Глава 10. Тёплая семейная встреча

«…и Альберт всю дорогу был смурной и злой. А всё из-за Риты, купцовой дочки, что ему отказала, вернее не настоящей Риты, а той, про которую я уже выше писал. И по дороге в Эддар он подрался шесть раз, и едва не убил одного вельможу из Рокны — устроили дуэль, и он, подумать только, проткнул его бариттой! Правда потом сам же его и лечил, а после ещё и пил с ним до утра, то ли рана оказалась не слишком опасной, то ли сильно Альберту нужен был собутыльник. И уж на утро я их едва растащил, такими они заделались друзьями…

А когда мы прибыли в Эддар, то перво-наперво он отправился в портовые кабаки и кутил там три дня. В этих местах его все знают и рады были так, что можно подумать он им каждому по кошельку золотых преподнёс. Все орали, как ошпаренные: «Берт приехал! Берт приехал!». Понабежало всякого отребья, и каждому он велел наливать вина и рыбной похлёбки. Притащили дзуну и бубны, затянули песни и пустились плясать, и Альберт с ними вместе, горланил похабщину, как самый настоящий вахлак. А после всей честной компанией потащились в бордель, и уж там был праздник так праздник! Видели бы вы, учитель, что там творилось! Хозяйка закрыла заведение на ночь, а кто спрашивал, что случилось, отвечала: «Радость у нас! Берт приехал!». И снова устроили танцы. Но я с ним не пошёл — осматривал город.

Деньги все он, понятное дело, спустил, и я думал было, что ночевать нам придётся и вовсе под мостом, но нас приютил какой-то странный человек. Не разобрал я ещё, кто он. Живёт один, ходит весь в чёрном, при оружии, да к тому же хромой и без глаза. Звать Мунсом. Может, какой вояка, а может, и похуже чего, потому как видел я у него в кладовке сушёные травы и странные знаки на стене над дверью. Молюсь вот Мирне-заступнице, чтобы охранила от всякого чёрного колдовства, уж больно много вокруг Альберта всякого отребья крутится, враз попадёшь в неприятности.

А прямо сейчас он собирается в Храм (самое, надо сказать, время, после стольких непотребств!), но не каяться, уж точно. Хочет встретиться с семьёй, и я пойду с ним, а то как бы чего не вышло. Не хватало, чтобы он прямо в Храме драку устроил. Вот будет позор!

Хочу ещё рассказать про Эддар. Город красивый и богатый, всюду белые каменные дома и черепица голубая и красная. Чудно!

Улицы сплошь умощены красным булыжником, на площадях фонтаны со статуями, а вокруг растут магнолии и кедры. И народ тут чернявый и весёлый. А девушки! Стройные и смешливые, в разноцветных шёлковых штанах (сквозь которые, ежели напротив солнца смотреть, то видны стройные ножки!) и пёстрых тюрбанах, красивые, как редкие птицы. Да и молодки тоже хороши, только вот кладут красный перец во всякую еду (даже в вино!), отчего всё горит во рту потом до самых печёнок. А ещё всё сдабривают горчицей и всякими пряностями, бывает, и не поймёшь, что ты ешь. Ведь кто их знает, что они тут едят? Каких только морских тварей не продают на рынке! Даже смотреть боязно, не то чтобы их есть.

Повсюду здесь из-под земли выходит горячая вода и устроены купальни. А в некоторых местах вода так сильно воняет, что слёзы брызжут из глаз, но народ тут это как будто и не замечает, да ещё и натирается той вонючей грязью перед мытьём. Есть большой порт и множество кораблей под всякими парусами, и прямо в порту идёт бойкая торговля. А от порта вверх, ежели идти, то как-бы три холма будут. На одном из них развалины старого замка — ох, и жуткое же зрелище, на втором— новый замок, а на третьем Храм. А поодаль — горы до неба. Ухт! Красотища! Вам учитель, непременно надо здесь побывать.

Ну вот, вроде бы и все вести на сегодня.

С надеждой на скорейшее моё возвращение, ваш верный Цинта».

— Опять пасквиль строчишь? — спросил Альберт, заглядывая через плечо.

— Читать чужие письма низко и подло, мой князь, — буркнул Цинта, быстро прикрывая свиток рукой.

— Да я и так знаю, что в нём, — усмехнулся Альберт, повязывая шейный платок. — «Учитель! Альберт снова баловался силой, ходил по борделям, выпил всё вино в Эддаре, со всеми подрался и спустил все деньги! Заберите меня обратно…». Скажи ещё, что половина твоего письма не об этом?

— А хоть бы и об этом. Скажи, вот что из этого неправда?

— Да там половина вранья.

— И что же тут враньё? — насупился Цинта.

— Ну, скажем так, я выпил не всё вино и подрался не со всеми, хотя… ещё не вечер, — рассмеялся князь, надевая камзол.

