Глава 29. Желания исполняются

Иррис не знала, кто такая Ребекка, знала лишь, что она очень важная персона из Ирдионского Ордена. Сейчас она была на аудиенции у Себастьяна и поэтому на торжественный обед Иррис сопровождала только охрана и ей было не по себе.

Они снова собирались в Красном зале, в том самом, в котором обедали после помолвки. И с недавних пор ей стало казаться, что все события в этом доме повторяются, только развиваются по спирали — от плохого к худшему. В прошлый раз она сидела здесь, сгорая от стыда, и вела с Альбертом двусмысленный разговор о том, о чём другие не имели понятия. В прошлый раз всё закончилось скандалом. И предчувствие подсказывало — в этот раз всё обязательно закончится чем-то ещё более ужасным.

Но теперь она должна сделать так, чтобы всё не повторилось. Ей обязательно нужно поговорить с Альбертом, и с Себастьяном. Нужно, наконец, сказать всем правду и навсегда покончить с этим внутренним кошмаром.

Сердце билось неровно, руки дрожали, и пока она собиралась, то роняла всё подряд — гребень, шпильки, флакон духов. Её попеременно бросало то в жар, то в холод, и она никак не могла сложить в голове правильные слова.

Что ей сказать? Как ей это сказать?

Альберт, не женись на Хейде? Он посмотрит ей в глаза и спросит — почему? И у неё снова задрожат колени. И Красный зал совсем не подходящее место, чтобы, глядя ему в глаза, сказать настоящую причину.

А как ей признаться во всём Себастьяну? Боги милосердные! Как же это всё мучительно!

Большой овальный стол в центре зала был уже накрыт — золотая посуда, изящный фарфор, огромный букет светлых осенних роз в центре, накрахмаленные салфетки продеты в бронзовые кольца держателей, на креслах парчовые чехлы. Слуги в белом выстроились шеренгой вдоль стены — на мужчинах торжественные алые кушаки, красные перчатки, волосы женщин украшены кровавыми цветами гибискуса. Голоса приглушены.

В зале уже был Тибор, разминался вином стоя у окна. Милена вошла вслед за Драгояром, у которого рука всё ещё была на перевязи после недавней дуэли. Семейство Драго медленно собиралось, и все кивали друг другу сдержанно и холодно, и улыбки на лицах были похожи больше на маски, которые, по мере необходимости, прикладывались к губам тренированным жестом.

— Иррис? — она снова едва не вздрогнула.

Гасьярд бесшумно возник за её плечом.

— Я хотел извиниться, — произнёс он тихо, так, чтобы не слышали остальные.

— Извиниться? За что? — спросила она безразлично.

Она искала глазами Себастьяна или Альберта, но ни того ни другого пока не было видно.

— Я сегодня был слишком настойчив и напросился на резкость. Извини меня. Мне немного стыдно за это. Я не имел права на тебя давить, — сказал он тоном, полным раскаянья, махнул слуге и тот подошёл, неся на подносе бокалы с вином, — я хочу, Иррис, чтобы в дальнейшем мы стали добрыми друзьями. Ведь вся эта суматоха с советом и поединком когда-нибудь закончится, и жизнь в этом доме войдёт в привычное русло. Скажи, что ты не сердишься на меня.

— Конечно, я не сержусь. Ничего ведь не произошло. И я понимаю твоё беспокойство о доме Драго и его будущем, — ответила Иррис, пожав плечами.

Гасьярд взял с подноса бокал, слуга предложил другой Иррис, и она тоже взяла его, чтобы чем-то занять руки.

Где же Альберт?

— Выпьем за будущее понимание и за то, чтобы всё для всех сложилось удачно, — Гасьярд чуть поднял свой бокал и улыбнулся.

— Конечно, — ответила она, и хрустальные края бокалов ударились друг о друга, чуть звякнув.

Ей хотелось, чтобы он быстрее ушёл, и она пригубила вино.

Вино было вкусным. И она сделал ещё глоток. А потом ещё.

Это как раз, то, что нужно, чтобы унять сердцебиение и успокоиться перед предстоящим разговором.

Эверинн, Хейда и Себастьян появились последними, и та самая Ребекка, которую все ждали, шла между ними. Достаточно было лишь одного взгляда, чтобы понять, что эта женщина чувствует себя здесь, как дома, и что, не зная, кто она на самом деле, Иррис сразу решила бы, что она — одна из Драго. Так сильно она напоминала их всех. Красивая, надменная, с тысячей разных улыбок, и для каждого своей. Чёрные волосы перевиты жемчугом, фарфоровая кожа, голубые глаза, изящество движений — она бы затмила и Милену с Таиссой, но была слишком умна для этого. Едва вошла — обняла каждую из сестёр и рассыпалась в комплиментах их красоте, уму и чудесной обстановке дома.

Праздник лицемерия…

Эверинн представила ей Иррис как невесту Себастьяна. И Ребекка одарила её таким же пышным букетом комплиментов, но острый взгляд успел охватить её всю с ног до головы.

Интересно, чем так важна для них эта Ребекка?

Они обменялись любезностями в духе тёти Огасты — прикосновениями щёк вместо поцелуев — и разошлись по разные стороны стола.

Иррис допила вино и почувствовала, как ей стало легче.

Усадив Ребекку, Себастьян подошёл и хотел помочь и ей сесть, но она взяла его за руку и прошептала:

— Нам нужно поговорить.

— Это может подождать? — спросил Себастьян.

И в этом ей тоже почудилось повторение событий, кажется вот так же он не дал ей рассказать всё перед тем обедом в честь помолвки. Но больше она не повторит этой ошибки, больше она не попадёт в ту же самую ловушку. Она расскажет ему всё. Прямо сейчас. Это правильно. Именно так ей и следовало поступить уже давно.

Какая-то лёгкость накатила вместе с вином, и захотелось говорить правду. Открыть ему своё сердце. Почему она не может сказать ему всё? Может. И даже должна. И сейчас самое подходящее время. Почему она не сделала этого раньше?

— Нет, не может подождать, — произнесла она твёрдо. — Это важно.

— Что-то случилось? — нахмурился Себастьян.

Он не обнял её и не поцеловал в щёку, как обычно, видно было, что он чем-то сильно озабочен или расстроен.

— Случилось. Идём, — она взяла его за запястье и вывела из Красного зала на большую террасу, откуда отрывался вид на Грозовую гору.

— В чём дело? — Себастьян остановился возле мраморных перил и внимательно посмотрел на Иррис.

