Глава 11. Помолвка
— Я очень волнуюсь, — прошептала Иррис, одёргивая платье, — это как-то слишком вызывающе.
— Вызывающе? Помилуйте, миледи, это же церемониальное платье, — произнесла Армана, расправляя складки на карминно-красном шёлке, — хотя вы ещё джарти Милену не видели.
— А ты уже видела?
— Нет, но не сомневайтесь, если бы можно было прийти голой — она бы пришла. Покрутитесь, я подол проверю.
Иррис покрутилась, оглядывая себя в зеркало. Голые плечи, рельефный лиф, утягивающий талию, и пышная юбка со шлейфом. На её вкус в этом платье всего было чересчур: и длины, и цвета, и обнажённости. Оно было ярким, кричащим, невольно притягивающим к себе взгляд, и от одной мысли о родственниках, и особенно о родственницах Себастьяна, которые будут её оценивать, у Иррис кожа покрывалась мурашками.
Армана занялась причёской, всеми силами успокаивая Иррис и стараясь рассказывать ей забавные истории из жизни дома Драго. Только вот чем больше Иррис узнавала родню своего жениха, тем меньше ей хотелось появляться на сегодняшнем представлении. У неё из головы до сих пор не выходила сцена с Таиссой, а если она поведёт себя так же и на церемонии?
Себастьян появился в тот самый момент, когда всё было готово. Он принёс шкатулку, поставил на столик перед Иррис и открыл. Рубиновое колье, в котором тоже всего было чересчур, лежало на бархатной подкладке. Похожее на воротник-стойку, с россыпью алых камней, оно напоминало драгоценное кружево, и впереди его венчал самый крупный рубин в виде огромной багровой капли.
Себастьян осторожно поднял колье и аккуратно застегнул на шее сзади.
Оно было тяжёлым. И в какое-то мгновенье Иррис показалось, что вместе с этим колье на её плечи легла непомерно тяжёлая ноша всего того, что ей придётся держать в себе, если её опасения насчёт семьи Драго оправдаются.
— Идём? — Себастьян протянул руку и улыбнулся.
Она встала и нервно дотронулась до огромного рубина.
— Я боюсь до безумия! — прошептала она, беря его под локоть.
Себастьян накрыл её руку своей ладонью и произнёс ободряюще:
— Ты очень красивая сегодня. Ничего не бойся! Милена и Таисса, конечно, умрут от зависти, но ты не обращай внимания на их шпильки. Я поддержу тебя.
— Спасибо! — ответила Иррис с улыбкой, вдохнула побольше воздуха, и они пошли к подъездной аллее.
— Сегодня ты переезжаешь жить в Большой дворец, твои комнаты уже готовы, — сказал Себастьян, когда они сели в карету.
— Комнаты? — улыбнулась она.
— Конечно, — он ответил ей такой же улыбкой, — спальня, библиотека, гардероб, музыкальный салон, студия — я ничего не забыл?
— О… — она смутилась, — это даже слишком много!
— Когда ты станешь моей женой, их будет ещё больше.
— Это… так… неожиданно… что ли. Я не думала об этом.
— О комнатах? Или о том, что станешь моей женой?
— Ты подтруниваешь надо мной, да?
— Я пытаюсь тебя приободрить, на тебе просто лица нет, — он внезапно сел рядом, накрыл её руку своей, а другой чуть приподнял за подбородок и произнёс тихо, — не бойся, они тебя не съедят, милая…
И его взгляд задержался у неё на губах.
Иррис почувствовала, как её лицо заливает краска. Он впервые был так близко, и его голос, бархатный и тихий с лёгкой хрипотцой, словно трогал обнажённые струны в её душе. А этот взгляд был настолько красноречивым, что у неё кровь прилила к губам, и ей показалось, что он коснулся их невидимым поцелуем. Она смутилась и отвела взгляд, а Себастьян тут же убрал руку от её лица, и, распахнув веер из алых перьев, Иррис принялась усердно им обмахиваться, пытаясь успокоить сердце.
