Глава 25. Дуэль

«…и идея эта с Хейдой, уж поверьте мне, Учитель, глупая. Но разве Альберту что объяснишь? Сам ухлёстывал за ней — теперь страдает, что Иррис его видела за этим занятием. И разозлилась она не шутку, скажу я вам, весь двор в щепки разнесла, как он сказал, я удивился — откуда только такая сила? И чего она злилась? Я ему сказал — иди и объяснись, но он твердит одно — зачем ей его объяснения, друзьям объяснения ни к чему. Гордый он, сами знаете. И злой стал, как собака. Наорал на Хейду, и все его старания пошли прахом. Я уже его и ослом называл, и идиотом, но как-то всё оно бесполезно, он ведь только соглашается, а толку чуть. И хоть нехорошо так говорить, но уж я тут подумал задним умом, что следовало бы ему сгрести в охапку свою Иррис и умыкнуть, увезти куда подальше, как тавраки делают. Она, конечно, расстроится сперва, но потом смирится и будут они счастливы. Или бы уехал сам, ведь с глаз долой — из сердца вон. А он только рычит на меня за мои советы да ходит вокруг неё, как зверь привязанный, то одну глупость придумывая, то другую.

Вот сейчас мы пойдём взламывать какой-то сейф в кабинете его отца, как тати ночные — тайно! И это тоже идея глупая, потому как будут у нас потом неприятности из-за этого. Как будто мало ему, что вся родня его ненавидит! Но, сами понимаете, что мои увещевания — не в коня корм…».

— Твоих писем, Цинта, хватит, чтобы камин топить каждую неделю. О чём можно столько писать? С какой ноги ты встал и на какую наступил? Хотя почтарь, наверное, свечку ставит в Храме за твою словоохотливость, — Альберт заглянул через плечо, но Цинта закрыл письмо рукавом.

— О погоде пишу, мой князь, и ценах на жемчуг. И нехорошо это, в чужие письма подглядывать, уж сто раз тебе говорил!

— А это что? — Альберт взял со стола четыре конверта.

— Это Армана попросила отправить письма леди Иррис, раз уж я всё равно пойду с почтой.

Альберт отошёл с ними к окну. Распахнул створки, впуская солнце и свежесть раннего утра.

— Мой князь, ты что это такое делаешь? — воскликнул Цинта, вскакивая и пытаясь выхватить конверты.

Но Альберт уже разломал печать одного из писем, практически растерзав конверт, и принялся жадно читать.

— Владычица степей! Да как же ты можешь так, Альберт! Совсем, что ли, стыд потерял! — Цинта пытался выхватить письма, но железная хватка князя остановила его руку, и сжала словно в клещах, не давая приблизиться. — Совести у тебя совсем нету!

— Нету, Цинта, нету, — пробормотал Альберт, не отрываясь от бумаги.

Он вскрыл и прочитал все четыре письма, удерживая Цинту на расстоянии, и под конец, поняв, что это бесполезно, слуга оставил свои попытки спасти хоть что-то. Он смотрел, как попеременно на лице Альберта проскальзывают удивление, злость, отчаянье и радость, и понимал, что за этим последует очередная неимоверная глупость.

Дочитав, Альберт протянул письма обратно Цинте.

— Доволен? — воскликнул тот с досадой. — Как я теперь их отправлю?!

— А ты их не отправляй.

— Как это?

— А так. Ты скажешь, что отправил их, но не делай этого. Или я придушу тебя собственными руками, — и глаза князя сверкнули недобро.

Придушит ведь и правда…

— Видать, плохие новости в этих письмах, — буркнул Цинта, возвращаясь к столу и глядя расстроенно на бумаги.

Как ему теперь Армане в глаза смотреть?

— Одна новость плохая, но одна хорошая, — Альберт усмехнулся как-то зло.

— И что за плохая новость? — спросил Цинта, оборачиваясь.

— Иррис решила всё бросить и сбежать. Найти какую-то далёкую родню и пытаться выпросить, чтобы дали ей уголок! Сбежать к тем, кого в глаза не видела! К своему деду или какой-то тётке в Обитель! — воскликнул Альберт и стукнул кулаком в стену.

— А хорошая новость в чём?

