20

Как бы сильно мне ни хотелось не отпускать Алиску, но клиентки уже ждут, как и коллеги. Я дала согласие на этот проект, а значит, не имею права срывать тщательно выверенный накануне график, где предусмотрено место и для форс-мажоров, и для личных обстоятельств.

И всё же краду у себя несколько лишних минут.

Нежусь, обняв дочку. Вполголоса напеваю колыбельную. Глажу её тёплую спинку. Вдыхаю сладковатый детский запах, даже когда она уже крепко спит.

Паша, к счастью, не торопит. Просто сидит напротив. То листает что-то в телефоне, то сцепляет пальцы в замок и, опершись локтями о колени, погружается в свои мысли.

Нужно отдать должное — он спокойно наматывал круги по парку в свой выходной, хотя уверял, что делать этого не будет. Как полный долбоёб, да… Оказывается, при желании с ним можно договориться.

С трудом отрываю от себя Алису и передаю её мужу. В груди одновременно тянет и пустеет. Мир вокруг на миг кажется холоднее, чем он есть на самом деле, поэтому я машинально растираю плечи одним коротким движением.

— Позвони, когда дочка проснётся, — прошу напоследок, отпирая замок гримёрки.

— Ок. Мы, может, к моим ненадолго заскочим. Мать говорила, что одна и скучает.

— Да, конечно. Тем более, это рядом.

В семье Бессоновых атмосфера буквально искрит. Я не вмешиваюсь в их дела, но это не значит, что всё происходящее не задевает меня и не оставляет внутри неприятного осадка.

Не знаю, кто прав, а кто виноват, но интуиция подсказывает, что против свёкра разворачивают масштабную, тщательно спланированную кампанию. Конкуренты стараются утопить его перед выборами. Сбить с высоких позиций.

Политика — грязная штука, но я верю, что Константин Сергеевич не причастен ни к чему из того, что о нём говорят. Он строгий, но справедливый и всегда держит слово. Оттого мне так сложно смотреть на него и свекровь, которые в последнее время живут будто на пороховой бочке.

Накинув куртку на плечи, провожаю Пашу с Алисой почти до улицы, а потом ещё немного стою на крыльце, следя за высоким силуэтом мужа, пока он не скроется из виду.

Лишь тогда разворачиваюсь и возвращаюсь в студию.

Как говорила Юлия Владимировна, в материнстве, кажется, невозможно обойтись без чувства вины. Оно прячется в каждом выборе. Даже в, черт возьми, самом правильном.

Съёмки идут отлично: живо и вдохновенно.

Каждая участница проекта — по-своему особенная. Одни мгновенно раскрываются перед объективом, словно рождены для этого. Другие поначалу теряются, но стоит уловить с ними нужную волну, как кадры сами начинают складываться в цельную историю.

Мы с Дариной, Лилей и Андреем работаем как единый, слаженный механизм.

Так бывает, когда люди собираются не только ради денег, но и ради идеи. Когда есть доверие и взаимная поддержка. Когда сам процесс приносит радость, а на стыке таланта и вовлечённости рождается своя… уникальная магия.

Когда уходит последняя участница, наша орг Дарина достаёт из-под стола бутылку шампанского, чтобы отметить удачный старт проекта.

Судя по откликам, реакциям и эмоциям, впереди нас ждёт ещё много интересного. Честно говоря, я не ожидала, что фотодни пользуются таким спросом, и была рада немного ошибиться.

— Ой, нет, я же не пью, — категорически отказываюсь, когда Лиля протягивает пластиковый стаканчик с пузырящимся игристым.

— Думаешь, я совсем бесчувственная сволочь? Это безалкогольное. Я — на таблетках, Андрей — за рулём, ты — кормящая мать. Всё нормально. Здесь все свои, Ань. Такие же трезвенники, как и ты.

Я бросаю взгляд на часы и пригубливаю напиток, мысленно телепортируясь домой.

Моя команда не только классная, но и невероятно организованная. Они пообещали сами прибрать студию. Можно сказать, у меня, как и у участниц, всё включено. От меня требовалось лишь прийти.