— Послушай, Альберт, вот не нравится мне это твоё… настроение. Если ты сейчас устроишь драку в Храме или начнёшь что-нибудь поджигать…

Альберт, смотревшийся в зеркало, повернулся и нахмурил лоб:

— Цинта, ты всерьёз думаешь, что я идиот? Вот ты, в самом деле, думаешь, что я зайду в Храм со словами: «Я собираюсь занять Красный трон и убить вас всех! Нападайте по одному!»? Надо чтобы вообще никто не знал о том, что я собираюсь делать. И тебе, кстати, в первую очередь следует держать язык за зубами, а то твоя любовь к правде и таврачьим обычаям вылезет нам боком. Всем скажем, что я приехал, в надежде открыть лекарню.

— А ты, значит, всерьёз думаешь, что в это кто-то поверит? — Цинта посыпал письмо песком и, стряхнув его, ещё раз пробежался глазами по строчкам.

— Думаю, что нет, но это меня пока никак не беспокоит.

Цинта свернул письмо, запечатал воском, а затем взял щётку и принялся счищать с камзола князя невидимые пылинки.

— Послушай, Альберт, это всё-таки Храм, там много народу и твоя семья, поминальная служба… ты сможешь вести себя разумно?

— Конечно, смогу, что за вопрос?

— Поклянись.

— Клянусь моей совестью, — Альберт приложил руку к сердцу.

— Совестью? Да ты же не веришь в совесть!

— И то правда. Совесть придумали те, кому что-то нужно от меня бесплатно, — хмыкнул Альберт.

— Охохошечки! Когда ты вспоминаешь про совесть, я понимаю так — жди беды. А я говорю серьёзно, не ввязывайся ни во что, а не то…

— А не то что? Ты опять меня отравишь или огреешь бутылкой по голове?

— Не хотелось бы, но да, — выдохнул Цинта. — А вообще ты какой-то подозрительно… весёлый сегодня, так что я иду с тобой.

— На тебя не угодишь, то я подозрительно грустный, то подозрительно злой, то подозрительно весёлый, — рассмеялся Альберт, загоняя баритту в ножны, и, разведя руки в стороны, воскликнул. — А почему нет? Родные пенаты, братья-сёстры, встреча с любимой семьёй после долгой разлуки — чего бы мне не быть весёлым?

— Вот последнее меня и пугает больше всего, — пробормотал Цинта, подавая ему шляпу.

***

На башнях Храма поминальный колокол звонил гулко и монотонно, и площадь была полна народу.

Альберт и Цинта протиснулись сквозь толпу, и при помощи нескольких лей и одного доброго человека пробрались внутрь.

Служба шла в центральной части. От высокого купола, украшенного галереей стрельчатых окон, вниз падал столб света. Длинные ряды колонн из розового мрамора отделяли освещённый центральный неф от полумрака боковых залов, а напротив входа огромный витраж-роза, сделанный из красного хрусталя, рассыпал пятнами солнечные лучи и окрашивал их багрянцем, отчего казалось, что пол в Храме залит кровью.

— Ну, вот они, мои родственнички, багрянородные, — шепнул Альберт Цинте, кивнув в центр зала и прислонившись к колонне так, чтобы его не было видно.

Они медленно приближались к высокому помосту, на котором шла служба. Вереница торжественных фигур, все как один одетые в пурпур — траурный цвет прайда Стрижей, остановились у помоста и стали передавать друг другу зажжённые свечи и кубки с вином.

— Ухт! Ничего себе! — воскликнул Цинта, пожалуй, даже слишком громко. — Это что? Галерея Богов? Все эти красавцы — они твои… родственники?

Альберт усмехнулся и произнёс негромко:

— Ну, мой папаша был тем ещё кобелём, но, надо отдать ему должное, в матери своих детей он выбирал исключительно красивых женщин.

— Н-да… Тяжело тебе, наверное, жилось среди таких красавцев, — вздохнул Цинта.

— Надо понимать, ты только что назвал меня уродом?

— Почему уродом? Я хотел сказать, что на их фоне… То есть, если сравнивать… Нет, мой князь, я вовсе не имел ввиду…

— Что, Цинта, слово не воробей — много не нагадит? — хитро спросил Альберт. — А вообще, лучше заткнись, оправдываешься и врёшь ты на редкость паршиво.

— А эти божественные прелестницы? — спросил Цинта, вставая на цыпочки, чтобы разглядеть получше.

— Это мои сёстры: холодная стерва и горячая стерва. Таисса и Милена Драго. За ними мои братья: красавчик блондин, красавчик брюнет и ещё один красавчик с… изъяном, тот, что хромает и с тростью. Драгояр, Себастьян и Истефан Драго.

— А тебе что досталось в наследство от отца, кроме злости?

— Кто-то должен быть красивым, а кто-то умным, — хмыкнул князь.

— Умный, надо полагать, ты?

— Ну… я привык так себя успокаивать, — князь снова усмехнулся, но на этот раз как-то криво, — смотри дальше, во втором ряду, вон тот с глазами змеи — мой хитрый дядя, тот с рожей проходимца — мой дядя-проходимец, и вон тот, который выглядит, как пьяница, тоже мой дядя-пьяница. Гасьярд, Грегор и Тибор Драго. И где-то должна быть ещё и моя тётя. Ах да, вон та леди, у которой на лбу написано, как наплевать ей на весь этот пафос — моя тётя Эверинн. Она ещё при жизни терпеть не могла Салавара с его выходками, так что для неё эти поминки просто праздник.