— Хм. А хорошая новость в том, что… раз она решила сбежать, значит… она не выйдет замуж за Себастьяна. И это, пожалуй, самая лучшая новость за последнее время, — глаза Альберта сверкнули каким-то затаённым торжеством, — похоже, Книга всё-таки исполнила мой пьяный бред…

— Охохошечки! Мой князь, только не говори, что ты сейчас бросишься к ней и расскажешь, что узнал это всё из её писем! — в отчаянии всплеснул руками Цинта.

— Брошусь? Ну уж нет! Чтобы она снова сказала мне, что надежды нет, или ерунду про эту связь, или ещё какую-нибудь ложь? Не брошусь. Нет, Цинта, не переживай, я тебя не выдам… И я не совершу второй раз одну и ту же ошибку. Теперь я сделаю прямо противоположное, а Хейда мне в этом поможет.

— Хейда? Владычица степей! — воскликнул Цинта. — Ты что же, опять хочешь повторить вчерашнее?

— Не только хочу, Цинта, я это сделаю. Потому что, провалиться мне в пекло, если тот бардак, что вчера устроила Иррис, не был вызван ревностью.

— Ты думаешь, что она… ревнует тебя к Хейде? — спросил Цинта с сомнением.

— Я… очень на это надеюсь. Если бы ты видел, как она смотрела!

— Я понял. Ты будешь снова обниматься с этой рыжей бестией на глазах у Иррис…

— Именно! Я хочу проверить, если это и правда ревность, то, сам понимаешь, что того, кто безразличен, ревновать не станут, — он оттолкнулся от окна и добавил уже без всякой усмешки, — но если у неё есть хоть капля чувств ко мне, я больше не позволю ей издеваться над нами обоими! Поверь, я сделаю так, что она сама будет просить меня о том, о чём я просил её когда-то. А теперь бросай писать свой пасквиль, поможешь мне открыть тайник папаши.

— Из всех твоих дурацких планов, Альберт, план с Хейдой, пожалуй, самый дурацкий, — пробормотал Цинта, закрывая чернильницу.

Они пробрались в кабинет Салавара тихо, таясь от всех, и Цинта всю дорогу поминал шёпотом таврачьих Богов, потому что думал, что их точно заметят и получится конфуз. А когда попал внутрь, то и вовсе замолчал под влиянием окружающей мрачной обстановки: тёмно-красной обивки дивана и кресел, массивной мебели и портретов, безмолвно взирающих со стен.

Альберт взобрался наверх и принялся орудовать ломом. Цинта чихал от летевшей сверху пыли, держал лестницу и молился, чтобы кто-нибудь из родственников Драго не застукал их за этим неблагородным занятием. Наконец, Альберту удалось выдрать дверцу вместе с куском стены, разломав часть шкафа и засыпав пылью книги, стол и кресла. Он выгреб всё, что нашлось внутри, спустился и присел на диван, тут же принявшись разбирать свою добычу.

— А я думал, что папаша хранит тут черепа своих врагов, — произнёс Альберт как-то разочарованно, — ну или хотя бы их уши.

В тайнике не оказалось ничего ценного. Две стопки писем, перевязанных тесьмой, и шкатулка из тика, украшенная ашуманским узором в виде змей-восьмёрок. Альберт повертел шкатулку.

Даштар. Ашуманская шкатулка, закрытая заклинанием хозяина, и, не зная нужного слова, её открыть нельзя.

Проклятье!

Он развязал стопку писем, перевязанных голубой тесьмой. Письма были старые, чуть пожелтевшие по краям от времени. Альберт повертел одно в руках, узнал почерк Салавара, открыл и принялся читать.

«Регина! Солнце моей жизни!

Скажи, что мне сделать, чтобы ты смогла меня простить? Мне невыносимо жить без тебя, невыносимо быть так далеко от тебя, невыносимо твоё молчание…».

Альберт пробежался по строчкам глазами. Взял ещё одно письмо, вчитываясь торопливо, и ещё одно…

Слова, написанные размашистым почерком Салавара, полные боли и страсти, унижения и мольбы, казалось, принадлежали кому-то другому. Он никогда не знал отца таким — раненым зверем, униженным и растоптанным, готовым валяться в ногах, вымаливая прощение. Он ни разу не слышал, чтобы тот вообще кого-то просил вежливо — только приказывал. Он никогда не извинялся и уж точно не умел умолять. Салавар был сделан из железа, и Альберт подумать не мог, что внутри у него вообще есть сердце, и не мог представить, что оно может так сильно болеть.