— Тебе очень идёт этот румянец, — прошептал он, чуть наклонившись к уху.
— Если так ты пытаешься меня успокоить, то… эффект у этого совершенно обратный, — пробормотала она, не глядя на него и услышала, как Себастьян рассмеялся.
И она сама нервно рассмеялась в ответ.
— Хорошо, хорошо! Я не буду смущать тебя сейчас, моя милая Иррис, — он пересел на сиденье напротив, но продолжил её разглядывать. — Я поцелую тебя на помолвке.
От этих слов она зарделась вся, словно роза, под стать своему платью.
Они были наедине и довольно близко, и, кажется, впервые по-настоящему, с самого дня её приезда сюда. И это было очень волнительно и странно.
Она ведь была замужем за Эрхардом. И она волновалась в день помолвки, и в день свадьбы тоже. Нравился ли ей Эрхард? Пожалуй, да. Он посватался, отец спросил её согласия, и она не была против, потому что…
… а что она вообще видела в жизни? Уединённое побережье, два городка — Маленькая и Большая Мадвера, все жители знают друг о друге всё, и когда рождается мальчик или девочка, уже известно, кто на ком он женится или за кого выйдет замуж при благоприятных обстоятельствах. С Иррис было сложнее, но всё же Эрхард был очень удачной партией. Он был молод, симпатичен и богат, довольно начитан, образован и мил. И так должно было быть, поэтому она сказала «Да».
И ей, как невесте, полагалось испытывать к нему уважение и почтение, и она испытывала. Любовь в таких браках могла быть, а могло не быть… но Иррис была практичной девушкой, и несмотря на то, что сочиняла стихи, она понимала, что любовь — это что-то такое, о чём всегда пишут в книгах, но что почти не встречается в обычной жизни. Что-то мимолётное, как цветение вишнёвых садов, которое длится всего пять дней в году. Как её наставляла тётя, любовь рождается с годами, и над браком нужно работать, потому что брак — это обязанности.
О страсти она слышала лишь из разговоров горничных, но это было что-то неприличное и пошлое, о чём они всегда судачили шёпотом и нервно хихикали.
Страсти в их браке не было. Не было и любви… наверное. Потому что в браке с Эрхардом она никогда не испытывала того, что происходило с ней последнее время.
И это её пугало.
Сначала Альберт, там, на озере, и после — в деревне среди виноградников… А теперь вот Себастьян. Почему в жилах у неё закипает кровь? Почему горит лицо и внутри всё сплетается в сладкий клубок, а в голову лезут странные мысли, которых не должно быть в голове приличной женщины?
Может, это и есть любовь? Или страсть? Та, о которой так много говорит на кухне прислуга, когда думает, что её никто не слышит, а у Иррис очень хороший слух…
Ей бы хотелось узнать, что это такое.
— Ну, вот мы и приехали, — произнёс Себастьян, глядя в окно, — а теперь, милая Иррис, выше голову и ничего не бойся.
***
— Цинта, тебе никто не говорил, что ты ужасно приставучий тип? Чего ты за мной увязался? — спросил Альберт, когда они подъехали к воротам Большого дворца.
— Чутьё мне так подсказывает, — уклончиво ответил слуга.
— Опять чутьё? — усмехнулся князь. — Я же тебе обещал.
Альберт посмотрел в окно. Идеальный парк — пальмы, кипарисы и розовые клумбы, старые оливковые деревья, озеро с лебедями. Большой дворец виднелся вдали, на вершине холма, в окружении кедров и магнолий. По мощёной красным булыжником дороге двигалось несколько карет — гости собирались на приём.
Альберт смотрел на родной дом и думал о том, как же давно он не был здесь. Кажется, десять лет.
Он представил себя на месте отца в его приёмном зале в Башне Уважения, где тот любил сидеть за массивным столом из чёрного кедра, принимать посетителей и проводить советы, и подумал, что если он станет верховным джартом, то отведёт себе другую комнату для приёмов. А Башню Уважения с её мрачными коридорами, бордовыми стенами и панелями из красного дерева вообще закроет навсегда.