— Дело в том, что я хотела попросить у тебя прощения, Себастьян…

Он усмехнулся как-то горько, будто знал, что она скажет дальше, но промолчал.

— …Я не могу больше быть твоей невестой.

— Значит, это правда? — произнёс он тихо. — Дело не в том, что ты не любишь меня, дело в том, что любишь кого-то другого? Так?

— Да, — выдохнула она.

Она любит другого? Да. Почему она не могла признаться себе в этом раньше? Как же всё, оказывается, просто…

— И кто он? Альберт? — Себастьян не сводил с неё глаз.

Потом снова усмехнулся и добавил:

— А может быть, Гасьярд? Или Драгояр? Знаешь, я уже ничему не удивлюсь. А хотя, может, лучше мне и не знать этого.

И может быть, в другое время ей бы стало стыдно от его слов, и она не нашлась бы что сказать, но что-то случилось с ней сейчас, может, время пришло, а может, это вино придало ей смелости, смыв остатки разума и обнажив все чувства.

Она не хочет врать. И не хочет чувствовать больше вину.

— Гасьярд? О Боги! Нет! — воскликнула она. — Я отказала ему, хотя он был очень настойчив.

— Что значит «отказала»? — усмешка вмиг исчезла с лица Себастьяна.

— Он предлагал мне выйти за него замуж…

— Что? — брови Себастьяна взметнулись вверх. — Когда?

Она рассказала ему о встрече в Храме и об их разговоре, о книгах, о тавре, и о том, что было сегодня утром. И по мере её рассказа лицо Себастьяна бледнело, глаза наливались холодной ртутью, брови сошлись на переносице, а взгляд затерялся где-то на вершине Грозовой горы.

— Почему ты не рассказала мне об этом? Почему не рассказала сразу? — спросил он глухим голосом.

— Почему не рассказывала? А какой в этом смысл? — ответила она горячо. — Я даже не знаю почему, если честно! Может, потому, что привыкла, что каждый день в этом проклятом доме что-то случается! То мне подбрасывают змей, то подливают яд! То твоя сестра говорит, что во мне нет никакого смысла, то предлагает лечь с тобой в постель, как можно скорее! Твои родственники оскорбляют меня за столом, не стесняясь, кто-то всё время пытается кого-то убить, а твой дядя предлагает мне замужество за твоей спиной, ссылаясь на то, что так будет лучше для всех! И это не считая того, что над вами ещё и висит какое-то проклятье Салавара! Это происходит всё время, но ты лишь говоришь мне — потерпи. И я терпела, Себастьян! Я правда хотела быть тебе хорошей женой. Хотела найти средство от этого проклятья… Я и правда хотела просто счастья! И, наверное, я бы терпела это и дальше, но то, что произошло — оно просто произошло и никак от меня не зависело. Эти чувства — они выше моих сил! В этом нет твоей вины, ничьей вины, и поэтому я прошу прощения — потому что мне нужно было сказать всё это раньше.

— Гасьярд сегодня сказал, что у тебя есть связь с кем-то другим. Это правда? — видно было, что Себастьяну больно всё это слышать.

— Да. Правда.

— Как же такое возможно? — воскликнул он с досадой. — Кто её создал? Не Гасьярд же! Скажи, это было ещё до Мадверы, да? Ведь нельзя создать две связи одновременно, а наша помолвка была в Мадвере.

— Нет, — она покачала головой. — До вашего появления в Мадвере я вообще не знала о том, что существует что-то подобное. Это произошло по дороге в Эддар. Я всё тебе расскажу. Я хотела сделать это в день помолвки, прямо перед входом в Красный зал, но тогда ты остановил меня! А потом всё совсем запуталось, — Иррис развела руками и воскликнула, — но я боролась, Себастьян! Я хотела победить эти чувства! Я читала книги, нашла способ и разорвала эту связь! Только… это не помогло. И… всё вернулось. Прости меня!

Она говорила и не могла остановиться.

О том, как не хотела его обманывать, как пыталась освободиться от этих чувств, о письмах своим родственникам, о том, что хотела уехать, о том, как ей невыносимо стыдно за всю эту ложь, и что она не хочет жить в этой лжи, и что хуже всего в этом то, что она ужасно перед ним виновата.

Себастьян слушал её молча. Не перебивал. Видел, как блестят слёзы в её глазах, как пылают щёки и понимал, то, что она говорит — правда.

— Я не могу так больше жить, Себастьян! — произнесла она горячо, стиснув пальцы. — Я ненавижу этот дом, я ненавижу твоих родственников, я боюсь каждого угла, каждого бокала с вином, каждого шороха, я всё время чувствую вину перед тобой, за этот обман, за то, что не оправдала надежд, за свои чувства к другому, которых я не просила и не хотела, но они есть! И я ничего не могу с этим поделать. Я прошу — отпусти меня.

— К нему? — голос Себастьяна стал совсем тихим.

— Да.

— Что же такого есть в нём, чего нет во мне? — спросил он как-то обречённо.

— В тебе есть всё, о чём только может мечтать женщина! Но… то, что произошло — это неподвластно рассудку, — ответила она печально и посмотрела в глубину сада, — если бы я могла победить эти чувства умом, я бы их победила.

Они молчали некоторое время, он смотрел на Грозовую гору, она — в ажурную зелень листьев, и из этого молчания их вырвало только появление Эверинн на террасе.

— Себастьян, Иррис! Мы заставляем нашу гостью ждать. Это уже неприлично!

Себастьян согнул руку в локте, подавая её Иррис, и произнёс тихо:

— Побудь моей невестой ещё немного. Хотя бы до конца этого проклятого обеда...

Иррис кивнула, положила руку на сгиб его локтя, и они направились в зал.

Все собрались, не было только Альберта. Напротив сидел Тибор, а место рядом с ним пустовало, и у Иррис появилось нехорошее предчувствие.

Почему его нет? Где он? Что он сделал после того, как прочёл дневник Людвига и письмо Адрианы?

Альберт появился, когда обед уже начался. Поймав недовольные взгляды родни, он прошёл прямиком к важной гостье, рассыпался в изящных комплиментах и извинениях и церемонно поцеловал руку.

— О, Всевидящий отец! — улыбнулась очаровательно Ребекка. — Я помню тебя совсем мальчишкой, а теперь ты так возмужал, и не принадлежи моё сердце Ирдиону, оно бы, безусловно, стало твоим!