— Надо сказать, что и дед твой, похоже, был тем ещё кобелём. Теперь понятно, почему ты не пропускаешь ни один бордель.

— Прикуси язык, а то я могу ведь и забыть свои клятвы.

— А кто эта рыжая кудесница?

— Это моя последняя мачеха. Леди Хейда Драго. И её сын. К слову сказать, это ещё не всё, что ты должен о них знать. Леди Хейда ненавидит Таиссу и Милену, те ненавидят Хейду и друг друга. Себастьян ненавидит Драгояра, а Драгояр — Себастьяна, Истефан ненавидит Хейду, Милену и Таиссу…

— Можешь не продолжать, я понял — все ненавидят всех, — прервал его Цинта.

— Вижу, ты схватываешь всё с полуслова.

— И, надо полагать, все они ненавидят тебя?

— Ну, должны же быть они хоть в чём-то единодушны.

— Общие враги объединяют, согласен, — мрачно ответил Цинта.

— Пожалуй, только дядя меня любил, уж не знаю за что…

— Тот, который хитрый или который проходимец?

— Тот, который пьяница. Хотя… наверное, потому что я таскал ему вино из отцовского погреба, когда тот его запирал.

— Тогда любовь его понятна.

— Ну, вот оно, моё фамильное древо, увешанное ядовитыми плодами! И это лишь часть из признанных претендентов на Красный трон, если не считать бесчисленных бастардов, которых наплодил мой отец.

— И как же ты собираешься их всех победить? — Цинта посмотрел на князя со странной смесью уважения и удивления.

— Эээ, я же говорил - война план покажет, — Альберт внезапно оттолкнулся от колонны и прежде, чем Цинта успел хоть что-то сказать, быстро пробрался сквозь толпу и бесцеремонно втиснулся между Миленой и Таиссой.

Одна одарила его возмущённым взглядом ярости, а другая взглядом полным ледяного презрения.

— Смотрю, паршивый пёс вернулся, — прошипела Милена.

— Я бы сказала — блудливый пёс, — холодно добавила Таисса, не поворачивая головы.

— А может, лучше сказать — бешеный пёс? — Милена взглянула искоса.

— Думаю, шелудивый подойдёт гораздо больше, учитывая его… образ жизни, - ледяным голосом парировала Таисса.

— И я рад видеть вас, сестрёнки, — Альберт снял шляпу и сделал вид, что внимательно слушает песнопения. — Вы всё так же хороши, когда дело касается словесного яда. Хотя Милена, смотрю, за время моего отсутствия ты совсем растеряла вкус. Тебе ведь не идёт этот траурный пурпур, ты же знаешь, что он вообще не идёт блондинкам. От него твоё лицо кажется зелёным. Так и подумаешь, что у тебя несварение. Хотя, может, это просто вино слишком кислое?

И он, не смущаясь, макнул пальцы в её бокал с вином и облизал.

— Да нет, вино неплохое… значит всё дело в пурпуре.

— Свинья! — прошипела Милена и брезгливо сунула бокал в руки Драгояру.

— Что ты забыл в Храме? — спросила невозмутимо Таисса. — Пришёл поглумиться над прахом отца или просто шлюхи в городе закончились? А может, в кабаках тебе бесплатно не наливают? Ну так вон, на входе постой, позже буду мелочь жертвовать.

— Зато тебе, сестрёнка, пурпур очень к лицу, как и место верховного джарта. Ты же, как чёрная вдова, уж твоего яда хватит, чтобы утихомирить всю эту бешеную семейку. Не думала об этом? — спросил он, чуть склонив голову. И глядя, как раздуваются ноздри Таиссы, добавил. — Ах, я совсем забыл, что у тебя силёнок маловато, и Себастьян, как назло, брат — замуж за него не выйдешь. Печально, да?

— Что тебе нужно? — спросила Таисса, едва сдерживая гнев, и пламя её свечи заметалось из стороны в сторону. — Зачем ты сюда явился?

— Ну как зачем — соскучился, решил побыть с семьёй, открыть лекарню, роды принимать, лечить детишек.

— Паяц! — Таисса смерила его презрительным взглядом. — Думаешь, я не поняла сразу? То, что отец написал эту глупую бумагу — ничего не значит. Тебе не стать багрянородным. Да, ты будешь сидеть в Совете, но ты так останешься никем — бастардом и шутом, кем ты и был раньше.

— Хм.

— Эта свинья всё-таки будет сидеть в Совете? — прошипела за его спиной Милена. — Помилуйте, Боги! Ты же не серьёзно?

— А ты думаешь, что он прискакал сюда так быстро, чтобы развеять прах отца над Грозовой горой? Скажи спасибо тёте Эверинн, — усмехнулась Таисса, — и как ты только узнал?

— Птичка насвистела, — ответил Альберт задумчиво, разглядывая недовольные лица родни.