Если он станет верховным джартом…
Хотя, может, Цинта и прав? Может, ему и не нужно всё это? Может, поговорить с тётей Эверинн, взять отступные и уехать куда-нибудь, да вон хоть в Рокну, купить дом и жить, забыв всё это? Там его никто не знает, и можно начать жизнь с чистого листа…
Может быть…
Но даже если принять предложение тёти, ему всё равно следует быть очень осторожным. Нужно сделать так, чтобы каждый в их семье рассчитывал на него, надеясь получить в союзники. До самого последнего момента.
А для этого ему придётся всё-таки разобраться с Книгой и не сглупить в следующий раз, думая о девушке с арбалетом. Ему нужно выбросить её из головы и сосредоточиться на главном. Ведь Книгу нельзя просить каждый день, ему просто не хватит сил, а если всякий раз она будет вытаскивать из него воспоминания о Рите…
Ему нужно забыть её.
Забыть обязательно.
Во что бы то ни стало.
И он забудет её…
Забудет…
Уже забыл.
Иначе ему не победить.
И даже если вся эта борзая свора родни набросится на него сейчас, он будет молчать и отшучиваться ничего не значащими фразами. Он сделает вид, что его интересуют только деньги — бросит им эту кость, и пусть думают, как его купить. Он не станет драться с Драгояром, хотя можно было бы пройтись по его самодовольной роже, и даже не станет называть его идиотом. Он не будет говорить гадостей о красоте Милены и тщеславии Таиссы, он сядет, как обычно, в конце стола, чтобы не привлекать внимания. И, пожалуй, ему стоит присмотреться к Себастьяну, если уж он решит принять предложение тёти Эверинн.
— Почему ты опять оделся в чёрное? — спросил Цинта.
— Это? Дань уважения моему отцу.
— Что? Я не ослышался? — слуга покосился на Альберта.
— Он заставлял меня надевать чёрное, чтобы я не считал себя равным моим братьям и сёстрам, — ответил князь задумчиво, — с тех пор привычка ходить в чёрном так и осталась.
— А я-то думал, что ты просто хочешь выглядеть зловеще.
— Если тебя это утешит, то да, я хочу выглядеть зловеще, совсем как настоящий стриж, — усмехнулся Альберт. — Приехали!
Большой дворец впечатлял обилием красок: розовый, бежевый, терракота и жёлтый. Изящные восьмиугольные башни по углам, внутри выложено мозаикой роскошное патио, в центре которого находился сад с маленьким прудом. По периметру внутреннего двора — длинные галереи арок, лежащих на плечах витых колонн, и над ними фризы, украшенные пеной каменных кружев. Над центральной башней остроконечный шпиль, а в центре башни огромная чёрная птица из обсидиана — стриж, символ прайда.
— Ухт! Красотища! — восхищённо пробормотал Цинта.
— Ты ещё внутри не был! Хотя тебя в церемониальный зал не пустят, но я знаю, где можно пробраться, чтобы всё посмотреть. Идём.
Оставив Цинту наблюдать за церемонией с верхней галереи, Альберт спустился вниз, где уже собрались гости. Церемонию решили проводить в Мозаичном зале, и по лестнице, ведущей к нему, уже спешили с подносами слуги, горели факелы, игристое вино стояло на столах. Альберт рассматривал толпу, узнавая знакомые лица: эддарские вельможи и их жёны, послы, главы богатых купеческих домов и даже один из аладиров Ирдионского Ордена. Церемония обещала быть пышной.
Альберт выпил немного вина и отставил бокал. Сегодня ему понадобится трезвая голова. Среди гостей он заметил Хранителя, пожалуй, ему стоит с ним потолковать, пока не началась церемония.
— Здравствуй, Берт! — услышал он голос позади себя, обернулся и увидел Тибора.