Обычная вежливость, не более того, но Иррис видела краем глаза, как Таисса раздражённо отложила нож, а Милена усмехнулась. Альберт ответил в том же духе что-то о небесной красоте Ребекки, подобной редкой жемчужине — на этом был прощён за своё опоздание и занял место за столом.

А сердце у Иррис замерло, она так ждала этого момента, что вот он войдёт, посмотрит на неё и всё сразу станет понятно. Она сидела напряжённо, надеясь поймать его взгляд, хоть мимолётный, но он не смотрел и будто специально всячески избегал этого взгляда.

И её захлестнуло отчаянье.

— Где шлялся, Берти? — тихо спросил Тибор, чуть наклонившись к племяннику, так, чтобы никто не слышал.

— Да так… задержался у ювелира… выбирал кольцо, — услышала Иррис его ответ.

Кольцо для Хейды!

Она вспомнила их утренний разговор, и вся вспыхнула. Поток отозвался внутри сразу же, захватил её, закрутился, мгновенно раздавшись вширь и заполняя собой комнату…

Нет, Альберт! Нет! Никакой Хейды!

Она едва удержалась, чтобы не сказать это вслух и даже испугалась собственного порыва. И как-то отстранённо подумала, что с ней что-то не так…

Ей стало безразлично всё, что происходит вокруг, что подумают сидящие за столом, и что, быть может, это неприлично, но захотелось просто встать, взять за руку Альберта, и уйти.

Сесть на лошадей и поехать туда… Туда, где горы и озеро, апельсиновые рощи, где звёзды величиной с кулак, и только утки тревожат ночную тишину взмахами крыльев.

Это же так просто? Зачем им этот обед? Эта Ребекка? Вся эта семья Драго? Завтрашний совет? Что мешает сделать это прямо сейчас?

Дыхание участилось, и пальцы сжали вилку, пытаясь остановить это безумное желание. И лишь остатки рассудка удержали её от неожиданного порыва в самый последний момент, но от этого усилия вихрь внутри закрутился ещё сильнее.

— Что, не нашёл другого времени? Эверинн рвала и метала, сам понимаешь, церемония и всё такое, — буркнул Тибор, разделываясь с перепёлкой.

— Это было… очень важное кольцо, — усмехнулся Альберт и отпил из бокала.

Важное кольцо? Он всё ещё дразнит её? Он сам просил дать ответ перед обедом и не пришёл. Или ему больше не нужен ответ?

Ноздри ощущали колебания воздуха, что-то происходило, нарастало какое-то напряжение и даже кожей она чувствовала, что всё вокруг пропитано предгрозовой тревогой.

Эверинн пыталась вести непринуждённый разговор с Ребеккой о делах Ордена, о здоровье магистра, о столице, об осеннем бале невест и королеве, но было понятно, что все остальные совершенно не слушают их диалог, и лишь перебрасываются короткими взглядами. Не было даже едких шуток, которыми обычно обменивались Таисса и Милена. Позвякивали ножи и вилки, и, наконец, Гасьярд встал, одёрнув полы шёлкового жилета, повернулся к Ребекке и произнёс торжественно:

— Я предлагаю всем поднять бокалы за нашу гостью. От лица семьи Драго позволь приветствовать тебя в Эддаре. Мы безмерно рады видеть тебя в этом доме и надеемся, что в дальнейшем ты продолжишь бывать у нас не только, как дипломат Ордена, но и как наш друг, как очаровательная женщина, которая своей красотой и умом украшает любое общество. За тебя, Ребекка!

Гасьярд поднял бокал и посмотрел на остальных. За Ребекку, разумеется, бокалы подняли все.

Но прежде, чем Иррис сделала глоток, она почувствовала, как Себастьян накрыл её руку своей ладонью и сжал.

— Что? — спросила она тихо.

— Не пей этого вина, — произнёс он, наклонившись к её уху, — сделай вид, что пьёшь, но не пей.

Ей бы следовало испугаться, подумать, что оно отравлено, но почему-то таких мыслей в голове у неё даже не возникло. Она лишь усмехнулась и всё равно выпила, произнеся тихо в ответ:

— Почему? Я уже пила его. Очень хорошее вино…

Себастьян сжал её руку снова, посмотрел на Иррис с какой-то странной болью в глазах, и добавил так же шёпотом:

— Если хочешь, можешь сказаться больной, я уведу тебя отсюда.

— Но я не хочу уходить, — и она даже удивилась собственному ответу.

— Себастьян? — раздался голос Ребекки. — Как обстоят дела со строительством дороги через горы Босхи в ваш порт?

Себастьян отпустил руку Иррис и повернулся к гостье.

Таисса говорила о ценах на стекло, Милена шепталась с Драгояром, а Хейда хоть и сидела с ним рядом, но искоса поглядывала на Альберта. Над столом уже висело удушливое облако — предвестник наступающей грозы. Все затаились, как охотники в засаде, ожидающие, когда же погонят зверя. Иррис чувствовала это совершенно отчётливо, но не понимала причины.

Да и, признаться, уже не хотела понимать. Снова отпила из бокала, и каждый глоток слой за слоем смывал все её страхи и сомнения, как летний дождь смывает с листьев пыль.

До неё доносились обрывки разговоров, но суть их была совсем не интересна.

— …Её величество не слишком-то жалует Эддар, — вздохнула Эверинн, — вся её милость нынче сосредоточилась на Таршане…

— …и скажу, что эфе Карриган уж точно больший дипломат, чем был эфе Салавар, да пребудет он в светлых садах Миеле, — с улыбкой ответила Ребекка, — эфе Салавар не ладил с Её величеством, но теперь ведь всё может измениться, не так ли?

— …а новому верховному джарту, чтобы всё это изменить, видимо, придётся быть во вкусе Её величества? — хмыкнула Таисса.

— У её величества очень разносторонние вкусы, но она, безусловно, ценит упорство, дипломатию и ум, — ответила Ребекка неопределённо. — А эфе Карригану в этом нет равных. Так что ваш здравый подход к выбору нового главы Дома определит очень многое, в том числе и будущий успех или неуспех ваших предприятий.

— Выбор? — опять встряла Таисса. — Если бы выбор был здравым, то я бы согласилась. Но, увы, здравым выбором в этом доме даже не пахнет!

Иррис слышала перепалку, но думала совершенно о другом.

Почему она раньше не сделала этого — не сказала правду?

