19

Для того чтобы подготовиться к проекту, требуется три недели и много-много усилий.

Сначала кажется, что спроса не будет. Всё-таки цена выходит немаленькая, если учесть затраты плюс работу команды. Но стоит нам только выложить новость о запуске фотодня, где от девушек требуется лишь прийти, а всё остальное мы берём на себя, — как места разбирают в один момент.

В приятном шоке увеличиваем количество участниц с двенадцати до четырнадцати. Это значит, что в студии мне придётся задержаться на час дольше, чем я обещала Паше, но он, вроде, не возражает. А ещё это значит, что этот фотодень — точно не последний. Желающих полно, директ пестрит сообщениями. Да и идей хоть отбавляй.

Съёмки начинаются ровно в десять утра.

На каждую девочку — по полчаса. За таймингом тщательно следит Дарина, наш стилист. Она направляет участницу от себя к визажисту, от визажиста к видеографу, а оттуда — ко мне. Всё расписано по минутам: без простоев и без задержек. Я не спала почти всю ночь, но от прилива воодушевления чувствую в себе столько бодрости, что готова работать сутками напролёт.

Моя задача, как и задача Андрея — видеографа, который постоянно крутится рядом, раскрыть в каждой участнице женственность и силу одновременно. Дать им возможность взглянуть на себя по-новому.

Тематика — деловое искушение. Строгий крой пиджака в сочетании с голым телом под ним. Минимализм, в котором читается характер и провокация.

— Поймал момент? — тихо спрашиваю Андрея, когда очередная участница часто моргает, сбрасывая напряжение.

Девушка немного зажата. Это её первая съёмка, которую она решилась провести в честь приближающегося дня рождения. И я во что бы то ни стало хочу, чтобы ей понравилось всё: и сам процесс, и то, что она увидит в итоге.

— Да, поймал. Очень красиво держится, — отвечает видеограф с тёплой ноткой в голосе, подбадривая участницу и заставляя её уверенно расправить плечи. — Ещё бы улыбку уголком губ — и всё, шедевр.

Щелчок. Вспышка. На заднем фоне играет музыка, задавая курс настроению.

Я меняю позы, стараясь уловить идеальный ракурс.

— Ты отлично с ней поработал, — шепчу, когда участница покидает циклораму.

— Ну я ж гений, чё, — ухмыляется Андрей без лишней скромности.

Это правда.

Но я смеюсь, закрываю чехол для фотоаппарата и убираю его внутрь.

Вся наша команда — настоящие профессионалы, пусть и молодые. Для меня честь работать с каждым из них. Казалось, будет какой-то дискомфорт, но даже когда я прошу перерыв, чтобы покормить Алиску, никто не возражает. Наоборот, подсказывают, где можно удобно устроиться и, если понадобится, сменить подгузник.

— Доброго дня! — с улыбкой открывает входную дверь Дарина, задирая голову, чтобы посмотреть Паше в глаза, а потом наклоняется к Алиске и нежно трогает её за ручку. — Что за папина принцесса пришла? М?

Муж переступает порог студии, слегка насупившись. Бросает быстрый взгляд на присутствующих — Андрея, Лилю и полуголую участницу фотодня, которая в последний момент застёгивает пуговицы пиджака, вспыхивает румянцем и торопливо уносится в раздевалку. Только после этого он сухо со всеми здоровается.

Я видела их из окна.

Часть дня Паша и Алиска провели дома, а потом выбрались на прогулку. Это мой первый по-настоящему серьёзный опыт — оставить дочь, поэтому, несмотря на весь творческий хаос вокруг, я ни на секунду не переставала об этом думать.

— Давай её мне, — подхожу ближе.

— Бери.

У Паши розовые от ветра щёки и немного холодные руки. Я чувствую это, когда наши пальцы на секунду соприкасаются. На коляске вообще-то есть тёплые муфты, в которых можно спокойно согреться, но муж считает, что это как-то несолидно для мужика. Вернее, формулирует он это куда грубее.

Глупость, конечно…

Какая разница кто и что подумает?

Но переубеждать его я даже не пытаюсь. Всё равно бесполезно.

Я открываю дверь дополнительной гримёрки, а Паша проходит следом и поворачивает ключ в замке. Снимает чёрную куртку, отпускается на кожаный диван и широко раскидывает ноги. Так, что, двигаясь к дивану напротив, я невольно задеваю его колено.