Тот уже как следует приложился к игристому вину, лицо его стало красным и довольным. Белый атласный фрак и крахмальная рубашка обтягивали его большой живот, алому кушаку вторила алая бабочка на шее и платок в красный горох, торчавший из кармана, а довершали образ туфли с бантами — Тибор был похож на павлина.
— Дядя, ты вырядился так, словно это твоя помолвка, — усмехнулся Альберт.
Тибор подмигнул ему и, засунув руки в карманы, произнёс:
— Зато ты, как вроде перепутал помолвку с поминками кахоле. А я вот хочу понравиться невесте Себастьяна, — Тибор расправил кружевные манжеты, — слышал, она красавица!
— Послушай, а я вот всё хотел спросить, с чего такая спешка с этой помолвкой, пока ещё даже траур не закончился…
— Салавар так хотел. Знаешь, когда он приехал из Скандры, куда ездил сватать невесту Себастьяну, он сам не свой был. Сказал, что сама Богиня Айфур дала ему знак и послала эту девушку, и он так торопился с этой свадьбой! Но, видишь, как всё получилось, — Тибор развёл руками, — так что это всё его воля.
— Богиня Айфур? Прайд Лучницы? И как Салавару это удалось? Мы же вроде с ними не… в очень хороших отношениях? — удивился Альберт.
— Хех, ещё бы! Салавар, помню, сватался к дочери Айрена Айфура, да только его строптивая доченька Регина в ночь перед помолвкой сбежала с кахоле. Скандал был страшный. Салавар проклял Айрена, а тот его, и они даже вроде подрались и кто-то сломал кому-то нос. Но я это так, со слов Гасьярда знаю. Гас там был, и всё видел.
— И теперь мы что, вдруг снова стали друзьями?
— Не-ет! Какие там друзья — Айрен злопамятный старый пень! Гас говорит, что невеста Себастьяна и есть дочь Регины Айфур. И она ни сном ни духом про деда своего, Айрена.
— Её мать, Регина Айфур, это та, на которой хотел жениться Салавар?
— Она самая. Он был влюблён в неё по уши, как мальчишка! Но Айфурам трудно угодить. Они все, знаешь ли… утончённые! Стихи, музыка, ветер! А Салавар простой, как медная лея — был напорист, как бык, и упрям, как баран, хотел взять девушку с наскока. Обаянием! — Тибор перехватил хрустальный бокал с вином и выпил половину. — Куда там! Обаянием! Она Салавара терпеть не могла. Но Айрен был настойчив и дочку не слушал. А она махнула хвостом и сбежала. Только её и видели. Наплевала на мнение отца и на его проклятья — они, знаешь ли, все своевольные, эти Айфуры! Айрену вообще не повезло с дочками — старшая Ладдерис подалась в монашки, средняя сбежала с кахоле, и младшая тоже грозилась сбежать с кахоле — так что пришлось Айрену самому выдать её замуж за таласского князя. И поделом старому пню!
Церемониймейстер открыл двери и расположился справа от входа с большим гонгом на подставке, объявил помолвку Иррис Айфур и Себастьяна Драго, зал пошумел и затих. Представление началось.
— Гасьярд Драго из дома Драго! — провозгласил церемониймейстер.
Альберт задумчиво потёр переносицу.
Вот, значит, в чём дело! Отец готовил Себастьяна в верховные джарты, дом Айфур — сила ветра, что же умный ход. И если Себастьян совершит обряд, он станет сильнее…
Гораздо сильнее.
Пожалуй, стоит всерьёз рассмотреть предложение тёти Эверинн.
— Альберт Драго из дома Драго! — услышал он своё имя и удар гонга.
Вызывают его?
Ах да, он же теперь полноценный член семьи, его представляют вместе со всеми.
И это было слышать странно, но… приятно.
Альберт шагнул вперёд, и стал подниматься по лестнице. Пять ступеней, галерея… Стук каблуков заглушил рыжий ковёр, и в ноздри ударил запах можжевелового масла… розовые лепестки разлетались в стороны от его шагов… шептались слуги, кланяясь, трепетали факелы… с бокалом вина стоял разливающий.