Драгояр сжимал рукоять баритты, лицо Себастьяна было непроницаемо-серьёзным, Истефан смотрел с осуждением, а Гасьярд напряжённо. Грегор прятался за спинами, и только Тибор, который уже основательно приложился к поминальным кубкам, был красный, довольный и улыбался.

Альберт указал ему глазами на то место, где оставил Цинту, и, приобняв Таиссу и Милену за талию, прошептал:

— Дамы, я не прощаюсь.

Он выбрался из прямоугольника кровавого света, встал за колонну и дождался, пока Тибор протиснется сквозь толпу. Тому мешал большой живот, да и выпитое вино тоже, и он, пока шёл, оттоптал не одну пару ног.

— Берт! Мальчик мой, — он приобнял Альберта, окатив его винным духом, и прошептал, — я рад тебя видеть!

— Да и уж я, как рад, поверь! — усмехнулся князь. — Скажи, о чём толкуют Таисса и Милена, о какой ещё бумаге отца и том, что я теперь войду в Совет?

— Так ты не знаешь? А я думал, что ты потому и приехал! — Тибор погладил пышные усы.

— О чём я не знаю? — спросил Альберт, прищурившись.

— Когда Себастьян искал завещание, чтобы ступить в права и стать верховным джартом, то нашли последнее волеизъявление Салавара, в котором он признал тебя, как своего сына, наследника права, айяарра и прямого потомка дома Драго, и включил тебя в Совет. Правда, из имущества оставил только охотничий домик у озера, ну и что-то там… по мелочи. Мы удивились все, конечно, помня, как он… относился к тебе, и почему он прятал эту бумагу. Это странно. Таисса, Милена и Драгояр хотели вообще оспорить это волеизъявление и признать его недействительным, но Эверинн им не дала. Вот такие дела, вот.

Альберт потёр лоб рукой и усмехнулся.

— И правда странно… Так, значит, я теперь наследник права? Значит, я могу претендовать совершенно официально на место верховного джарта…

— Можешь… Багрянородным конечно не будешь, но займёшь такое же место, как и сын Хейды.

— …и теперь… значит, теперь я имею доступ к Книге желаний?

— Выходит, что так, — расплылся в улыбке Тибор, — приходи завтра, будет оглашение помолвки Себастьяна, и праздничный обед. Там обо всём и потолкуешь. Только оденься поприличнее, а то племянницы будут шипеть. Да и где ты поселился? Могли бы посидеть, выпить…

— Завтра? Нет уж, нет уж! Кто знает, доживу ли я до завтра. Я должен увидеть Книгу сегодня же!

— Об этом тебе лучше поговорить с Эверинн.

***

— Альберт? Что ты здесь делаешь? — удивлённо спросила тётя Эверинн.

Сев в карету, она обнаружила вальяжно расположившегося там племянника.

— Здравствуй, тётя! — ответил он, подвигаясь в угол. — Решил вот лично поздороваться с тобой. Разве ты не рада?

— Я рада. Но, зная тебя, думаю, что это не настоящая причина, — Эверинн аккуратно разложила шёлковые юбки, постучала кучеру ручкой веера и карета тронулась. — В чём дело, Альберт? Зачем ты пришёл в Храм? Ты только что сунул палку в улей и как следует покрутил ею там. Милена уже в ярости, самолично отстегала кучера, боюсь даже предположить, что будет дальше, когда мы вернёмся домой. А я наивно полагала, что упокоение моего буйного брата Салавара принесёт, наконец, мир в этот дом. Так зачем ты явился?

Тётя Эверинн терпеть не могла Салавара. Женщина одинокая, умная и скрытная, она никогда не была замужем, и даже если у неё и были любовники, она тщательно оберегала свою личную жизнь от посторонних глаз. Племянников она недолюбливала всех, кроме Себастьяна, к которому всегда относилась тепло и даже с некоторой долей заботы и нежности. Но что поделать, достоинством Себастьяна в их семье было то, что он, как милый ласковый котёнок, умел нравиться всем. К Альберту же тётя Эверинн питала странные чувства. И иногда ему казалось, что она где-то в глубине души уважает его за то, что не могла, но очень бы хотела сделать сама. За возможность поставить на место своего брата. Будучи совсем юным, Альберт не боялся противостоять Салавару и стоически сносил все наказания, положенные ему за дерзость и плохое поведение. А на наказания Салавар Драго был не скуп.

Альберт выглянул в окно и произнёс, разглядывая толпу:

— А я-то предполагал, что это именно ты написала письмо, в котором приглашала меня приехать.

— Я? Приглашала тебя приехать? Боги милосердные! — удивлённо воскликнула тётя. — Да будь моя воля, я бы щедро заплатила, чтобы ты и дальше сидел в своей Скандре или… где ты ещё там обретался! Я надеялась хоть какое-то время пожить в тишине и покое!

— Если это так, то позволь спросить, а зачем ты отстояла волеизъявление отца, которое все хотели признать недействительным? Тибор сказал, что это сделала ты. Зачем? Не будь его, я бы и дальше… обретался в Скандре или где там ещё, на твой взгляд, мне самое место, потому что здесь мне было бы нечего ловить.