Сейчас, когда Себастьян обо всём узнал, ей стало так легко, словно с души упал камень. Ей больше нечего было стыдиться. Осталось только одно — сказать правду Альберту. Как можно скорее. И уйти из этого дома навсегда. Куда угодно…

Она посмотрела на него снова, но Альберт был занят разговором со своим дядей. Разговором совершенно бессмысленным, поскольку Тибор был уже достаточно пьян, чтобы говорить о чём-то хоть сколько-нибудь значимом.

Зачем он так мучает её? Знает же, что она ждёт этого взгляда…

— Таисса! Не думаю, что стоит обсуждать это сейчас, — мягко добавила Эверинн, пытаясь успокоить разбушевавшуюся племянницу.

— Ну почему же не стоит, — Милена отложила вилку, — под здравым выбором нового главы Дома Таисса, очевидно, понимает выбор в пользу Себастьяна, не так ли?

Взгляды сестёр схлестнулись, как два лезвия.

— Этот выбор определил ещё наш отец, и если говорить начистоту, — Таисса тоже отложила вилку, — то это действительно здравый выбор. Дипломатия, ум и упорство — именно это нужно для достижения успеха, не так ли? Сомневаюсь, что ваш… союз, — она обвела пальцем Милену, Драгояра и Хейду, — даже с учётом… некоторых купленных бастардов, может похвастать хоть чем-то из этого списка. Разве что упорством. Но упорство без ума — сомнительное достоинство.

— Таисса! — шикнул Себастьян.

За столом повисла тишина. Ноздри Милены расширились, она шепнула что-то Хейде на ухо, и та, извинившись, встала из-за стола и ушла.

Милена демонстративно отпила вина, откинулась на спинку кресла и произнесла так, будто положила первую карту на стол:

— А ты полагаешь, что ты умна, а Себастьян дипломатичен. Или наоборот? Хотя без разницы — пусть так. Упорство вы позаимствуете у дяди Гаса? Да? Силу у Иррис… И ты думаешь, всё просчитала и победа у тебя в кармане, верно?

— Милена! — Эверинн побледнела, превратившись в натянутую струну. — У нас же гости! Неужели нельзя отложить этот разговор хотя бы до вечера?

— К чему же откладывать? — ответила Таисса, не сводя с сестры глаз. — Всё так. Только у вас с Драгояром, видно, не хватает ума, чтобы понять, что вас меньше и вы слабее. Твоя гордость не даёт вовремя пойти на компромисс и признать своё поражение до битвы. Стоило бы договориться заранее и не устраивать весь этот цирк с поединком, ядом и змеями в коробках!

— Таисса, прекрати, — прошептал Себастьян, схватив её за запястье. — Вспомни о приличиях.

— К Дуарху приличия! — она выдернула руку.

— Так ты полагаешь, что змеи и яд — моих рук дело? — глаза Милены полыхнули холодным огнём.

— Это же очевидно, — повела плечами Таисса, — хоть и довольно глупо. Но глупость всегда была присуща твоим поступкам.

Иррис посмотрела на Таиссу, но встретилась взглядом с Гасьярдом. Он смотрел на неё, как обычно, почти не мигая, очень внимательно, чуть склонив голову, словно чего-то ждал. С самого начала вечера он не сводил с неё глаз, но сейчас, она ответила на его взгляд совершенно открыто и даже чуть усмехнулась. Он смутился и отвернулся, обратившись вкрадчиво к Таиссе и прервав это молчаливый поединок:

— Может быть, мы продолжим этот разговор завтра, на совете?

А Иррис внезапно поняла:

Ей нужно бежать отсюда. Сегодня же ночью. Или рано утром.

Откуда взялась эта мысль, она не знала, но стократ усиленная той тревогой, что витала в воздухе, она вдруг стала главной. Иррис не знала куда бежать, и не знала, как, но единственное, что сейчас было правильным — это рассказать всё Альберту. А он придумает.

Где-то в глубине души остатки коринтийского воспитания взбунтовались против такого вопиюще непристойного плана, но вихрь, тот, что вращался внутри, звал за собой, и что-то подсказывало — если не сбежать сейчас, то всё закончится плохо.

Провалились бы все! Почему ты не смотришь на меня, Альберт? Почему?

И если в день помолвки она очень боялась именно этого, что он будет смотреть на неё, что будет задавать вопросы, вгоняя её в краску, что будет изводить двусмысленностью, то теперь она боялась, что этого не произойдёт. Теперь она хотела именно этого. Прямо сейчас.

Чтобы он смотрел на неё, задавал вопросы, улыбался. Чтобы между ними было то странное кружащее голову тепло, которым он касался тогда, сводя её с ума…

Но он был холоден и закрыт, и не было на свете ничего мучительнее этого.

Иррис с усилием сжимала ложку, пытаясь удержать в себе беснующийся Поток и чувствуя, как гнётся под пальцами тонкая серебряная ручка.

Она ударила его по лицу на озере… Сбежала от него… Отказала в танце… Просила быть просто друзьями… Хотела разорвать связь и разорвала… Она делала ему больно… Она его мучила… И мучилась сама…

Прости меня, Альберт…

Боги милосердные! Как остро ей не хватает его тепла! Хотя бы просто одного его взгляда, чтобы понять, что он на неё не злится. Что нет больше никакой Хейды, и он не сделает какую-нибудь глупость… И что он чувствует то же самое, что она сейчас.

Посмотри на меня, Альберт…

Эти слова сорвались не с губ, а мысленно, сами собой. Даже не слова — желание, поток воздуха. Помимо её воли…

Кажется, она совсем пьяна… Хотя нет, это что-то совсем другое. Что-то толкает её забыть приличия и рассудок и следовать только велению своего сердца.

А сердце хотело только одного…

Вихрь внутри неё изменился, ей казалось, что это и не вихрь, а невидимые руки, которыми можно дотронуться до чего угодно, например, как сейчас, до его лица…

И она дотронулась. До его виска, до лба. Провела по щеке и коснулась губ.

Посмотри на меня, Альберт… Посмотри, пожалуйста…

И на это прикосновение он откликнулся сразу, будто только его и ждал. Серые глаза — капли горячего серебра, этот взгляд пронзил её насквозь, выбивая из лёгких воздух…

Ты мне нужен, Альберт! Я не могу без тебя жить… Больше не могу!

Ей казалось, что она почти прошептала это. И открылась ему навстречу, бросаясь, словно с обрыва в море...