Ему даже жаль стало отца, потому что он понимал, что значит любить так безнадёжно.

Регина Айфур — мать Иррис. Вот уж, действительно, что это ещё, если не проклятье?

Почему и он питает такую же неистовую страсть к одной из Айфуров?

Он перебрал оставшиеся письма, большинство из них вернулось нераспечатанными. Значит, она возвращала их, даже не читая, но отец всё равно их хранил. Почему? Ему вообще-то не была свойственна сентиментальность.

Может, потому, что этих писем касались её руки?

«Они все своевольные, эти Айфуры. И гордые, как демоны».

Вспомнились слова Тибора, когда он рассказывал ему, как Регина бросила Салавара накануне помолвки. Бросила за дело, конечно. Он ведь ей изменил, а она не смогла простить. Но то, что отец любил Регину так безумно, стало для Альберта открытием.

Цинта стоял в стороне и молча смотрел на князя, видя его отрешённость и задумчивость, и боялся нарушить ход его мыслей каким-нибудь неосторожным словом.

Альберт отложил письма отца и взялся за вторую стопку. Этих писем было больше. Он вытащил какое-то из пачки, почти не глядя, думая над тем, что прочёл только что. Развернул.

Изящный бисерный почерк, аккуратный, с нажимом. Он узнал его сразу. Тот самый "друг". Выхватил глазами кусок из середины:

«…напиши хотя бы пару строчек о том, как живёт наш мальчик. Наш Альберт. Пусть хоть горничная твоя напишет, раз ты не хочешь! Я же его мать! Нельзя же наказывать меня вечно!».

Он почувствовал, как сжимается сердце, как кожа покрывается мурашками, как леденеют руки и горло стискивает стальной обруч спазма. Схватил остальные письма — половина из них была не распечатана.

Он разглядывал их жадно — дорогая бумага, даже не пожелтевшая от времени, хорошие чернила, красивый почерк, красный воск…

Салавар сказал, его мать была шлюхой, бордельной мистрессой. Он сказал, что она умерла через пару лет после его рождения, и что он оставил его жить при себе лишь потому, что хотел, чтобы его лошадь чистил не посторонний…

Письма говорили об обратном.

Значит, его мать жива? И она была жива всё это время!

Она думала о нём…

Она хотела о нём знать…

Как её звали?

Он схватил со стола нож для бумаг и принялся спешно вскрывать нераспечатанные письма.

Они все были короткими.

Они все были о нём.

И они все были не подписаны.

***

Гасьярд принял Иррис сразу же, едва услышал, как слуга пытается доложить о её приходе. Он встал из-за стола, одёргивая жилет и поправив волосы, с улыбкой вышел навстречу гостье.

— Иррис! — он склонился к её руке и поцеловал трепетно и нежно. — Доброе утро! Признаться… я не ждал тебя так скоро. Проходи, присаживайся. Велеть слугам подать чай? Тебя не было на завтраке…

Он указал на кресло рукой, но она покачала головой, отказываясь от предложения и от чая. Прошла в глубину комнаты и остановилась у окна, глядя на утренний сад. Гасьярд следил за ней внимательным взглядом, пытаясь уловить на её лице ответ, с которым она пришла.

Где-то внутри появилось тянущее чувство тревоги.

Почему она пришла так поспешно? Неужели решилась?

Он вглядывался в её лицо, такое непривычно серьёзное. С ней что-то было не так. Не так, как всегда.

Сегодня она не казалась скромной или смущённой. Не прятала взгляд, как обычно. Губы были чуть ярче, и глаза, а вокруг неё он заметил сияние. Она словно светилась вся изнутри. И движения порывистые, нервные.

А ещё она была в красном платье, наверное, впервые за всё время её пребывания в доме Драго, не считая дня помолвки. Карминный шёлк обтягивал фигуру, делая её соблазнительной и желанной настолько, что Гасьярд старался сам прятать взгляд, чтобы не смотреть так откровенно на изгибы её тела.

И, помня её скромные наряды светлых оттенков, в которых она появлялась по утрам, он очень удивился такому выбору. Всё это вместе привело его в замешательство.

Неужели всё это ради него? А иначе зачем? Зачем приходить ранним утром такой нестерпимо желанной?

