как Аня встаёт на носочки и тянется в указанном направлении. Чего я не учёл — так это её роста. У неё метр шестьдесят с небольшим, и этого явно недостаточно, чтобы дотянуться даже до края полки, потому что всё здесь я делал под себя и свои потребности.

Выпрямляюсь, скрипнув челюстью и отложив то, чем занимался.

Санузел у нас совмещённый и далеко не самый просторный. Я переступаю через лужу и подхожу вплотную, протягивая руку к полке.

Мне хватает минимума усилий, чтобы дотянуться до отвёртки, и максимума — чтобы сделать шаг назад. Короткая, ни к чему не обязывающая близость оставляет после себя странное, вязкое послевкусие.

За всё время нашего брака я ни разу не прикасался к Ане. Ни разу больше не планировал и не хотел. Это был стресс для всех, включая меня. Опыт, который, уверен, никто из нас не захотел бы повторить. Но это не значит, что я забыл выпрыгнувшую из бюста грудь и выстриженную полоску между ног. Этот эпизод не преследует меня, но всплывает в самый неподходящий момент. Как сейчас, например.

Аня смотрит на меня исподлобья, чуть приоткрыв губы и сцепив руки на уровне бёдер.

Я тру пальцами бровь, не зная, куда деть свои руки, и невольно задерживаю взгляд на изгибах её фигуры.

— Паш, я могу тебе чем-нибудь помочь? — спрашивает она снова, но уже тише.

Сука…

Ну нахуя?

Речь, конечно, о том, чтобы утешить или выслушать, но я в принципе не считаю, что от пустых разговоров есть толк, когда нужно решать реальные проблемы. Думать, что слова могут что-то исправить, всё равно что пытаться залатать пробоину пластырем. Так же бесполезно и тупо.

Я беру Аню за локоть, подтягивая ближе. Пугать её не хочу, поэтому действую осторожно, почти плавно, но зелёные глаза округляются, как два блюдца. Я слышу судорожный вдох, и её плечи едва заметно вздрагивают. Мои же, напротив, каменеют.

От неё пахнет тонким ароматом духов, смешанным со сладким грудным молоком. Как ни странно, этот запах не отталкивает, а лишь сильнее сбивает с настроенного курса. Я вдыхаю его с непроизвольной жадностью под оглашающий гул в ушах.

Аня чертит по мне взглядом круги, пока я обхватываю её шею ладонью и вынуждаю чуть сильнее запрокинуть голову, проводя большим пальцем по скуле всего несколько секунд.

У неё мягкие, чуть влажные губы, оттенённые блеском. Попробовать их на вкус не составляет труда, потому что сопротивление почти отсутствует.

Это не совсем поцелуй. Скорее, предупреждение. Это то, в какой помощи нуждаюсь. Я покусываю её губы, чувствуя, как они подрагивают под моими зубами, пока не затекает шея от того, что я стою над ней, сгорбившись.

Я не знаю, чего хочу больше: чтобы Аня разозлилась и ушла, перестав лезть с такими предложениями, или чтобы осталась. Но во втором случае мне придётся постараться не сдохнуть, потому что это соприкосновение выжигает мозги дотла. Я действую на инстинктах, когда перехватываю её запястье и опускаю руку себе в штаны.

— Ну, чем-то можешь, — произношу охрипшим голосом, в тот момент, когда её пальцы так же инстинктивно обхватывают мой член, пуская по нему горячий, пробирающий до дрожи ток.