Всю свою душу, всё без остатка, всю до капли она готова ему отдать. Никаких тайн, никаких секретов, никакой лжи, никогда…

Иррис не видела, как сузились глаза Гасьярда, и губы искривила странная улыбка, не видела, как отвернулся Себастьян и выпил до дна всё, что было в бокале…

Она не видела ничего, кроме этих серых глаз и ответа в них…

Вошла Хейда, неся в руках шкатулку из тёмного дерева, отдала Милене, та поставила её перед собой и, отодвинув тарелку в сторону, ответила Таиссе с усмешкой:

— Действительно, а почему бы не признать поражение и не договориться? А чтобы вам проще было его признать, думаю, самое время выяснить кое-что про ум и упорство, — она встала, отшвырнула салфетку и, доставая из шкатулки свиток, продолжила, — нет дядя, мы не оставим этот разговор до завтра. Более того, я имею право требовать, чтобы ты собрал совет немедленно, прямо после этого обеда. Потому что есть… некоторые обстоятельства, о которых все должны узнать!

Тишина за столом вдруг стала звенящей — все взгляды были прикованы к свитку.

***

Армана поймала Альберта на лестнице у входа в Красный зал.

Стояла, переминаясь с ноги на ногу, а он шёл быстро, перешагивая через две ступени, и так уже опаздывал на обед и знал, что Эверинн будет вне себя от гнева. Всю дорогу он обдумывал то, что услышал сегодня от Шианы, к которой отправился, едва закончив читать письмо и дневник Людвига.

После залитых солнцем переулков ашуманского квартала в её лавке было совсем темно, и глаза некоторое время привыкали, прежде чем, разглядеть знакомые склянки на полках и мешочки с сушёными травами. Из-за линялой занавески появился Нахди, но Альберт уже заметил женщину, сидящую в углу на низком табурете.

Коричневый тюрбан украшало перо цапли, приколотое ониксовой брошью, и золотые кольца в ушах покачивались в такт движениями её тела — она плела браслет из разноцветных нитей, напевая при этом что-то себе под нос. И это монотонное пение успокаивало и казалось таким знакомым.

— Шиана? — Альберт прислонился плечом к деревянному столбу, подпиравшему провисший потолок.

Старуха оторвала взгляд от плетения и чуть улыбнулась. Вот теперь он окончательно её узнал, наверное, именно благодаря пению. Когда-то, в очень далёком детстве, так она пела для него.

— Альберт, — она отложила браслет и чуть прищурилась, разглядывая его и продолжая улыбаться.

Он взял табурет и сел напротив.

Это было так странно и так волнительно. Он никогда не думал, что с его рождением связана какая-то тайна, уж Салавар постарался сделать так, чтобы в его происхождении сомнений ни у кого не было. Но последние дни, эти письма, дневник Людвига — всё в его жизни поставили с ног на голову. И сейчас, глядя на Шиану, он думал о том, а хочет ли он на самом деле знать правду? Раньше он верил в то, что его мать умерла, и в этом, наверное, не было её вины. Она его не бросала. Но теперь он не знал, как ему относиться к тому, что все эти годы она была жива, но предпочитала держаться от него подальше.

— Я могу рассказать тебе только то, что тебе нужно знать прямо сейчас. Остальное она расскажет тебе сама, когда придёт время, — ответила Шиана на его вопрос.

— Кто она такая? Адриана? Она действительно ашуманская жрица, проклявшая род Салавара? — спросил Альберт, выставив Нахди за дверь.

Он хоть и её сын, но это всё-таки не его дело слушать эту историю.

— Да, её зовут Адриана. Моя девочка, — задумчиво произнесла Шиана, — она — дочь ашуманского короля Дария.

— Дочь короля? — удивился Альберт. — Надо же, какая ирония…

Шиана зажгла свечу, чтобы разогнать сумрак, царивший в лавке, и поставила её на прилавок.

— Ты удивлён? — она улыбнулась снова.

— Удивлён? Не то слово… но… ладно, — он усмехнулся, — я-то всю жизнь считал, что она была мистрессой из дешёвого борделя. И тут из сына шлюхи я разом превратился в принца — есть чему удивляться.

— Это придумал Салавар, про мистрессу, — ответила Шиана, разглядывая лицо Альберта, — так он тешил свою раненую гордость. Хотя странно видеть, но ты так сильно на него похож и не похож одновременно.

— Расскажи о ней, — Альберт придвинулся ближе и понизил голос.

Шиана долго вглядывалась в его лицо, затем снова взяла в руки браслет и начала свой рассказ, медленно переплетая нити:

— У Дария было две дочери. Близняшки, Адриана и Итана — родились они на чёрную луну, а это редкий дар Богов. И по обычаю одна из них должна была стать жрицей Храма Бога ночи — великого Ашша. Бог выбрал Адриану, наделив её особым даром — силой подземного огня. Её забрали из семьи в младенчестве. Росла она в Ксирре — в ашуманской столице, и воспитывалась при Храме. Однажды ей предстояло стать верховной жрицей, стать заменой своему дяде Ассиму — брату короля Дария. Жрицы храма — невесты Бога Ашша, вся их жизнь подчинена служению, она проходит в обрядах, в погружениях в Дэйю, в чтении воли Бога…

Шиана замолчала, глядя куда-то в тёмный угол лавки, словно уплывая в далёкие воспоминания, пропитанные жарким солнцем, запахом моря и горячего песка бескрайних ашуманских пустынь. Казалось, она видит Храм Бога Ашша, рыжие башни Ксирры с золочёными куполами, её дворцы и сады, королевские пальмы, подпирающие небо колоннами, и порт, в котором на ленивой воде покачиваются корабли под красными парусами.

Потом вздохнула, прогоняя возникшие видения, и продолжила свой рассказ напевным голосом:

— Она была сильная, гордая и очень красивая, моя девочка. И на её дар возлагали столько надежд — ей осталось только пройти испытание… Но Боги плетут нити судьбы так, что нам неподвластны их чаянья. Адриана бы и заняла со временем место Ассима, если бы однажды в самую короткую ночь в праздник летнего солнцестояния на службе в Храме, не увидела Салавара. А он не увидел её, — слова Шианы потекли медленнее, она покачала головой, — и разве мог он устоять перед ней? Разве мог он устоять перед жрицей, танцующей вайху — танец божественного огня? А разве могла она устоять перед тем, в ком есть настоящая Искра? И разве могло получиться из такой встречи хоть что-то хорошее? Единственная ночь в году, когда Ашш слишком слаб, чтобы защитить свою жрицу от соблазнов, именно в эту ночь они и встретились. Наверное, это и было её испытание, но она не смогла с ним справиться...

