21

Павел

У отца — обширный инфаркт.

Я узнаю об этом, когда приезжаю в больницу, куда его доставила скорая. В самую ближайшую. Первую дежурную в городе. Мать решила, что ехать дальше слишком рискованно.

А у него и без того последствий хоть отбавляй: боль такая, что темнеет в глазах, дыхание хриплое, руки леденеют. Пот градом стекает по вискам. Жизнь висит на волоске, и любая минута промедления может оказаться последней.

Я гнал в больницу через весь город. Летел, не разбирая дороги и знаков, пока мотор ревел на пределе.

Однако я успеваю лишь мельком увидеть отца, прежде чем его увозят в палату интенсивной терапии, куда не пускают даже самых близких. Чтобы подключить к аппаратам, стабилизировать сердце и не дать ему остановиться.

Мы с матерью поочерёдно приезжаем в больницу в первые трое суток. Время тянется мучительно медленно, прогнозы слабые, а ожидание новостей превращается в пытку. Любой звонок или сообщение с незнакомого номера режет по нервам без анестезии.

Отец для меня — это надёжный тыл. Образец силы, выдержки и стойкости. Он вырос в простой семье заводских рабочих и был младшим ребёнком — полной противоположностью старшего брата Толика.

Тот пошёл в семинарию, а отец после школы устроился на завод учеником токаря. Работал много, учился на вечернем. Быстро освоил специальность и стал мастером участка. Когда начался бардак с сокращениями и задержками зарплат, рискнул открыть небольшое производство. Подтянул старых друзей по цеху, дал людям места, начал вкладываться в социальные проекты. Его заметили — сначала в городе, потом и выше.

Моё детство было спокойным и стабильным. Отец создавал вокруг нас атмосферу, в которой не страшны ни перемены, ни трудности.

Меня воспитывали в любви, но и в строгости, привили привычку отвечать за свои поступки и уметь держать удар. Научили не ныть, не искать виноватых и не бросать в беде слабых.

Несмотря на высокое положение семьи и уважение к нашей фамилии, я не был тем, кому позволено всё. Никаких привилегий, никаких поблажек. В университет поступил на бюджет, без протекции. Первую машину купил на свои деньги, квартиру — в ипотеку. И это было принципиально не только для меня.

Не помню, чтобы родители когда-либо шиковали. Жили небедно, но без излишеств. И уж тем более никогда не тратили чужое — всё, что имели, было заработано по совести.

Отцу всего пятьдесят. Крепкий, физически сильный мужик, не брезгующий спортом, он никогда не имел проблем со здоровьем. Но предвыборная кампания изрядно потрепала ему нервы: гонка, интриги и постоянное давление — всё это сделало своё дело.

Я знаю фамилии всех, кто к этому причастен. Всех до единого. Знаю их адреса — и не только. Я никогда не использовал свои навыки против людей, хотя мог, потому что политика всегда была территорией отца, его полем боя, и лезть туда мне не следовало. Но теперь эти границы стёрлись.

За последнюю неделю я редко бываю дома. Так сложилось. Нужно организовать перевозку в специализированный кардиологический центр, где есть необходимое оборудование и врачи, способные круглосуточно контролировать состояние. Для этого предстоит пройти ряд согласований и собрать целую гору документов.

Сегодня тоже задерживаюсь — дожидаюсь, пока коллеги разойдутся, и под видом обновления запускаю кастомного бота. Он бесшумно проникает в корпоративные сети нужных мне людей и, чтобы не привлекать внимание, тянет файлы, переписки и документы не сразу, а медленно, по кускам, тщательно заметая следы.

Информация уходит в зашифрованный приватный репозиторий, доступ к которому есть только у меня. Эта работа не на один день, но я соберу компромат, пока мозаика не сложится в цельную картину. Незаконные сделки, откаты, тайные договорённости. Я найду, за что зацепиться.

А когда найду — солью всё журналистам или передам тем, кто сумеет это использовать.

Чтобы их придавило страхом. Чтобы скрутило болью. Чтобы они прочувствовали каждую секунду агонии — ту, когда темнеет в глазах, а каждый вдох разрывает лёгкие.

Запахнув куртку, выхожу на улицу и направляюсь к парковке. Внутри перманентно вскипает злость, не давая ни отдышаться, ни собраться с мыслями. Её можно было бы выбить в спортзале серией ударов по лапам или загасив грушу, но я выбираю живую мишень.