Он ощутил силу, идущую от неё, как, стоя у горной реки, ощущаешь ветер, рождённый несущейся водой. Это Поток. И сегодня он был особенно ярким. Он манил, заставляя голову кружиться, а ноздри трепетать, вызывая внутри странную жажду. Гасьярд знал, что такое прикоснуться к Потоку, и сейчас он очень этого хотел. Особенно когда она стояла так близко, даже не догадываясь, как сильно притягивает к себе.

— Ты приняла какое-то решение? — спросил он, чувствуя, что не может совладать с волнением.

— Нет, — она развернулась, — но я долго думала над этим и у меня есть вопросы. Поэтому я пришла. Я могу задать их тебе?

— Конечно! Спрашивай всё, что хочешь!

— Поклянись, что ты ответишь честно. Что не обманешь меня! — она стиснула пальцы, как будто нервничала, вот только взгляд был пронзительный и упрямый, и смотрела она ему в глаза слишком уж пристально.

Он поклялся вполне искренне. Заворожённый её сиянием, он поклялся бы в чём угодно.

— Твоё предложение… то, что ты говорил вчера. Я хочу знать, как всё будет. У нас будет такой же ритуал, как с Себастьяном? — спросила она серьёзно.

— Да, — он кивнул.

— И кто нас соединит? Заклинатель — ты, но, как я читала в книгах, нужно, чтобы это делал кто-то другой. Почему так?

— Могу и я. Но лучше, чтобы это сделал кто-то беспристрастный.

— Почему?

Гасьярд задумался на мгновенье, посмотрел на заваленный книгами стол и ему даже неудобно стало за этот беспорядок в кабинете. Знал бы, что она придёт сегодня, встретил бы её в гостиной. Надел бы другой жилет…

Он сдвинул книги к краю и ответил, осторожно подбирая слова, чтобы она поняла и чтобы не сказать лишнего:

— Во время ритуала мы лишь приоткрываемся друг другу, а дальше это происходит уже по обоюдному желанию. Если ты захочешь, ты пустишь меня дальше и глубже, и так же сделаю я. Это как открыть дверь между комнатами. Или окно. Ты можешь увидеть лишь то, что за окном, и войти, если тебя пригласят. Но если ритуал проводит кто-то… очень заинтересованный в другой стороне, то он может не устоять, отдать слишком много или слишком много забрать сразу. И это будет уже не дверь, это как взять и полностью разрушить стену между комнатами.

— И что в этом плохого? — она смотрела внимательно. — Разве не в этом смысл ритуала?

— Это опасно…

— Чем?

Наверное, не стоило ей это рассказывать, но ему захотелось, чтобы между ними возникло что-то общее, какое-то доверие, чтобы она стояла ближе и смотрела немного не так, как сейчас. Не как на учителя, читающего свой урок…

— К этому нужно прийти, к такому слиянию друг с другом, чтобы открыть кому-то постороннему все уголки своей души, — ответил он мягко, шагнув навстречу и остановившись, чтобы не спугнуть её, — и если сделать это сразу, то погружение в чужую душу может быть губительно. Может оттолкнуть. Испугать. Особенно если жених и невеста слишком разные, если слишком много им нужно будет понять и принять друг в друге. Может даже возникнуть ненависть. Или, наоборот, это погружение может связать их очень сильно, заставить нуждаться в этой связи, в этой близости, как в воздухе. Породить зависимость, если они слишком похожи, если подходят и дополняют друг друга. Тот, кто отдаст больше, будет хотеть того же взамен, получить всё без остатка и, не получая, станет страдать. Сломав эту стену, можно нырнуть в бездну, а можно попасть на небо и опьянеть, растворившись друг в друге. К этому нужно приходить постепенно, иногда годами. Вот почему такой ритуал всегда проводит Заклинатель, который лишь поворачивает ключ в замке, предоставляя обеим сторонам равные возможности и время на познание друг друга. Он ни у кого не берёт и никому ничего не отдаёт — он просто посредник.

Она стояла в задумчивости, пытаясь осмыслить услышанное, а потом спросила, снова глядя Гасьярду в глаза:

— И кто соединит нас, если такое будет возможно?

— Я бы попросил Эверинн. Она хоть и не Заклинатель, но достаточно сильна и умна для этого. Я научу её, и она беспристрастна.