Он замедлил шаг, словно во сне.
Всё это уже было с ним, кажется. Вот только когда?
Но прежде, чем Альберт достиг середины короткой галереи, он все понял.
Книга желаний.
Он оторвал взгляд от рыжего ковра, устремляя его в конец галереи, туда, где среди корзин роз, белых и красных, была сооружена торжественная арка, украшенная гирляндами цветов.
И он уже знал, что именно там увидит.
Она стояла рядом с Себастьяном.
Стройная фигурка в карминно-красном платье, волосы убраны в высокую причёску, на шее алеет рубин.
Альберт почувствовал, как ноги ступают во что-то зыбкое, словно в вату, а глаза… глаза были прикованы к ней, как к маяку в штормовом море.
Он узнал бы её из сотни. Из тысячи тысяч. Иррис Айфур — Рита Миора. Эта была она. Девушка из разбитой кареты, та, которой он дважды спасал жизнь.
Книга исполнила его желание.
Он подошёл к ним на негнущихся ногах, поклонился Себастьяну и посмотрел на… Иррис.
Иррис… Иррис… Какое волшебное имя…
Он видел, как пульсирует кровь у неё под кожей, как на фоне красного шёлка стремительно бледнеет её лицо, как вздымается грудь и ноздри судорожно ловят воздух.
А синие глаза становятся почти чёрными от застывшего в них ужаса.
Альберт вглядывался в её лицо исступлённо, жадно, понимая только сейчас, как сильно он хотел увидеть её снова, пытаясь запомнить каждую черту, охватить её всю и удержать этот образ в памяти. Кажется, она была до невозможности красива в этом красном шёлке…
Ему показалось или в воздухе пахнуло грозой?
Он опустился коленом на подножку, обитую бархатом, и она протянула руку для поцелуя.
Её рука с изящными длинными пальцами была ледяной.
Голова вдруг опустела, звуки ушли куда-то, а от прикосновения к её ладони сердце забилось радостно и гулко, и в нём закипела кровь, как если бы он разом выпил всё то вино, что разливали слуги внизу.
И его с головой накрыло странное желание — взять её руки, приложить к своим щекам, которые сейчас пылали от затопившего их жара, и прижаться к ним губами.
Я бы согрел твои руки… если бы ты позволила…
Альберт наклонился, сжал на мгновенье её пальцы, словно в приветствии…
…и поцелуй получился слишком горячим для простого проявления вежливости.
Ледяная рука дрогнула и выскользнула из его ладони.
— Поздравляю… с помолвкой, Себастьян, — хрипло произнёс Альберт и отступил назад, ощущая ноздрями, как из груди готов вырваться огонь, — и тебя… Иррис Айфур с… прекрасным выбором.
Он сделал ещё два шага назад и встал слева, рядом с Тибором.
Ему показалось или пол дрогнул едва заметно? Или это его качает собственная ярость, отчаянье и злость?
Лучше бы на него сейчас рухнул этот сводчатый потолок…
Лучше бы ему никогда не приезжать в Эддар…
Лучше бы никогда не встречать Иррис Айфур…
Она — невеста Себастьяна!
И мысль эта была невыносимой настолько, что почти парализовала его.
Он стоял, замерев, вытянувшись, как на плацу, оглушённый этой встречей, и смотрел, как движется мимо вереница фигур, мужчины кланяются, а дамы приседают в реверансах, руки целовать позволялось только членам семьи. Альберт смотрел на застывшую фарфоровой статуэткой фигуру Иррис, на её неподвижное лицо, бледное и усталое, и не мог отвести глаз.
Посмотри на меня… Посмотри…
Но она смотрела только перед собой.
А церемония всё шла и шла, и Альберт вдруг вспомнил строчки из её стихотворения:
…И время замерло,
И времени не стало,
И как из раны кровь,
Оно кровоточит...