— Я догадывалась, что ты всё равно вернёшься, как только узнаешь. Такие вести расходятся быстро. А насчёт волеизъявления… тут несколько причин… Но, пожалуй, я не буду озвучивать их все, в этом нет смысла...

Тётя Эверинн распахнула чёрный веер и принялась неспешно обмахиваться, глядя в окно на олеандровые заросли вдоль дороги. Альберт молчал, а она, подумав немного, добавила:

— То, как обращался с тобой Салавар… Ты заслужил это право, Альберт, я так считаю. Пусть это будет дань справедливости. И уж теперь только от тебя зависит, как ты им распорядишься. Снова выставишь себя на посмешище или сделаешь что-то стоящее. Теперь, когда твоего отца нет, считай, что ты старший, никто не смотрит на тебя сверху, никто тебе ничего не скажет. И теперь только ты отвечаешь за свои поступки. А с моей стороны это было, скорее… эмоциональное решение. Так не заставляй меня пожалеть об этом...

Она перевела на него взгляд, и в её серых глазах отразилась странная усталость и грусть.

— …Есть ещё кое-что, — она сложила веер, и голос её был серьёзным, — на днях будет Совет. И, как я думаю, право Себастьяна на место верховного джарта будет оспорено. Его точно не поддержат Драгояр и Милена, и, скорее всего, назначат поединок силы. И я хотела сделать тебе предложение, Альберт.

— И какое же? — спросил Альберт прищурившись.

— Поддержи Себастьяна. Из него получится хороший глава прайда. Этому дому не нужна новая война, этому дому нужен спокойный и мудрый правитель. Последние годы правления моего брата, да пребудет он в светлых садах, превратили нашу жизнь в хаос, - произнесла Эверинн расстроенным голосом. - Нас не поддерживает ни один прайд, мы испортили отношения со всеми, включая Ашуман. Самое время начать созидание, пока нас окончательно не разодрали в клочья, как несчастных лаарцев. И я думаю, Себастьян справится с этим.

— А что я получу взамен?

— Ты же знаешь, отец не оставил тебе имущества, кроме охотничьего домика. А я казначей прайда, я могу отстоять твоё право на приличную долю. Останешься здесь, в Эддаре, будешь жить, как захочешь.

Альберт задумался. Предложение было интересным, и слову тёти Эверинн можно было верить. Пожалуй, даже, это единственное слово, которому вообще можно было верить в их семье.

— Я не буду ничего тебе обещать. Но… я подумаю над этим, — ответил он серьёзно, а затем спросил, беря шляпу и принявшись крутить на ней пряжку, — я ведь теперь могу увидеть Книгу?

— Можешь.

— Я хотел бы её увидеть. Сегодня.

Тётя Эверинн усмехнулась и хлопнула веером по руке.

— Ты хочешь пойти и попросить Всевидящего сделать тебя верховным джартом? Альберт, неужели ты настолько глуп? Знаешь, сколько силы нужно, чтобы такое желание исполнилось? Ты слаб, а Книга всё понимает по-своему, и исполнит твоё желание, сделав тебя, к примеру, верховным джартом на карнавальном шествии. Это нетрудно, поверь мне, и желание твоё формально будет исполнено, только вот разве тебе нужно именно это? Ты хоть знаешь, как правильно обращаться с книгой?

— Тётя, ну почему ты думаешь, что я хочу сделать именно это? Может, я карету новую попросить хочу или лошадь? — усмехнулся Альберт.

Эверинн указала пальцем на шляпу.

— Ты рос у меня на глазах, а я очень наблюдательна. И каждый раз, совершая что-нибудь грандиозно-глупое, ты вот так же мусолил в руках шляпу. Подумай над моим предложением насчёт Себастьяна и забудь о Книге… Хотя бы на время.

— Я всё-таки хочу её увидеть, обещаю, место верховного джарта просить не стану, — Альберт отложил шляпу, — я просто столько лет мечтал об этом, хочу проверить, как это работает. Попрошу что-то мелкое.

Эверинн смерила его взглядом, вздохнула и постучала в стенку кареты ручкой веера. Кучер остановился.

— Езжай в Цитадель!

***

В башне было тихо и спокойно. Эверинн осталась снаружи, и когда за Альбертом закрылись дверь, тишина навалилась внезапно, точно весь мир остался за её резными створками. А может, так оно и было.

Пахло сандалом, чабрецом и полынью. Сквозь решётки в полу откуда-то снизу поднимался тёплый воздух — служители следили за тем, чтобы сырость или мыши не испортили драгоценную книгу. Шторы на окнах были задёрнуты, и в полумраке лишь одно окно вверху давало немного света, он падал как раз на постамент, на котором лежала Книга.

Книга желаний. Священная Книга прайда Стрижей и их Источник.

Альберт постоял некоторое время, вдыхая ароматный воздух и тишину, пытаясь отрешиться от посторонних мыслей. Надо сосредоточиться на самом главном, на том, чего желаешь больше всего, и Книга тебя услышит.

Он опустился коленом на маленькую подставку, обитую красным бархатом, и положил руки на края постамента. Книга закрыта и открывается она сама, когда услышит твоё желание, иначе открыть её нельзя. До неё даже дотронуться нельзя, если ты не джарт.