Георгий Степанович Зольников — один из бывших союзников отца. Когда-то он был зелёным пацаном, прислушивался к его советам и тянулся за ним. Вместе они продвигали проекты и общие инициативы. Георгий был вхож в наш дом, числился другом семьи. Этот «друг» рассчитывал, что отец в обмен на поддержку закроет глаза на тендеры с откатами и откровенно завышенными сметами. Но вместо этого он отказался подписывать нужные бумаги и заблокировал несколько особенно выгодных для него контрактов.

В отместку Зольников слил в СМИ сфабрикованные компроматы, запустил слухи среди однопартийцев и подкупил нескольких людей из окружения. Не обошлось и без выпадов по семье. Вбросы о мнимых романах матери с влиятельными мужчинами. Грязные намёки, будто в посёлке у невестки Ани была дурная слава и священник поспешил спихнуть дочь в город. А напоследок — особенно ядовитая мерзость про погибшую сестру.

Кампания была рассчитана не просто на то, чтобы снять Бессонова с выборов, а на полное уничтожение его репутации. Постоянный стресс, прессинг журналистов, нескончаемые проверки — всё это в итоге добило здоровье.

Я не берусь судить, где отец был прав, а где ошибался, потому что у меня своя правда и свои методы расплаты — такие, что цивилизованными их точно не назовёшь.

Пройдя тёмную арку к старому дому дореволюционной постройки с резными балконами и высокими окнами, останавливаюсь в тени, у ржавой пожарной лестницы во дворе.

Натянув ниже капюшон, замираю и прислушиваюсь к каждому шороху. Тупиковый двор глушит звуки, пропуская лишь далёкий гул машин с улицы. Здесь пахнет кисловатым запахом пролитого пива и затхлостью чего-то давным-давно забытого.

Георгий Зольников здесь, разумеется, не живёт, но раз в неделю приезжает навестить престарелую мать. Её адрес у меня тоже есть. У меня многое есть.

Несмотря на зверский голод, концентрация предельно чёткая. Адреналин держит тело в тонусе, а мозг — в полной боевой готовности. Грудная клетка дребезжит, будто внутри завёлся мотор, и он уже работает на повышенных оборотах, готовый взвыть, стоит лишь вжать газ в пол.

Знакомый коренастый силуэт у третьего подъезда я узнаю мгновенно.

Оттолкнувшись от стены, перехожу на короткие, упругие шаги, не сводя с него взгляда. Дистанция сокращается, словно между нами натянута невидимая резинка, и с каждым метром она всё сильнее втягивает меня к цели. Плечи расправлены. Дыхание ровное. Кулаки чешутся. В голове уже просчитан и визуализирован первый удар.

— Подскажите, это тридцать третий дом? — глухо спрашиваю.

Зольников отряхивает воротник от нескольких капель воды, скатившихся с крыши на его безупречно новое пальто. На меня внимания не обращает. Тянется к внутреннему карману, убирая ключи, и чуть раздражённо морщится, явно считая моё присутствие пустой задержкой.

— Нет, это тридцать пятый.

Шаркая лакированными ботинками по асфальту, Георгий направляется к арке. Я иду следом, чуть ускоряясь.

— А тридцать третий где?

— Телефон сломался? Карты же есть, — бросает он через плечо.

Тумблер щёлкает. Ярость взрывается внутри, раскатываясь по венам огненной волной.

Я окликаю его по имени, делаю короткий шаг и вкладываюсь в удар, всаживая кулаком в челюсть. Слышится хруст. Голову уводит вбок, словно сорванную с оси манекена.

Казалось, я успею нащупать стоп, чтобы не перегнуть, но адреналин в этот момент глушит любые тормоза. Он подстегивает тело. Разгоняет кровь. Атрофирует чувство боли и усталости.

Я наношу второй удар, а затем и третий, прежде чем Зольников успевает даже выдохнуть. У него за плечами спортивное прошлое, и я ожидал хоть какого-то сопротивления. Резкого блока, попытки ответить. Но ничего этого нет. Только растерянность и беспомощность, в которую он проваливается с каждым моим движением.

В ноздри бьёт приторный запах крови, подогревая азарт и желание добить. Мышцы натянуты, как тросы. Дыхание рваное. Сердце колотится, подгоняя дальше.