И внезапно понял весь смысл, заложенный в них. Пытка ожидания.
А чего ему ждать теперь?
Всё раскололось на части.
Он смотрел на эту бессмысленную толпу невидящим взглядом и понимал только, что будь его воля, он бы сжёг тут всё дотла, лишь бы не чувствовать себя вот так, будто с него только что содрали кожу. Но, увы, на холмах, где стоит Большой дворец, нельзя ничего сжечь ещё с тех времён, когда его отец спалил дотла старый замок. Гасьярд позаботился о том, чтобы такого больше не повторилось.
— А она и правда красотка, — прошептал Тибор, толкнув его локтем, — эй, Берт, ты пьян что ли?
— Нет, дядя, я не пьян, — ответил он тихо, — и даже больше. Я, кажется, никогда ещё не был настолько трезвым.
Альберт смотрел сквозь галерею, туда, где над кедрами и оливковыми деревьями виднелся холм с развалинами старого замка. Своими красными закопчёнными стенами он издалека напоминал внезапно окаменевший костёр, где языки пламени стали воздетыми к небу руинами стен. Говорили, что отец сжёг его дотла, когда узнал, что Алиссандра — его первая жена — ему изменила…
И, кажется, впервые в жизни он понял, что именно владело отцом в тот момент, потому что сейчас он стоял и чувствовал, как в нём, рождённая яростью и разочарованием, поднимается волна совершенно необъяснимой силы.
Когда гневается морской бог, он движет подземными горами, и тогда в сердце моря рождается огромная волна. Она встаёт посреди водной глади и бесшумно катится к земле, чудовищная, неумолимая, скрывающая в себе всю ярость его гнева. Она выше любого самого высокого кедра, и сильнее всего, что есть в этом мире, и когда она приходит в бухту, то со страшной силой обрушивается на Эддар, сметая всё на своём пути…
И Альберт видел её однажды, будучи совсем маленьким. Она катилась легко, скользила изумрудным гребнем по водному зеркалу бухты, лёгкая, словно складка сизого шёлка на платье…
Она вскипела у берега каймой белой пены, встав на дыбы, как взбесившийся конь, и ударила грудью в берег. Подняла корабли, словно сухие листья, швырнула их, разбив вдребезги с такой силой, что их мачты находили потом у самого подножия холмов. Смела снасти, пирсы и портовые постройки, превратив бревенчатые здания в щепу, а потом откатилась, обнажив дно до самого мыса, и вернулась, снова ударив с ещё большей яростью… И ещё раз… И ещё…
Именно поэтому Эддар построен на холмах…
Альберт вспомнил это, потому что у него внутри сейчас рождалась именно такая волна. Откуда она взялась, он не знал, но она нарастала в нём, заполняя всё внутри, и ему казалось, что он силой мысли может сейчас залить огнём и Большой дворец, и парк вокруг, и весь город, и даже бухту, если понадобится. И желание сделать это становилось невыносимым…
На галерее остались только родственники.
Гасьярд скрепил руки Себастьяна и Иррис алым шёлком, поднёс к ладоням свечу в золотом подсвечнике, водил ножом, а Альберт смотрел на бледное лицо Иррис и понимал, что если сейчас эта волна, которая родилась в нём, вырвется наружу, то она уничтожит всё вокруг.
А она вырвется. И колдовство дяди Гаса защищающее Большой дворец, её не остановит.
Он ощущал, как ноздри трепещут, ловя идущее из лёгких пламя, как оно жжёт изнутри глазные яблоки, а в кончиках пальцев пульсирует кровь, он моргнул судорожно, но это не помогало, и казалось, что у него сейчас из глаз потекут слёзы, полные огня.
И он убьёт их всех…
— Теперь вы жених и невеста, — произнёс Гасьярд, — Себастьян, можешь поцеловать Иррис.
Альберт не хотел на это смотреть, но не смог себя остановить. Он оторвал взгляд от руин красного замка и перевёл его на Иррис, и именно в этот момент она посмотрела на него.