Как просить тебя, Великая Книга?

Никто не учил его этому. Отец в своё время не воспитывал его, как багрянородного, не водил сюда, не рассказывал, как достигать чистоты помыслов, как сосредотачиваться, и вообще, что можно, а чего нельзя просить у книги. И как просить.

Но Альберт всё решал быстро, он не собирался стоять тут часами и испытывать священный трепет.

Поэтому, не раздумывая, сложил руки, переплетя пальцы, как для молитвы, и мысленно произнёс:

«Великая Книга, я не знаю, как тебя просить, поэтому попрошу, как есть. Сделай так, чтобы я победил в поединке силы, чтобы я стал верховным джартом прайда Стрижей и главой дома Драго. А взамен возьми мою силу».

Как говорил Хранитель на занятиях с детьми Салавара, нужно ещё представить себе то, чего просишь — ярко, в картинках, в образах, пропустить перед мысленным взором, чтобы картинки ожили и легли на страницы книги. Альберт подслушивал это, взбираясь на толстую ветку магнолии у классного окна, где проходили уроки.

Всех багрянородных дома Драго учат этому с детства, учат рисовать с закрытыми глазами, запоминать образы: птиц, листья, облака, и рисовать, снова и снова. Учат описывать каждую деталь, составлять мозаику, складывать огромные картины из мельчайших кусочков разноцветного стекла. Чтобы однажды они смогли говорить с Книгой на её языке, создавая образы желаний.

Но его этому никто не учил. Салавар Драго не считал его багрянородным, ведь его мать была просто шлюхой.

Альберт закрыл глаза, сжал пальцы и, прижавшись к ним лбом, сосредоточился. Он представил себя, идущего в алом плаще по открытой галерее к тронному залу, пол усыпан лепестками красных роз и над балюстрадой торжественно горят факелы. Слуги в белом склоняются перед ним, а впереди, там, где обычно стоит Красный трон, братья и сёстры — лица напряжённые, но они смирились. И Хранитель протягивает ему корону с рубином в центре и чашу вина…

Альберт никогда не видел, как проходит обряд Посвящения в верховные джарты, но такой расклад его бы устроил.

Он так сильно хотел этого, стискивая пальцы, что ногти впились в кожу, и алая капля крови стекла по ладони и упала на обложку Книги….

И картинка перед глазами ожила, формируясь в образ: заплясал огонь факелов, над жаровнями курился ароматный дым, зашевелились слуги, перешёптываясь и склоняясь, послышался стук каблуков по лестнице, а затем его поглотил рыжий ковёр, ветер донёс запахи: терпкий — можжевелового масла, которое капали на горячие камни, и приторный — розовых лепестков под ногами…

Только вот плащ на нём был не алый, а чёрный, как обычно, и занеся ногу над первой ступенькой лестницы, он не смог шагнуть дальше. Картинка стала гаснуть, размываясь и удаляясь. Он отчаянно цеплялся за неё мыслями, едва слышно шепча слова, но так и не смог удержать образ, а перед глазами вдруг появилось лицо Риты и рука с арбалетом, в то мгновенье, когда он впервые её увидел. Этот образ проступил так отчётливо, словно он стоял прямо посреди леса. А затем страшная гроза, волосы Риты, по которым стекали струи дождя, глаза её синие, как небо, что смотрели на него, когда под ними ревел поток… Её улыбка, смех, поворот головы, поводья, накрученные на кисть в зелёной перчатке. Он почувствовал запах леса и дождя, прелой листвы и жареного мяса, которое разносили на празднике вина. Услышал снова её смех, весёлую дзуну, песню и увидел сумасшедший танец в чане с виноградом, свои руки на её талии, её руку в его руке, краткий поцелуй, что ему достался, и радугу во все небо.

Все это вспыхнуло молнией так ярко, что ослепило его, заставило забыть обо всём, оставив в голове только одно желание — увидеть её снова.

Книга распахнулась, веером зашелестели страницы, Альберт открыл глаза и увидел те же картинки, что сейчас вспыхивали в его голове на страницах книги. Сменяя одна другую, переворачивая листы, они проносились перед его глазами, и последней была галерея, ведущая в тронный зал, которую он представлял перед этим, и слуги в белом, и факелы, и она в конце этого коридора, а он безуспешно пытается сделать шаг…

— Не-ет! Нет! — он вскочил в сердцах, ударив с силой по краю постамента. — Нет! Я не этого хотел!

Но книга, взметнув напоследок со страниц облачко золотой пыли, захлопнулась, а в пылинках на фоне острого луча света, падающего из верхнего окна, на мгновенье чётко проступило улыбающееся лицо Риты. А потом вспыхнуло и распалось, и ему даже показалось, что он услышала где-то вдалеке её звонкий смех.

Альберт схватил подставку для ног, в ярости метнул её в стену, и она разлетелась в щепки. Вбежали служки и бросились к книге, а он, сыпля ругательствами, развернулся и торопливо бросился прочь из башни.