Алиска начинает истошно плакать, едва я кладу её на мягкую поверхность и проверяю наполненность подгузника. Крошечные бровки сразу сводятся к переносице, губы кривятся капризной волной.

За первый месяц жизни она заметно подросла и прибавила в весе. На плановом приёме у педиатра, куда мы на днях ходили со свекровью, Алису Павловну только и успевали хвалить. Плюс полтора килограмма и пять сантиметров в росте — не шутки, а громадный рывок. Этот день мы, как полагается, отметили тортом в узком кругу семьи.

— Сейчас, сейчас, — приговариваю, расстёгивая молнию на комбинезоне-конверте. — Очень голодная, да? Мама уже рядом. Мама накормит.

Я заранее сцедила немного молока и оставила его в холодильнике на крайний случай, если Паша вдруг не сможет привезти дочку в студию. Но это был запасной план. План Б.

Всего пару дней назад я отучила Алиску от бутылочки. Пить из неё было куда проще, а возвращение к естественному кормлению обошлось мне в немалое количество нервов. Откатываться назад совсем не хотелось.

— Как прошла прогулка? — спрашиваю, собирая волосы в пучок и быстро подцепляя пуговицы на джинсовой рубашке.

Грудь — каменная. Горячая. Из сосков понемногу сочится молоко. Если бы не специальные вкладыши, вся одежда давно бы промокла насквозь.

Паша устраивает руку на подлокотнике и откидывает голову на спинку дивана, проезжаясь по мне хмурым взглядом. От лица к груди и обратно. Взгляд не задерживается, но эффекта это не отменяет — тело откликается коротким, почти незаметным подрагиванием, словно его кольнуло током.

Несмотря на то, что Бессонов успел увидеть меня в разных ситуациях, во время кормления я всегда стараюсь закрываться. Так делаю и сейчас. Накрываю Алиску пелёнкой и опираюсь спиной на подушку.

— Нормально, — наконец отзывается он. — Гуляли по Цветочному бульвару, потом дошли до фонтана. Там за нами увязалась какая-то мамаша с коляской.

— Общались?

— Она общалась. Я — кивал.

— Женщины без ума от молодых отцов, — слегка улыбаюсь, подкачивая Алису. — Особенно когда видят, что мужчина сам справляется с ребёнком. Это как маяк. Сигнал, что он заботливый, надёжный и не сбежит при первых же трудностях.

— Не знал. Буду в курсе, — отвечает Бессонов, отбивая кроссовкой ровный ритм по паркету. — А ты как? Всё устраивает? Условия адекватные?

Алиса Павловна утихает, жадно присосавшись к груди. Я смотрю на её отца, ощущая странную смесь усталости, облегчения и тихого, почти физического удовлетворения. Тепло от её маленького тела разливается по мне всплесками, а лёгкое тянущее эхо за рёбрами будто соединяет нас невидимой нитью.

— Да, всё супер. Мы… сработались. Думаю, это не последний совместный проект. Если ты не возражаешь и сможешь дальше помогать мне с ребёнком.

Паша разводит руками, оставаясь при этом серьёзным. Это значит, что он, хоть и не согласен, но вынужден принять правила. Одно я поняла за время нашего брака точно: чувствовать себя слабым и неспособным обеспечить семью Бессонов не любит. Для него сам факт, что я выхожу на подработку — сильный укол по самолюбию.

Свекровь рассказывала, что это наследственное. Она сама долго сидела в декрете, потому что Константин Сергеевич был категорически против любой её деятельности. Лишь после смерти младшей дочери он уступил.

Мы делаем вывод, что мужчины Бессоновы — сплошные ред флаги.

— Студия какая-то стрёмная, — бросает Паша, осматривая комнату. — В старом полузаброшенном заводе. С облупленными стенами. Без парковки. Не могли что-то получше найти?

— Здесь недорогая аренда. И куда важнее то, что внутри, а не снаружи. А внутри — разнообразные фоны, зеркала, фонари, софтбоксы и насадки под любой сценарий съёмки.

— Хотела бы однажды открыть свою студию? — вдруг интересуется Паша.

Поправляю выбившуюся прядь за ухо. Перебираю маленькие пальчики дочери. Это впервые, когда мы заговариваем о будущем. Оно точно было бы другим, если бы не беременность. Но теперь это не имеет значения.

— Я хотела бы, да. Это моя цель.