Хуй его знает, что в итоге возвращает мне контроль и ясный ум, но спустя пять минут я уже сажусь в припаркованный неподалёку автомобиль и салфетками вытираю с рук следы крови.

Домой возвращаюсь в одиннадцатом часу. Честно говоря, не жду увидеть свет в окнах, но у дочери на этот счёт всегда свои планы.

Открываю дверь ключом, стаскиваю капюшон и кроссовки. Мимоходом здороваюсь и иду в ванную отмыться. Чётко чувствую, что от меня, сука, за километр разит кровью.

— Загляни к Алиске, пожалуйста, — выкрикивает Аня, гремя посудой.

— Щас. Пять сек. Мне срочно надо в душ.

Сбрасываю с себя одежду — куртку, штаны и толстовку. Несмотря на тесный барабан стиральной машинки, впихиваю всё разом, засыпаю порошок и становлюсь под воду — сначала ледяную, потом обжигающе горячую, пока кожа не начинает гореть.

Хочу, чтобы из каждой поры смыло всё, что тянет за собой этот вечер, потому что тащить это дерьмо в свой личный оазис я не намерен.

Закручиваю кран, вытираюсь полотенцем. Натягиваю футболку и шорты. Направляюсь в детскую.

Дочь, разумеется, не спит. Лежит в кроватке, дёргает ногами, пыхтит и по-своему возмущается, не обращая внимания на мобиль, под мелодию которого медленно кружатся яркие игрушки.

— Что за кипиш? — нарочито строго спрашиваю, подхватывая Алису Павловну на руки. — Почему не в настроении? Кто-то обидел? Голодная или подгузник полный?

Плавно приподнимаю её и слегка покачиваю в воздухе. Недовольство сменяется задумчивостью. Такой, что бывает у младенца чуть старше месяца: брови разглаживаются, губы мягко расслабляются.

Укладываю дочь на кровать, сам присаживаюсь на пол и наклоняюсь над ней, позволяя ухватиться за мой нос и подбородок. Несмотря на то что врач сказал, что прибавка отличная, да и в росте подросла, Алиса всё ещё помещается в полторы мои ладони. Плюс-минус.

— Всё, я закончила, — говорит Аня, влетая в детскую и взволнованно поправляя то ли платье, то ли халат длиной до колена. Закрытый такой, что хоть глаза прогляди — ничего лишнего не увидишь. Монашеский, хули. — Как Константин Сергеевич, Паш?

Отстранившись от Алиски, бросаю взгляд на жену. Она сидит на другом краю кровати, чуть в стороне, специально оставляя пространство между нами, но при этом так, чтобы иметь доступ к дочери.

Спина прямая, лицо непроницаемое. Тонкая и хрупкая, несмотря на недавние роды.

Помню, как Вован с работы показывал фото своей женщины, и тогда я был уверен, что все, кто недавно родил, выглядят как бочки.

— Как папа? — переспрашивает она, собирая кудрявые волосы в высокий хвост, потому что мелкая так и норовит выдрать клок. — Как себя чувствует?

Обычно такие вопросы от посторонних дико раздражают. Стрёмно озвучивать хоть какой-то прогноз. Но от неё почему-то нет. Наоборот. Возможно, потому что этот интерес кажется искренним, а не формальным.

— Собираемся перевозить в кардиоцентр. Сегодня приняли решение.

Аня кивает, потом берёт дочку за ногу, принимается гримасничать и нежно целует в пятку. На мгновение прерывается, чтобы посмотреть на меня и договорить начатое:

— Я приготовила папе паровые котлеты и овощное пюре. Читала в интернете, что ему нужно что-то лёгкое, без соли и жира. Завтра заедет мама, посидит с Алисой, пока я мотнусь в больницу. Расскажешь, куда там заходить?

— Расскажу, — односложно выталкиваю. И, спустя пару секунд, добавляю: — Спасибо.

Аня улыбается и тянет дочку к себе. Щекочет ей живот, ловит руку для поцелуя. Перебирает маленькие пальчики — один за другим. Потом, с тихой гордостью, показывает мне, как Алиса уже уверенно держит голову.

Контакт между нами с женой хромает. Если честно — его вообще нет. Не то чтобы меня это особенно волновало, но на фоне хронического недотраха, на который у меня банально не хватает ни времени, ни возможности, именно сейчас, когда на душе слишком паршиво, её голос и близость пробирают до дрожи, пуская тёплую вибрацию под рёбра и понемногу плавя внутреннее напряжение.