Проклятая Книга! Кто бы мог подумать, что поступит с ним так! Что она вытащит из него то, в чём он и сам боялся себе признаться!

В том, что всю дорогу сюда, в Эддар, его сердце глодала странная грусть от того, что он не знает где искать эту девушку с арбалетом. Что после того, как улеглась первая злость на её обман, его охватило отчаянье, ведь он хотел её найти, но не знал где искать. Он не мог ничего сделать, и не мог вырвать из сердца эту маленькую саднящую занозу. И боялся признаться в том, что очень хочет увидеть её снова, во что бы то ни стало увидеть её улыбку, эти удивительные синие глаза и услышать её смех.

Но Книга услышала его…

***

— И что, это, интересно, ты делаешь? — спросил Цинта, входя с ворохом одежды и глядя на стол, уставленный бутылками.

— Крестиком вот вышиваю, — хмуро ответил Альберт, — сам-то как думаешь?

— И по какому поводу это… вышивание? — Цинта аккуратно сложил одежду на кресло и принялся убирать со стола пустые бутылки.

Князь показался ему молчаливым и мрачным. Уже стемнело, и комнату освещала только одна свеча на столе, на которую он смотрел неотрывно, словно хотел что-то разглядеть в её неровном пламени.

— Считай, что это поминки, — буркнул Альберт и добавил, оборачиваясь, — ну и ещё, Цинта, кажется, я сделал одну неимоверную глупость.

— Только одну? А я как-то даже и не удивлён, мой князь.

— Вот как? И почему же?

— Вернее, я удивлён, — ответил Цинта, зажигая ещё свечей, — но не тому, что ты сделал глупость, а тому, что ты в этом вдруг признался. И судя по твоему мрачному виду, ты не иначе опять спалил чей-нибудь дом.

— Нет, не спалил. Хотя… было такое желание. Похоже, я теряю хватку! — Альберт посмотрел на слугу и воскликнул. — И как я сразу не понял! Моя тётка, та ещё лиса, знала ведь, что у меня ничего не получится с Книгой…

— Ты что, уже видел Книгу?

— А где, думаешь, я был всё это время?

— Наш пострел везде поспел! — воскликнул Цинта. — Так у тебя ничего не получилось?

— Получилось, но не совсем то, что я просил.

— Ну что-то же получилось! Ты же в первый раз просил Книгу?

— В первый-то в первый, но тут что-то не так. Не всё так просто, видимо. Мне нужно поговорить с Хранителем насчёт Книги и всего этого...

— А что книга попросила у тебя взамен?

— Взамен?

— Да, ну что-то же ты ей отдал? Ты сам мне говорил, что нужно что-то отдать.

— А ничего не попросила.

— Разве так должно быть?

— Ты прав, — задумчиво ответил Альберт, — так не должно быть. Книга берёт взамен твою силу за исполнение желания. Как я об этом не подумал? Но, знаешь, я был так зол, что мне это в голову не пришло, да и Книга сразу закрылась. Так что да, точно, она ничего не попросила.

— Это ведь странно, да?

— Странно. Может, я что-то неправильно сделал? Может, все и не исполнится, и я могу попробовать ещё раз? — он даже улыбнулся.

— Ты как будто рад?

— Я? Да, я рад. Вернее, нет, я не рад, и я рад, и…

— Ты что-то путанное говоришь, мой князь, чему ты рад? — недоумённо спросил Цинта. — Тому, что твоё желание победить и стать верховным джартом не исполнится?

— Нет, просто это было не совсем то желание, которое должно исполниться, и я рад, что могу попробовать ещё раз, но я не рад тому, что не исполнится то, что я видел в Книге.

— Что-то ты ещё более путаное говоришь… А что ты в ней такое увидел?

— Да так, кое-что, чего не должен был… Ты принёс мою одежду? Завтра оглашение помолвки и торжественный обед, и я приглашён как полноценный член семьи, понимаешь? Мне полагается не выглядеть свиньёй и вести себя прилично.

— Ухт! Значит, ограничишься только послеобеденным мордобоем?

— Своими подозрениями ты опошляешь предстоящую семейную идиллию, — усмехнулся Альберт. — Нет, в этот раз я буду молчаливым, грустным и незаметным, совсем, как призрак. А призраки на званых обедах прячутся за шторами и наблюдают, а не бьют морды, как ты понимаешь.

— То есть ты будешь шастать по замку и тихо пугать обитателей? — невозмутимо спросил Цинта.

— Нет, Цинта. В этот раз я буду слушать. Я подозреваю, что там и без меня будет, кому поупражняться в остроумии. Затевается большая игра, тётя Эверинн попросила меня занять сторону Себастьяна, и даже обещала мне за это приличный куш, так что мне бы хотелось посмотреть на расклад сил за этим столом. Потому что, сдаётся мне, это не последнее предложение со стороны моей родни, и если уж я не стану верховным джартом, а такое возможно, то нужно хотя бы получить от этой драки кусок пожирнее.

— Это мудро, мой князь, вот если бы ты и вправду так сделал…

— Ну, а что, по-твоему, ещё я забыл на этом празднике лицемерия? Помолвки и званые обеды в кругу семьи — это вот точно не моё. Так что я буду пить, молчать и наблюдать.