Иррис прошлась по комнате, по-прежнему стискивая пальцы, и Гасьярд наблюдал. За каждым движением, за её дыханием, и раздумьями. Она решала в уме какую-то задачу, и это было слишком очевидно, вот только в какую сторону склонялась чаша её весов, он понять не мог. И это его беспокоило. Что-то было в ней такое, чего он не видел раньше и от чего теперь не мог оторвать глаз. Словно огонь горел у неё внутри, заставляя снова и снова вглядываться в него как в сияние маяка в бурном море.

— А если я захочу свободы раньше? — она остановилась напротив, и их разделил стол с книгами. — Не через три года? Если я пойму, что не хочу больше этих… отношений, можно ли будет разорвать эту связь? Обратить ритуал?

— Можно.

— Я смогу это сделать сама? — она посмотрела ему прямо в глаза и добавила. — Это важно. От этого очень во многом будет зависеть моё решение.

— Можешь, — ответил Гасьярд, не задумываясь, — эта связь добровольная. Нельзя заставить открывать свою душу, если ты не хочешь. Вернее, можно, но это уже ашуманская магия. Айяаррская магия основана на свободе воли.

— И как я могу это сделать? Объясни мне. Я должна знать, что смогу уйти в любой момент, если решу, что мне это не нужно, — произнесла Иррис горячо.

— Ты сможешь уйти, Иррис. С помощью связи нельзя удержать, если нет чувств. А связь… её разорвать просто, — он развёл руки в стороны, — ты должна представить меня, представить, к примеру, дверь между нами, и просто закрыть её. Или ленту, которую разрываешь. Что угодно подойдёт. Ты сама должна захотеть этого и перестать пускать меня в свою душу. Это… не сложно, нужно только искреннее желание от этого отказаться. Обычно во время ритуала жених и невеста представляют то, что их связывает. Это же потом нужно и разорвать. Ты помнишь ленту, которой я соединял ваши с Себастьяном руки? Она для этого и нужна, чтобы легче было представлять. А иногда достаточно слов: «Я отпускаю тебя». И если чувств нет, то это довольно легко.

— Всё так просто? — спросила Иррис удивлённо.

— Да.

Она снова стиснула пальцы и прошлась вдоль стола, глядя в пол, а потом спросила:

— А если… есть чувства?

— Если есть чувства? — удивился Гасьярд. — Помилуй, Иррис, но зачем тогда разрывать связь? Зачем отказываться от того, что приносит наслаждение и радость?

— А если это не будет приносить наслаждения? Если это… будет приносить только мучения?

Она пыталась подобрать какие-то слова, и он отчётливо ощутил — что-то не так в её вопросах. Смутная тревога разлилась внутри, заставив насторожиться и ещё внимательнее вглядываться в её лицо. А она посмотрела в окно и добавила:

— Просто ответь.

— Если чувства есть — твои чувства, и ты захочешь разорвать связь, то это тоже можно сделать. Только твоя воля должна быть сильнее этих чувств. Гораздо сильнее. А в остальном всё так же. Но это, знаешь… как… отрезать палец, уж прости за сравнение, будет болеть и кровоточить, и понадобится время, чтобы привыкнуть к тому, что его нет. Или умереть от кровопотери. Но такое бывает крайне редко. И поверь, Иррис, с нами такого не произойдёт. Я обещал тебе, я буду аккуратным, бережным и нежным с твоими чувствами. Ты не будешь страдать, я обещаю! — воскликнул он горячо и хотел приблизиться, но она спешно отошла к окну.

— А я… могу прочесть это в какой-нибудь книге? О том, что ты рассказал?

— Ты не доверяешь моим словам? — усмехнулся Гасьярд, но в сердце кольнуло.

— Я должна быть полностью уверена, что всё будет зависеть от моей свободы воли, от моего решения, и я смогу стать свободной, если захочу, — ответила она твёрдо.

— Хорошо. Если ты так хочешь…

Он подошёл к шкафу, некоторое время смотрел на корешки книг, наконец, вытащил одну из них и протянул Иррис.

— Вот эта. Если не веришь мне — эта книга развеет все твои сомнения. Но… я очень хотел бы заслужить твоё доверие, — сказал он, чуть понизив голос и передавая книгу из рук в руки, шагнул слишком близко.