Шиана горько усмехнулась, снова покачала головой, отчего серьги в её ушах заплясали, чуть позвякивая.

— …Ничего хорошего и не вышло. Когда огонь встречается с огнём, они или гасят друг друга, или выжигают всё дотла. Слишком уж они были похожи, сожгли друг друга — месяц упоительной страсти втайне от Ассима, а потом пришло похмелье. Потом она узнала, что он любил другую. Что он был помолвлен, но было уже поздно. Она предала Ашша, отдавшись мужчине, хоть и айяарру — значения это не имеет, а этот мужчина в итоге предал её. Ассим был в ярости, видел бы ты, что творилось! Он заточил Адриану в башне и держал её там… долго. А потом родились вы.

— Мы? — удивлённо спросил Альберт.

— Ты не помнишь её, конечно, но у тебя есть сестра. У Адрианы родились мальчик и девочка. Не близнецы, но двойня, как и многие дети Салавара. И если ты похож на отца, то она была вылитая мать.

Альберт потёр лоб, пытаясь всё это осмыслить.

У него есть сестра?

— И моя мать… действительно прокляла Салавара? — спросил он.

— Нет. Нет! Она хоть и ненавидела его, но и любила тоже. А вас любила безмерно. Не могла она такого сделать! — воскликнула Шиана. — Это сделал Ассим. Он ведь верховный жрец, и поверь, это страшное проклятье. Салавар, конечно, жениться на Адриане и не думал, а Ассим был опозорен и жаждал мести, вот и проклял род Салавара.

— И в чём суть этого проклятья?

— Этого я не знаю, мальчик мой. Адриана мне не говорила об этом.

— А почему я оказался здесь? В Эддаре? С тобой? — спросил Альберт тихо.

— Вам с твоей сестрой перешёл дар Салавара — Искра, созидательный огонь, способность разжечь любое пламя. И вскоре Ассим это понял, он захотел принести тебя в жертву — и получить новый Источник. Так делают в Ашумане. Искра может и уйти, а Источник останется. Но Адриана узнала об этом, уж не знаю, как, но она никогда бы не позволила сделать это с тобой. Она хорошо заплатила одному капитану, устроила побег и всё обставила так, будто тебя похитили. А нас отправила на корабле сюда, в Эддар. Единственное место в мире, где хоть кто-то мог тебя защитить. Всё-таки Салавар был твоим отцом, и она надеялась, что в нём найдётся толика любви для тебя, и что он не выдаст тебя Ассиму, — вздохнула Шиана. — Он и не выдал тебя. Но думаю, что не из любви, а Ассиму назло. Я тоже не могла вернуться, всё должно было оставаться втайне, чтобы тебя не нашли люди Ассима. Чтобы он так и думал, что тебя выкрали.

— Где она теперь? Моя мать? В Ашумане? Почему она не нашла меня потом? Почему не писала мне, почему писала Салавару?

— Я не знаю, мальчик мой, знаю только, что позже она бежала с твоей сестрой из Ашумана. Но большего я не знаю. Все эти годы мы все хранили молчание ради твоей безопасности. Если бы Ассим узнал, что ты здесь, он мог бы выкрасть тебя, чтобы совершить задуманное, или подослать убийц из мести. В тебе течёт кровь ашуманских королей, в тебе есть Искра, и ты можешь создать новый Источник, и знай Ассим, что ты здесь — он бы не успокоился. Поэтому Салавар никому не говорил о том, кто ты. Хотя бы это обещание он смог сдержать по-настоящему. И меня выгнал из дому, чтобы никто не догадался, кто ты такой.

— А почему он не женился на Адриане?

— Так она сама не захотела.

— Но… а как же письмо? — недоумённо спросил Альберт. — Я читал письмо, которое она написала Регине — невесте Салавара, где умоляла её…

— Да глупость была это — письмо невесте Салавара. Адриана не хотела его писать. Она гордая, моя девочка. Сказала, что проживёт и без Салавара, раз так всё вышло, что сама вас вырастит, и так бы и было. Она понимала, что не будет у них счастья в этом союзе, слишком уж он бешеный был, и что любил он другую, тоже понимала, да только его брат — Гасьярд, убедил её написать такое письмо.

— Гасьярд? И зачем ему это? — ещё больше удивился Альберт.

— Не знаю, но он упросил её написать это письмо, обещал помочь — расторгнуть помолвку. Сказал, что невеста не слишком-то и хочет замуж и что письмо поможет. И она согласилась, надеялась, что женись на ней Салавар, Ассим их простит и снимет проклятье.

— Ты знаешь, где её найти? — спросил Альберт вставая.

— Нет, мой мальчик. Не знаю. Всё, что я знаю, что она сама найдёт тебя, когда это станет нужно. Она так сказала когда-то.

— Я нашёл это в тайнике Салавара, что это такое? Наверное, она принадлежала моей матери, — Альберт достал шкатулку, украшенную узором из змей-восьмёрок.

— Это даштар, — улыбнулась Шиана. — Он принадлежит тебе. Я привезла его с собой из Ксирры, когда мы бежали.

— И как его открыть? Нужно какое-то слово?

— Это твоё имя. Назови его, и она откроется. Внутри лежит кулон — обрядовый кулон, который дала тебе Адриана при рождении. Он означает, что ты потомок ашуманского королевского дома.

Альберт прошептал своё имя, и шкатулка открылась. Золотой кулон — солнце и луна на цепочке лежал на подушке из чёрного бархата.

— Солнце — это ты, а луну подаришь той, с кем решишь связать свою жизнь.

Альберт спрятал кулон обратно и шкатулку закрыл. Пожалуй, пока никому не стоит знать о том, кто он такой.

Он ушёл, когда понял, что больше его няня и правда ничего не знает. Она прожила все эти годы в Эддаре, бережно храня его тайну, но теперь…

Что дальше?

Он покинул ашуманский квартал, медленно ехал по улицам, раздумывая над тем, как странно всё оказалось. У него ещё остались вопросы, но ответы на них могла дать только Адриана. Но теперь он понял многое.

Почему не умер от змеиного яда — ведь в нём текла кровь ашуманской жрицы, заклинательницы змей. Он понял, как создал связь с Иррис — Салавар тоже умел это делать когда-то давно, но потом, вместе с Искрой утратил такую способность.

Единственное, чего он пока не понял — это роли Гасьярда во всей этой истории, и он решил разобраться в этом позже, а сейчас у него оставалось ещё одно дело.