— А что, и в самом деле, возьми деньги — купишь хороший дом с садом, женишься, заведёшь детишек, зачем тебе место главы Дома? Да у меня кровь в жилах стынет только от одного взгляда на твою родню. А ты хочешь ими править! Я бы взял деньги, — мечтательно произнёс Цинта, — можно лекарню открыть или аптеку…

— Детишек? — усмехнулся Альберт как-то зло, и его руки, лежащие на столе, непроизвольно сжались в кулаки. — Чтобы они стали детьми бастарда-неудачника и внуками шлюхи? Знаешь, Цинта, мои дети не должны чувствовать того, что чувствовал я, когда сидел за столом последним, рядом с собаками Салавара. Знаешь ли ты, что отец всякий раз указывал мне на моё место перед обеденной молитвой? А мои братья и сёстры называли меня выродком? И когда я давал им сдачи, отец сёк меня собственноручно кнутом, говоря о том, что они правы, что я и в самом деле выродок. И когда все шли в классные комнаты, чтобы учиться, я шёл на конюшню дрессировать лошадей, потому что науки не для таких как я…

Он разжал кулак и взял кубок, заглянув на дно — там осталось ещё немного вина.

— …Я жил в крыле для слуг, и каждый раз, когда Салавар меня бил, а делал он это часто, он говорил, что лучше бы утопил меня, как щенка, ещё в детстве, и каждый раз вспоминал мою мать разными словами, будто это её он хотел убить во мне, — он покачал головой и добавил как-то горько, — а вот теперь его нет… Уже почти месяц прошёл… Даже прах его давно развеян на Грозовой горе… Я это понимаю умом и, наверное, я должен простить его, а я не могу! Сердцем простить не могу… Мне всё кажется, что он вот-вот войдёт в дверь и скажет: «Что, явился, наконец, мелкий поганец!». Так что, надеюсь, он слышит меня сейчас в светлых садах Миеле!

Альберт залпом допил из кубка, аккуратно поставил его в центр стола, сняв нагар со свечи прямо пальцами, и произнёс совсем тихо:

— Дети должны гордиться отцом, а не презирать его. И я хочу, чтобы они мной гордились, а для этого я должен сделать так, чтобы им было чем гордиться, и чтобы ни одна собака в этом городе не могла сказать, что их отец — выродок. А место верховного джарта всё исправит. Так что, если я и возьму отступные от моей родни, то это будет только если уж совсем начну проигрывать. А пока мои шансы на победу… неопределённые.

Цинта молча убрал бутылку с вином и кубок.

— Думаю, хватит тебе уже пить, мой князь. И жалеть себя тоже.

Альберт помолчал, а потом добавил, глядя куда-то в тёмный проём окна:

— Знаешь, есть ведь ещё один волнующий меня вопрос — кто прислал мне то письмо? Я был уверен, что это тётя Эверинн. Но оказалось, что это не она. И это точно не Милена и не Таисса, тогда кто? Понимаешь, есть кто-то, кто втравил меня в эту игру, и кто знал про волеизъявление отца. Хотя, может, тётя мне просто соврала и всё-таки это она прислала письмо? Она та ещё лиса и может вести двойную игру.

— А письмо было подписано? — Цинта поставил на огонь чайник и достал чашки.

— Да. Там было написано «Друг».

— А у тебя разве есть друзья? Гипотте… тьфу, гипотетически?

— Гипотетически? Какие, к Дуарху, друзья, Цинта? — усмехнулся Альберт. — Ну, вот если только Мунс и Тибор, но они точно пишут, как курица лапой и не обливаются дорогими духами.

— А женщины? Разве в каждом городе за тобой не тянется их целая гирлянда?

— По-твоему, бордельные мистрессы или чьи-то жёны стали бы писать мне такие письма? Нет, Цинта, тут что-то другое. Я даже не уверен, что придумала это письмо действительно женщина. Написала, да, но придумать его мог кто угодно, кто решил втянуть меня в игру. И я бы хотел узнать это раньше, чем меня прикончит кто-то из родни.

— А они могут? — осторожно спросил слуга.

— Могут. И даже более того, они непременно попытаются это сделать, как только узнают, чью сторону я занял. Сам понимаешь, внезапная смерть бастарда, такого как я, от удара ножом где-нибудь на портовых улицах совершенно никого не удивит.

— Значит, нужно, чтобы они не знали, чью сторону ты занял…

— А вот тут ты дело говоришь. Нужно, чтобы они до последнего не знали, на чьей я стороне. Так что этот расклад сил мы и посмотрим завтра на помолвке. И это, кстати, ещё один вопрос, который не даёт мне покоя — с чего вдруг Себастьяну так пригорело жениться? Ещё только месяц траура прошёл, а он уже тут как тут со своей помолвкой!

— Видать, пригорело, — ответил Цинта, развешивая вещи.

— Вот и надо выяснить, с чего вдруг такая спешка. Так что можешь не переживать, завтра на помолвке я буду тих, как агнец, и нем, как рыба.