Она взяла книгу, прижала её к себе и, отстранившись поспешно, стояла так некоторое время, словно в замешательстве.

— Ты хочешь спросить что-то ещё, я вижу, — произнёс Гасьярд тихо.

— Да. Но… мне неловко, — сказала она, наконец, и покраснела.

— Тебе не стоит смущаться, Иррис, ты ведь принимаешь важное решение. И я отвечу на любой твой вопрос, — он отступил назад, чтобы тень шкафа скрыла его лицо, чтобы не смущать её и чтобы она не видела, как загорелись его глаза.

Она сводила его с ума. Гасьярд чувствовал в ней Поток каждой клеточкой тела, ощущал, как подрагивают напряжённые мышцы, как накатывают волны возбуждения и внутри зарождается ответный огонь и жажда.

— Хорошо… То… магическое средство… о котором ты говорил вчера…

Она смутилась ещё сильнее и нервно вдохнула, замолчав.

— Вызывающее желание? — подсказал он.

— Да, — она выдохнула, — как оно действует?

Это было больно. Он даже не мог предположить, что его так заденет её деловой поход к этому вопросу. Что своими словами, пусть и вскользь, она даст ему понять, что ни на мгновенье не допускает мысли, что он может вызвать у неё желание, как мужчина. Что он может быть ей приятен, и что она может хотя бы попытаться, попробовать, и без наваждения принять его ласки…

Но нет, она хоть и смутилась, но спросила в лоб, она не дала ему даже малейшего шанса предстать перед ней желанным.

И от этих мыслей в его душе разгорался пожар. Жгучее пламя где-то внутри вспыхнуло с сухим треском. Внезапно захотелось сделать ей так же больно. Прижать её к шкафу, навалившись всем телом и впиться в эти чуть припухшие губы, обжечь её огнём, чтобы она почувствовала без всякого дурмана в голове и без всякой магии, каким он может быть горячим.

Он сглотнул нервно, прячась в тени шкафа, и ответил глухо:

— Ты должна будешь доверить мне… некоторые… свои фантазии и мысли, — он едва совладал с голосом, стараясь говорить спокойно и непринуждённо, — то, что ты хочешь чувствовать или видеть… я сплету специальную тавру и верну её тебе. И мысленно касаясь её… когда это… необходимо, ты будешь чувствовать то, что хочешь чувствовать сама… и видеть тоже. Независимо от того, кто рядом…

Эти слова дались ему с трудом.

Иррис обидела его. Она всколыхнула прошлое, заставив вспомнить, как Регина была вот так же холодна и безразлична с ним. Но когда он впервые соединял их с Салаваром, он не мог остаться беспристрастным, не мог не смотреть в её душу, которую открывал своему брату, и поэтому видел, какой она могла бы быть… в его мечтах.

— А если я не… захочу, — спросила Иррис тихо, — эта тавра не заставит меня… делать… то, чего я не хочу?

— Нет. Ты касаешься её по собственному желанию. Если не захочешь, то и не вспомнишь о ней.

— А... на что она похожа?

— Хм. Некий образ, который ты представляешь. Или видишь, как во сне. Узор, украшение, цветок...

— Цветок?

— Ну, очень часто это именно цветок, — улыбнулся Гасьярд, — зачастую это подарок жениха невесте перед свадьбой.

— А от него можно как-нибудь... избавиться потом?

— Избавиться? Зачем? Если он станет тебе не нужен, если ты не будешь этого желать сама, ты не будешь его видеть.

— Это есть в какой-нибудь книге?

— Иррис! Неужели ты думаешь, что я стану…

— Я должна быть уверена, — оборвала она его с нетерпением.

Он долго рылся в шкафу, а затем достал ещё одну книгу, протянул ей, и руки почти дрожали.

— Здесь есть всё о таврах.

— Спасибо, — произнесла она, прижимая к себе обе книги, словно сокровища, — а теперь я должна уйти.

— И когда я могу надеяться на ответ? — спросил Гасьярд, ощущая, как нехорошее предчувствие в груди перерастает в уверенность, расползается внутри, заполоняя всё, как грозовое облако.

— Как только я буду готова его дать.

Она ушла быстро, оставив Гасьярда стоять и смотреть на своё отражение в гладком лаковом озере поверхности стола. Запах её духов едва уловимым шлейфом коснулся его лица, её сияние всё ещё мерцало в комнате, а отголоски Потока продолжали тревожить невидимые струны внутри, заставляя замирать и тянуться к нему.