Домой я еду на такси, хотя Андрей ненавязчиво предлагал подбросить. Я знала, что он живёт в другом конце города, и заставлять его делать лишний крюк после такого выматывающего дня казалось мне нечестным, хотя обменяться впечатлениями в дороге было бы здорово.

Открыв ключом квартиру, на ходу стаскиваю куртку. Прислушиваюсь к звукам, замечаю свет в коридоре. Из-за непостоянного графика в последнее время сложно угадать, чем занята Алиса, но одно я знаю наверняка — кормить её нужно будет минут через тридцать.

Растирая замёрзшие руки, быстро иду по коридору и замираю у приоткрытой двери ванной. Первый порыв — распахнуть её и ворваться, чтобы сразу увидеть дочку. Второй — тот, которому я поддаюсь, просто стоять и наблюдать, как Паша, присев у детской ванночки, поставленной внутрь взрослой, что-то тихо приговаривает:

— Терпим, Алиса Павловна, что поделать… красота требует жертв, — он осторожно поливает ей головку, направляя ладонью воду так, чтобы та стекала по затылку и не попадала в глаза. На безымянном пальце поблёскивает обручальное кольцо. Я смотрю, как загипнотизированная, всё ещё не до конца осознавая, что мы с ним действительно муж и жена. — Ничего страшного, если зальём маме весь пол. Она, может, и поворчит, но быстро остынет, правда? Всё, принцесса, готовься — сейчас будет контрольный облив, и на выход.

Не знаю, как Паша чувствует моё присутствие, но я ловлю его взгляд с неожиданной смесью волнения и растерянности. Дыхание учащается и становится глубже, а сердце натыкается на невидимую преграду и сбивается с ритма.

— Привет, я уже вернулась, — говорю бодрым тоном, хотя ноги едва держат. — Давай, заберу её.

Раскрываю полотенце, укутываю дочку и прижимаю к себе.

Обожаю моменты, когда она бодрствует. Её глаза широко распахнуты, и она смотрит на меня так серьёзно, словно пытается разгадать загадку целой вселенной.

Я уношу Алису в комнату, переодеваю и аккуратно расчёсываю её мягкие волосики. Кормлю с облегчением, потому что грудь ноет от переполненности, и размеренное сосание снимает эту тяжесть почти мгновенно.

Как только дочка засыпает, я принимаю душ и ложусь в кровать. Листаю бэкстейдж съёмки и засыпаю прямо с телефоном в руках.

Счастливая…

Обычно ставлю будильник каждые час-два, но в этот раз усталость смыкает веки так крепко, что я не могу ни пошевелиться, ни сменить позу. Ни-че-го.

К моему удивлению, будит меня не детский плач и даже не кряхтение, а прикосновение к плечу, жаркое дыхание и мужской запах, которого я намеренно стараюсь избегать.

Открыв глаза, несколько раз моргаю, привыкая к полумраку и к размытым очертаниям фигуры, склонившейся надо мной.

Первое, что приходит в голову, — Алиска просто не смогла меня поднять.

Второе — странное и обдающее ледяным холодом, потому что Паша смотрит слишком взволнованно, будто только что произошло то, что выбило его из равновесия. Обычно он другой. Более собранный.

— Что? Что-то случилось? — спрашиваю севшим голосом.

Запахнув халатик, резко сажусь на кровати, подгибая под себя ноги. Убедившись, что дочка мирно спит на боку в своей кроватке, поднимаю глаза на мужа, ожидая объяснений.

— Отцу стало плохо, — сообщает Паша. — Мать вызвала скорую. Я поеду следом. Разбудил тебя, чтобы не испугалась, когда меня не окажется дома.

Пытаясь узнать подробности, иду за ним по коридору. Его шаги широкие и быстрые. Я едва успеваю, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди.

Объяснения — сбивчивые, обрывочные. Без какой-либо определённости.

Как в тумане провожаю мужа, что-то говорю напоследок и пытаюсь подбодрить, но, едва закрываю замки, медленно оседаю на пол. Тихо всхлипываю и шепчу молитвы, которым меня когда-то научили приёмные родители.

Пожалуйста, пусть всё будет хорошо…