37

Паша толкается бёдрами в мои ягодицы, и перед глазами вспыхивает белым.

Игнорировать его больше не выходит. Самоконтроль рассыпается, как пыль. Прикосновения, дыхание и настойчивость разрушают последние остатки моей защиты.

Как тут устоять?

Он мнёт мою грудь — поочередно, то одну, то другую. Пальцы властно вдавливаются в упругую плоть, заявляя на меня права, и я теряю способность думать о чём-то ещё, кроме как о том, чтобы сдаться без боя.

Губы мужа касаются плеча, обжигая кожу огненными метками, от которых всё внутри плавится и стекает в низ живота свинцовым сгустком желания.

Лёгкий поворот головы — и наши взгляды встречаются.

За секунду до того, как мы сливаемся в поцелуе, я успеваю подумать, что у Паши он дикий, и эта дикость ощущается в агрессивном давлении его губ и в натиске языка, вторгающегося в мой рот.

Сначала я замираю, сбитая с толку и не в силах даже вдохнуть, но вскоре осмеливаюсь ответить, робко скользнув языком ему навстречу.

Дотрагиваюсь лёгкими, ласковыми движениями, вплетая в поцелуй свою нежность.

Я обуздываю его дикость, показывая, что можно иначе — осознанно и размеренно.

Темп постепенно замедляется, уступая место томительному ожиданию, которое действует сильнее любой поспешности. Оно растёт, наполняя каждую клетку моего тела.

Паша задерживается на моей нижней губе, втягивает её и, посасывая, смакует вкус.

Его вкус тоже мне нравится — будоражащий и запретный. Очень-очень запретный. Ещё недавно я и помыслить не могла о подобной близости, а теперь чувствую, как тяжелая ладонь преодолевает препятствие и проникает под резинку трусиков, находя путь между половых губ.

Что-что, а Павел Бессонов умеет и причинять боль, и дарить удовольствие. Я успела убедиться в этом за короткий промежуток времени.

— Значит, за студию я плачу вот так? — выдыхаю сбивчивым шёпотом, пытаясь пошутить.

Голос звучит надломленно, как чужой.

Паша вскидывает голову. Его губы влажные, а взгляд печётся. Я обвожу языком свои, пока он смотрит, пытаясь переварить услышанное.

— А так можно было?

— Разумеется. Вообще я давно хотела сказать, что мне приятно, — признаюсь с запинкой. — Всё, что ты для меня делаешь — приятно.

— Ты про поиск студии или про то, как я тебя трогаю? — уточняет Паша совершенно серьёзно, но при этом слегка улыбаясь.

— И то, и другое.

Я не знаю, у кого из нас дыхание сбивается сильнее, но оно хриплое и рваное, как после забега на длинную дистанцию.

Мужские пальцы при этом идеально скользят по моим чувствительным точкам, заставляя сердце бешено колотиться о рёбра. Я где-то в шаге от того, чтобы получить разрядку. Где-то на самом краю, готовая сорваться в бездну.

— Не против вернуться к тому моменту, где мы остановились? — предлагает Паша, явно намекая на тот день, когда нас прервала его мать.

От меня достаточно лишь кивка, и в считанные секунды мы поднимаемся с постели.

Я спотыкаюсь на выходе, ноги не слушаются, и тогда он легко подхватывает меня на руки, перемещая в соседнюю комнату.

Здесь светло. Диван сложен и застелен свежим бельём, которое я приготовила ещё утром — без всяких скрытых намерений, вовсе не думая о продолжении.

Паша садится на диван, а я встаю между его широко разведённых ног и кладу ладони ему на плечи. В моих движениях — и нежность, и ощутимая тактильность: я поглаживаю, разминаю, слегка надавливаю.

Из всех игроков футбольной команды Бессонов всегда был самым крепким и выносливым — и это чувствуется в каждой линии мышц. Я выделяла его, но не решалась идти мыслями дальше. Мешали родственные связи, моя неопытность и врождённая стеснительность.

Теперь я взрослая, теперь я формально его жена и мать его ребёнка. Теперь уже можно — мыслить, мечтать, фантазировать. А главное — воплощать.

Я бегло оглядываюсь назад в поисках выключателя.

Мне хочется попросить о темноте, но звук застревает в горле, когда муж снимает с меня бретельки ночнушки, и она беззвучно падает к ногам.

Избавиться от трусиков получается так же непринужденно, будто мы делали это тысячу и один раз, но чуть медленнее — потому что он сопровождает этот процесс короткими, беглыми поцелуями по животу и лобку. Я сама не замечаю, как остаюсь обнажённой и беззащитной, и меньше всего меня волнует чёртов свет, когда я перекидываю ногу через его бедро.

Глаза напротив кипят от нетерпения, прожигая меня насквозь. Устроившись поудобнее, я остро чувствую настоящую мужскую мощь, и именно она лишает меня спокойствия.

Кровь бьётся в висках, когда я ощущаю твёрдый бугор, рвущийся наружу даже сквозь ткань шорт. Он упирается в меня так отчётливо, что я не сдерживаю тихого всхлипа и начинаю инстинктивно покачиваться на нём вперёд и назад.

Наши губы примагничиваются и сплетаются в поцелуе.

Ладонь Паши обхватывает мою шею, пальцы путаются в ещё влажных прядях. Он прижимает меня к себе всё ближе и теснее, его тёплый язык настойчиво вторгается внутрь, а сердце колотится в исступлении.