И столько было в этом взгляде мольбы, отчаянья и страха, что его будто в ледяную воду макнули.
Да что же он делает? Он же и правда убьёт их всех!
Он видел, как рука Себастьяна ложится ей на талию, а другая касается её плеча, как тот наклоняется к её губам, и смотреть на это было невыносимо, и невозможно было оторвать взгляд…
Грозовая гора…
Грозовая гора спит уже почти сто лет. Когда-то она изрыгала камни, пепел и пламя, изливаясь в море огненными потоками лавы и удлиняя линию южного побережья. Когда-то, когда прайд Стрижей был силён, он питал её, и гора взамен щедро делилась своей силой. Но глупые поступки, междоусобицы и распри превратили некогда сильную семью Драго в сборище интриганов и пьяниц, живущих на остатках прошлой силы. Семья Драго давно уже не чтила Уану, и Грозовая гора уснула…
Губы Себастьяна коснулись губ Иррис, и Альберт закрыл глаза, представляя перед собой Грозовую гору, её изрытые застывшими потоками лавы склоны, вершину, спрятанную в шапку облаков, и подножье, где за сто лет крестьяне успели разбить виноградники. Он представил её так ярко, будто сам стоял на краю, чувствуя ветер на своём лице, и, глубоко вдохнув, он мысленно швырнул в её жерло всю свою ярость и боль.
Звук похожий на раскат грома прокатился над дворцом, пол галереи задрожал, и сразу запахло дымом — это упала жаровня, и горячие камни раскатились по ковру, оставляя на нём тёмные подпалины.
— О, Боги! — воскликнул кто-то.
— Иррис? Иррис? Что с тобой?
— Гром?
— Нет… это же…
— Грозовая гора! Грозовая гора проснулась!
— Это хороший знак! Боги благословили этот союз!
— Невеста потеряла сознание! Дайте воды!
***
В какой момент она узнала его?
Ещё там, на середине галереи, когда он поднял голову. Его походка, уверенная и размашистая, показалась ей знакомой, а потом она узнала и этот взгляд, обжигающий и пронзительный, и пол ушёл из-под ног. И если бы не подставка под правым локтем, на которой стояла корзина роз, Иррис бы, наверное, осела на пол.
Сердце рухнуло куда-то вниз, а горло сжал обруч ужаса, не давая дышать, и только одна мысль билась в голове пойманной птицей…
Она пропала…
А ведь только сегодня, ещё совсем недавно, когда они шли к этому месту, когда Себастьян улыбался и шутил с ней, показывая дворец, ей, наконец, показалось, что её отпустил тот пронзительный взгляд, и кошмары больше не вернутся.
И она представила себя в наряде невесты…
Как она живёт в этом дворце, играет с детьми в саду, читает на скамье в тени лавровых деревьев и пьёт с Себастьяном вечерний чай, глядя на закатное солнце ….
А потом их взгляды встретились.
Этого не может быть…
Альберт Гарэйл, лекарь и он…
Брат Себастьяна!
Боги милосердные! За что?
Почему из всех мужчин в мире, на той дороге ей попался именно он?
Альберт Драго.
Руки и ноги похолодели, и перед глазами заплясали разноцветные пятна, а звуки вокруг внезапно стали глуше.
Только бы не упасть в обморок!
Только бы он не сказал сейчас ничего, потому что все сразу поймут. Поймут её неловкость и смущение, ведь сейчас все вокруг только и смотрят, что на неё.
Она увидела растерянность на его лице, и как его шаги замедлились. Видимо, эта встреча стала для него такой же неожиданностью, а потом растерянность сменилась чем-то другим, именно тем, чего она так сильно боялась…
Иррис подала руку, и рука эта была чужой, холод сковал её, казалось, до самого предплечья. Но когда Альберт коснулся её пальцами, она почувствовала то же, что и тогда на берегу озера, когда он её лечил.