Он заехал к ювелиру, работавшему на дом Драго, и купил кольцо, немало удивив своим выбором пожилого зафаринца.

Сапфиры в семье Драго покупали редко. Но Альберт лишь усмехнулся на осторожный вопрос о том, с чем связан такой выбор, и промолчал.

Дневник Людвига и рассказ Шианы заставил его увидеть всё в другом свете. Как много глупых ошибок совершили они все. И какую непомерную цену заплатили. Кто из них был счастлив хоть немного? Салавар? Адриана? Регина? Людвиг? Их дети?

Никто.

И он больше не собирался тянуть со своим предложением. Он думал, что Боги наказывают его, послав ему эту женщину. Нет. Боги его благословили, дав ему то, чего лишили его родителей. А он просто идиот, и дальше носа своего не видел. Как же он раскаивался сейчас за то, что наговорил Иррис сегодня в библиотеке!

Они могут просто любить друг друга, как не смогли их родители. Могут быть просто счастливы, для этого нет преград. И это всё исправит. Он должен просто сказать ей об этом. Он должен был сказать это ещё сегодня утром.

— Джарт Альберт! Джарт Альберт! — Армана бросилась навстречу, едва его завидев. — Погодите! Мне надо кое-что вам сказать!

— Что? Я тороплюсь. Что-то с Цинтой?

— Нет! Нет! Слава Богам! Всё с ним хорошо!

— Говори быстрей, я опаздываю, — Альберт взялся за ручку двери ведущей в Красный Зал.

— Джарт Себастьян просил дождаться вас здесь и передать так, чтобы никто не слышал.

— Что предать? — глаза Альберта впились в служанку.

— Чтобы вы ни при каких обстоятельствах не пили за обедом вина. Так он сказал.

— А что ещё он сказал? — тихо спросил Альберт.

— Только это. Не пить вина. Вот.

Иррис его ждала. Он понял это сразу, как только вошёл, как только её увидел.

Сегодня она была совсем другой — не смущалась и не краснела, как раньше, не старалась быть незаметной, ей как будто стало безразлично всё, что происходит вокруг. Она не сводила с него глаз, и вся сияла так, что теперь он и сам боялся поднять взгляд, понимая лишь одно — против этого ему не устоять.

И зачем только он просил её дать ответ перед этим обедом!

Они должны быть очень осторожны, и было бы лучше им друг друга сейчас и вовсе не замечать. Но, словно в насмешку, сегодня она была именно такой, какой он мечтал её видеть. Пылающей. Манящей. И открытой…

От неё исходили волны, и Альберт слышал, как бушует внутри неё Поток, и как бьётся её сердце.

Боги милосердные, и как ему выдержать этот обед рядом с ней?

И с каждым мгновеньем, проведённым за столом, он всё больше убеждался — с ней что-то не так. Что-то произошло.

Она пьяна? Не похоже…

А потом он догадался. Когда увидел, как Гасьярд заворожённо наблюдает за ней, сидя почти неподвижно, и переплетя пальцы. Словно тоже слышит Поток.

Ну, разумеется! Треклятый старый лис сделал что-то!

И Альберт понял, что она не контролирует себя. Она не может совладать со своими желаниями, не может притворяться. И ему теперь, во что бы то ни стало, нужно делать вид, что всё это его никак не касается. Иначе Гасьярд всё увидит. Если уже не увидел.

Не пить вина…

Так вот о чём предупредил его Себастьян! Значит, вино было не отравлено, значит, в этом вине есть что-то совсем другое…

Он слушал пьяные бредни Тибора, делая вид, что ему это интересно, он пригубил вино, но не пил, и внутри у него всё было сжато железным кулаком воли, заперто в стальную клетку, и даже скулы болели от этого усилия. Но он должен выдержать, не подать виду, а позже он пойдёт и открутит Гасьярду голову. Жаль он не сделал этого сегодня утром!

И весь этот треклятый обед он держался, хотя не думал, что всё будет так сложно.

Он бы и выдержал, если бы не это…

Если бы она не позвала его. Не коснулась его сердца лёгким дуновением ветра…

На такое он не надеялся даже в самых своих отчаянных мечтах. Но отчётливо услышал внутри этот зов и поймал её взгляд, не случайный, не мимолётный, не смущённый…

Она смотрела прямо на него. Она хотела на него смотреть. И было в этой синеве что-то, что сорвало замок с его сердца, искорёжило стальные прутья воли, словно соломинки, и выпустило наружу всех его демонов.

Сожаление. Вина. Боль. И желание…

Он видел это. Как она хочет его тепла… Как хочет быть с ним… Видеть его, слышать, чувствовать… И что она готова встать и уйти с ним прямо сейчас…

Прости меня…

Посмотри на меня…

Ты мне нужен, Альберт! Я не могу без тебя жить… Больше не могу!

И не было ничего на свете слаще этих слов, счастливее этого мгновенья, от которого голова у него пошла кругом и остановилось дыхание где-то в горле, и счастье обрушилось на него, разрывая сердце, смешалось с горечью и пониманием того, что они вот-вот себя погубят.

Иррис! Иррис! Что же ты делаешь!

Ему хотелось только одного, вырвать её из-за стола, оказаться где-нибудь в лесу, в поле, в горах, на необитаемом острове, где угодно, где никто не сможет им помешать. Обнять её, зарывшись лицом в волосы, окутать своим теплом, коснуться губами… Она уже всё поняла… Им даже слова ни к чему.

Он мог попытаться обвести Гаса вокруг пальца. Не смотреть на Иррис, не отвечать на её призыв, подразнить немного Таиссу и Милену, продолжить ухаживать за Хейдой, а то и вовсе сделать ей предложение на глазах у всех — стать на колено, приложить руку к сердцу… У него и кольцо есть. От этого у его родни точно зашёл бы ум за разум. Драгояр бы тут же дал повод подраться, и они бы подрались, прямо здесь, в Красном зале. Милена взорвётся от ярости, Таисса изойдёт желчью и ядом, Эверинн возненавидит его до конца своих дней, но это точно спутает карты хитрому дядюшке и собьёт его со следа, но…

…он не мог так поступить с Иррис.

Не мог.

«Всю свою душу, всё без остатка, всю до капли она готова ему отдать. Никаких тайн, никаких секретов, никакой лжи, никогда…».

Она только что открыла ему свою душу, и он не может сделать ей больно этим мнимым отказом. Не может её разочаровать. Он так долго ждал этого момента, так долго добивался её доверия и любви, что сейчас просто не может её обмануть. Только не сегодня. Только не сейчас, когда она так откровенна и почти счастлива, когда она сама впервые сделала шаг ему навстречу и открылась…

Она не простит ему этого.