Свой первый настоящий поцелуй я пережила именно с ним. Первый сексуальный опыт тоже связан только с ним. С ним я впервые узнала, что такое желание и как оно превращается в опыт, который ломает привычные представления об интимности и откровенности. Этот опыт отпечатывается в памяти, сжигает остатки девичьей наивности и оставляет женщину, которая учится принимать себя и своё тело. А принимать его, когда собственный муж смотрит на меня с нескрываемой похотью становится гораздо легче. В миллион раз легче!

Я невольно поджимаю пальцы на ногах, когда Паша подхватывает меня за талию и, приговаривая «Подожди, я сейчас», стягивает вниз резинку своих шорт.

В тот же миг его гладкий, каменно-твёрдый член выпрыгивает наружу и с упругим толчком ударяется о живот, оставляя на коже прозрачную, тягучую каплю.

Я… помню, каким он был на ощупь. Как натянутая кожа облегала каждую жилку, и напряжение, кусаясь током, проходило сквозь меня.

Умело раскатив презерватив по всей длине, Паша тянет меня ближе, удерживает член у основания и прижимает головку ко входу, оставляя мне пару секунд, чтобы привыкнуть и собраться. Но даже тогда не получается настроиться, потому что горячая плоть мучительно растягивает меня, миллиметр за миллиметром, вызывая и боль, и сладкую дрожь одновременно.

— Да, блядь… — выдыхает Паша, вскидывая взгляд и впиваясь в меня глазами, пока проталкивается глубже. — Как же я этого ждал.

Пальцы на моей талии сжимаются крепче, будто держат меня в плену.

Член с трудом входит внутрь, но вскоре скольжение становится легче, оставляя меня почти без сил. Всё, что я могу, — это не сопротивляться, подстраиваться под медленный ритм и захлёбываться в волнах ощущений, накатывающих одна за другой.

Мои ресницы мокрые, когда я смотрю из-под них на мужа, откинувшегося на спинку дивана и дышащего так тяжело, что грудная клетка поднимается и опускается рывками.

Всё моё внимание приковано к его лицу — искажённому наслаждением, с плотно сжатыми челюстями и потом, блестящим на висках.

Полностью соединившись бёдрами, Паша давит на мою спину, и я падаю на него, обвивая шею руками. Наши тела сливаются в одно, мышцы подстраиваются под его длину, а лёгкое жжение сменяется вязким удовольствием, которое расползается от живота к груди и горлу, лишая меня воздуха.

Я прижимаюсь ртом к линии его скулы, слизываю каплю пота и перекатываю её вкус на языке, впитывая каждую ноту.

Между нами не остаётся ни малейшего зазора — тесно, влажно, липко. Кожа скользит о кожу, и я вдруг осознаю, что вместе с потом из меня сочится и молоко.

Тёплый сладковатый запах смешивается с солью, и эта пьянящая смесь бьёт в ноздри, заставляя меня дышать всё чаще. Каждый вдох превращается в стон, каждый выдох — в немое признание, что я не способна оторваться от собственного мужа. По крайней мере — сейчас.

Прочно вжав ступни в пол, Паша двигает бёдрами снизу, задавая ритм, от которого кружится голова. Глубокие и уверенные толчки подбрасывают меня вверх, как пушинку.

— Не больно? — слышу хрипловатый голос у самого уха.

Паша утыкается носом в мою скулу и скользит им к шее, касаясь кожи так невесомо, что меня пробирает дрожью.

— Нет… Нет, не больно, — поспешно отвечаю. — Хорошо…

Не выходя из меня, Паша разворачивает меня на спину и мягко укладывает на диван. Его ладони разводят мои бёдра шире, а колени он прижимает к груди, фиксируя меня в новой позе.

С резкой требовательностью в тоне, врезаясь в меня глубже и делая круг бедрами, он спрашивает:

— А так?

Ответом ему становится мой оргазм — стремительный, как удар молнии. Он пронзает тело спазмами, накрывает внезапно и безжалостно. Врывается в сознание белым шумом, сметая всё, кроме имени мужа, которое я твержу, как заклинание.

Меня размазывает. Уносит. Ударяет током. Трясёт в конвульсиях, в лихорадке и в эйфории.

Я выгибаюсь дугой, теряю контроль и вцепляюсь ногтями в свежие простыни, уже не в силах сдержать крик, рвущийся из груди.

Вместо потолка над головой — лицо мужа: приоткрытые губы, затянутый поволокой взгляд. На шее в такт нашим движениям бешено колышется серебряная цепочка с крестиком.

Это последнее, что я успеваю увидеть, прежде чем на живот брызнут горячие, обжигающие капли, стекающие по коже обильными дорожками и наполняющие воздух густым, терпким запахом.

Я прикусываю губы, с усилием поднимаю тяжёлую голову от дивана и опускаю взгляд на Пашу, крепко сжимающего в кулаке налитый, пульсирующий член. Я не знаю, сколько семени бывает у мужчин в норме, но у него её много. Слишком много.

Широкие плечи застывают в предельном напряжении. Короткий, приглушенный стон заставляет меня вздрогнуть вместе с ним. Всё тело моего мужа гудит от энергии, распирающей изнутри, и кажется, стоит мне прижаться хоть на секунду — и эта энергия ударит в меня резкой отдачей.

— Я в ванную и за салфетками, — сипло бросает он, почти отдышавшись и натягивая шорты. — По дороге загляну в детскую. Тебе что-нибудь принести?

Мотнув головой, я снова падаю на спину и вглядываюсь в потолок, пока мозг превращается в кисель, а в ушах гулко отдаётся бешеный стук сердца.