Головокружение, полёт…
А от его поцелуя странное тепло проникло в кровь, понеслось по венам вверх, по руке куда-то к самому сердцу и распустилось внутри огненным цветком, заставив сердце сладко замереть, и бросив в голову хмель.
Иррис поспешила выдернуть руку, потому что слишком горячим был этот поцелуй. Но напоследок Альберт успел пожать её пальцы, словно в приветствии. И это пожатие обещало так много...
Он ничего не сказал, кроме традиционных пожеланий, но она и их почти не слышала, оглушённая стуком своего сердца.
Дальнейшей церемонии Иррис почти не запомнила. Когда вся семья Драго была представлена, к ней подходили какие-то люди, кланялись, улыбались, приседали в реверансах, желали то, что обычно желают на помолвках, а ей хотелось лишь одного — сбежать. Куда-нибудь на край земли, на высокое побережье Мадверы, и остаться там в одиночестве, вдали от всех, потому что сейчас ей было очень страшно.
Потом она видела лицо Альберта лишь мельком, когда он отступил и стал по левую руку рядом со своим дядей, но даже этого мимолётного взгляда было достаточно, чтобы понять — всё закончится плохо. Именно такое лицо, как сейчас, было у Альберта, когда она отвергла его поцелуй и ударила по губам, оцарапав перстнем…
Боги милосердные…
Он отомстит ей.
Жестоко.
Она в этом не сомневалась.
Она унизила его, оскорбила. Сбежала. Она вела себя, как последняя…
Ну почему всё так сложилось?!
А если узнает Себастьян? Он ведь его брат!
О, Боги, что он подумает о ней?
Она должна сама ему рассказать. Всё рассказать, сразу, как только закончится эта церемония. Почему она не сделала этого раньше? Почему?
Так будет правильно.
Она не смотрела на Альберта, пока шло приветствие, улыбаясь всей этой веренице людей, идущих по галерее, и от этой фальшивой улыбки у неё заболели скулы. Она чувствовала ноздрями грозу, которая собирается где-то под сводами Мозаичного зала, как потоки воздуха, невидимые и неощутимые для других, движутся вокруг неё, собираясь и закручиваясь в тугую спираль, и как внутри у неё рождается тревожное чувство, ощущение чего-то непоправимого и страшного, что должно вот-вот случиться.
Она чувствовала эту спираль, как она превращается в веретено, уходящее в небо одним концом и в землю другим, а она — в самом его центре, и что через неё течёт огромный поток, похожий на подземную реку, скрытую от всех под слоем камня. И какая-то неведомая сила заставляет её раскручивать это веретено, а подземную реку течь быстрее и становиться шире…
Тревожное чувство нарастало, а когда Гасьярд начал проводить обряд помолвки — всего лишь повторение того, что он делал в Мадвере в кабинете у тёти Огасты, тревога стала почти невыносимой.
Посмотри на меня… Посмотри…
Будто кто-то внутри шептал ей эти слова. Не кто-то… Она знала кто.
И что-то ужасное должно было случиться прямо сейчас…
— Теперь вы жених и невеста, — произнёс Гасьярд, — Себастьян, можешь поцеловать Иррис.
Дышать было нечем — подземная река заполнила лёгкие, не давая выдохнуть, голова стала совсем пустой…
Сейчас они все умрут…
Иррис вспомнила, как молния ударила в сосну прямо у неё над головой, и тогда она испытывала что-то похожее, только гораздо… тысячу крат слабее.
Посмотри на меня…
И она посмотрела. Взглядом, полным мольбы, отчаянья и страха…
Рука Себастьяна легла ей на талию, а другая на плечо, и его губы коснулись её губ, но это было почти, как во сне. Она ничего не почувствовала и не смогла ответить на поцелуй, ощущая только, как веретено вокруг неё превращается в смерч…
Пол задрожал под ногами, мир закачался, она увидела сводчатый потолок в мозаике красных львов и золотых лилий, что-то прогремело, словно гроза, но это этот звук пришёл уже издалека, а потом мир погас.