Сделает снова какую-нибудь глупость — разорвёт связь, будет плакать и ненавидеть его. Или ещё что похуже.

Нет уж! Гори оно всё огнём! Он не может обмануть её сейчас! Пусть Гас потом хоть убьёт его!

И никакая сила воли не могла уже его остановить. Он тоже не владел собой, и вино даже не понадобилась.

Моя ласточка…

Огонь вырвался наружу, заливая стол, комнату, стены, взметнувшись до потолка, и рассыпался сиянием…

Он коснулся жаром её губ, окутывая её всю, с ног до головы, и она вдохнула судорожно, принимая его тепло, ресницы дрогнули, приоткрылись губы, а глаза потемнели, и она улыбнулась ему так, что всё покатилось в бездну…

А потом он увидел, ухмылку Гасьярда, окаменевшее лицо Себастьяна и понял, что в этот момент их тайна перестала быть тайной.

***

— Извини, дядя Гас, — Милена развернула свиток, — я тут без спроса порылась в твоих бумагах — некрасиво, конечно, но что поделаешь. И нашла один любопытный документ, — она обвела глазами сидящих за столом и зачитала название, — соглашение о помолвке Себастьяна и Иррис.

— Милена! — воскликнула Эверинн. — Да как ты…

— Нет, тётя, не сейчас, — Милена отмахнулась, — пришло время выяснить правду.

Взгляд Гасьярда наконец-то оторвался от Иррис и впился в племянницу.

— И вот что любопытно, — Милена тряхнула свитком, — дядя Гас, объясни, почему ты деликатно умолчал о том, что помолвка не была в полном смысле помолвкой?

— Что за бред ты несёшь? — спросила Таисса.

— Этот документ говорит о том, что Себастьян вовсе и не жених… леди Иррис, а всего лишь представитель дома Драго, подписывающий соглашение. А ещё это соглашение вовсе не о помолвке, а о том, что леди Иррис даёт своё согласие на то, чтобы впоследствии выйти замуж за того, кого выберет ей в мужья верховный джарт. Это соглашение о соединении с Домом Драго, а вовсе не с Себастьяном. Написано всё, конечно, очень путано, видимо специально, чтобы леди Иррис, плохо владеющая айяарр, не смогла понять, о чём именно идёт речь. Так ведь?

Милена посмотрела на дядю с вызовом, и лицо Гасьярда можно было бы назвать спокойным, если бы не напрягшиеся скулы.

— Так вот, — продолжила Милена, видя, что Гасьярд молчит, — учитывая то, что Салавар не успел выбрать будущего мужа, думаю не нужно объяснять, что на сегодняшний день пока не выбран верховный джарт, не может быть никакой речи о помолвке и свадьбе с Себастьяном. И только когда состоится поединок и верховный джарт будет выбран, и не факт, что это будет Себастьян, так вот, именно верховный джарт — и только он — решит, за кого же выйдет замуж леди Иррис. Я правильно понимаю этот документ… с точки зрения закона? Да, дядя Гас?..

Милена достала ещё одну бумагу из шкатулки, и поскольку её вопрос не требовал ответа, а над столом всё ещё висела тишина, она продолжила, как ни в чём не бывало:

— …А вот это — второе соглашение, уже на коринтийском. И оно отличается от того, что на айяарр, оно немного о другом — о помолвке Себастьяна и леди Иррис. Но в нём написано, что оно теряет силу, если позже будет подписано другое соглашение. А соглашение на айяарр подписано позже, тут даже время указано, и это именно другое соглашение. Они подписаны в одно утро, с небольшой разницей во времени. Так что второе аннулирует первое…

Милена демонстративно разорвала коринтийскую бумагу на части, швырнула в центр стола, и глядя Иррис прямо в глаза, произнесла торжественно:

— Себастьян и Иррис, вы больше не жених и невеста. А всё остальное определит поединок, — она перевела взгляд на Таиссу и добавила с плохо скрываемым злорадством, — вот теперь, наша умная сестричка, спроси у дяди Гаса, почему же он умолчал обо всём этом. Скажи, дядя, и кого ты хотел обмануть? Зачем составил две таких хитрых бумаги, одна из которых аннулирует другую? А ты, Таисса, может сама додумаешься? Не додумаешься — так я тебе подскажу, потому что есть ещё кое-что о планах дяди Гаса в отношении леди Иррис и места верховного джарта, то о чём тебе не мешало бы знать... А уж потом мы всерьёз поговорим о компромиссах. Кстати, Себастьян, а ты знал обо всём этом?

— Это правда? — спросила Таисса в наступившей тишине, глядя Гасьярду прямо в лицо.

— Правда, — ответил тот, нисколько не смутившись, — в отношении помолвки да, всё так, как и сказала Милена. И раз она настаивает, то совет мы проведём сразу, как только обед закончится. Там я и дам все объяснения.

— Я требую немедленного проведения совета, — произнесла Милена резко, — я требую расторгнуть помолвку Себастьяна и Иррис. А поскольку леди Иррис, подписывая это соглашение, официально стала одной из Драго, раз она теперь по закону принадлежит нашему Дому, и кто-то пытался обвести нас всех вокруг пальца и использовать её в своих интересах, то я требую назначить для неё официального опекуна до того момента, пока не состоится поединок и не будет определён верховный джарт. Того, кто не участвует в поединке и кто проследит, чтобы закон был соблюдён. И никто, слышите, никто не прикоснётся к Потоку и не сможет пользоваться её силой до этого момента! Никто не сделает этого до поединка! А кто хоть на шаг приблизиться к ней — нарушит волю верховного джарта, озвученную в соглашении. И я первая потребую для него суда!

В комнате стало тихо, но, казалось, что слова Милены всё ещё витают эхом где-то под куполом Красного зала.

Ребекка откинулась в кресле, чуть улыбнулась и произнесла, трижды хлопнув в ладоши:

— Вот за что я люблю Дом Драго — у вас никогда не бывает скучно!

Альберт видел, как побледнело лицо Иррис, как её пальцы согнули серебряную ложку, как разорванное соглашение упало поверх миндальных пирожных, а в ушах всё ещё звучали слова:

«… вы больше не жених и невеста».

Всё в точности, как он себе представлял. Книга исполнила его желание.

Сегодня его желания исполнялись одно за другим, но почему-то он совсем не был этому рад.