Но когда сияние угасло, когда распалось очарование момента, вызванного её присутствием, и к Гасьярду вернулась способность трезво мыслить, он понял, что было не так во всём этом.

Она говорила не о нём.

Всё, что она спрашивала о ритуале, о связи и тавре… касалось кого-то другого, и он понял это совершенно отчётливо.

Это сияние…

Блеск в глазах…

Лихорадочный румянец…

Припухшие, словно от поцелуев, губы…

Это платье, манящее прикоснуться к его хозяйке…

Всё это было для кого-то другого…

И если раньше он лишь подозревал это, то сейчас стал абсолютно уверен.

Проклятье! Как же так?

Все эти вопросы. Эти книги. К чему они? О ком она хотела узнать? Что она скрывает? И куда уезжает уже второе утро подряд?

— Иррис, Иррис, — прошептал он и с досады хлопнул по столу ладонью, — ты взялась водить меня за нос? Обманщица!

Он раздражённо смахнул со стола несколько листов бумаги, чувствуя, как злость, ярость и ревность наполняют его изнутри.

Кто он?

Это не Себастьян, точно. Драгояр? Альберт? Истефан? Грегор?

Грегор вряд ли. Истефан тоже… Хотя… он красив, молод…

Драгояр? Не зря же он так много танцевал с ней на балу… Или Альберт?

Гасьярд сжал руки в кулаки.

Она не может принадлежать кому-то другому. Она не может вот так откровенно желать кого-то, как она желала сейчас, даже не осознавая, насколько это заметно. Так сиять для кого-то… Так открываться… Это было невыносимо. Видеть это и ощущать, как бушует сила внутри неё. Сила, которой она не знает цены! Сила, которую она готова отдать тому, кто, скорее всего, её не достоин! И тому, вряд ли поймёт, что у него в руках!

Она спрашивала о тавре… Спрашивала в каких книгах это прочитать…

Проклятье!

Кого ты хочешь видеть в своих жарких мечтах, Иррис?

Для кого ты так сияешь и горишь?

Гасьярд был в ярости. Он был уверен в том, что Себастьян не мог пробудить в ней этого. Тогда кто? Кто мог посягнуть на то, что принадлежит ему? Только ему.

Ну что же, у него есть средство, которое заставит её признаться. И никакая свобода воли ей больше не поможет.

— Иррис, Иррис, — прошептал он снова, — я всё равно открою твою тайну…

Она не знает, что для связи может быть использована не только любовь. Ненависть тоже подойдёт. Иногда связи, основанные на ненависти, даже сильнее тех, что рождаются из любви. А ещё подойдёт боль. Любое неравнодушие. Он заставит её испытывать к нему чувства. Любые, какие помогут ему соединиться с Потоком.

Потому что в это мгновенье желание обладать Потоком победило в нём окончательно.

Он достал платок с каплями её крови, которую взял для ритуала.

Да, Иррис, для ритуала, но совсем не для того, который соединит её с Себастьяном.

Завтра приедет Ребекка. Эверинн соберёт всех за одним столом. Завтра он выяснит, кому она отдала своё сердце, и покончит с ним.

***

Наверное, это было самым большим потрясением в его жизни.

Альберт сгрёб все письма и шкатулку и, не отвечая на вопросы Цинты, направился к себе. Ему нужно время, чтобы всё изучить, перечитать ещё раз. Чтобы понять, как же так получилось, что его мать жива? Почему это скрывал Салавар, почему не разрешал видеться с ней? И за что он так его ненавидел?

Альберт шёл по галерее и следом бежал Цинта, задавая какие-то вопросы, но он его почти не слышал. Всё случившееся было слишком внезапно и слишком оглушительно, чтобы отвлекаться на постороннее.

Он ведь столько лет мечтал, представлял, надеялся, думал, что всё могло быть иначе.

Когда отец бил его, обзывая последними словами, когда его гладила по голове кухарка, подсовывая кусок пирога в качестве утешения… Когда ему было совсем мало лет и он не понимал, почему другие дети Салавара могли удостоиться его ласки и похвалы, почему его место всегда было на кухне или где-то у камина на полу между собаками? Ведь он тоже его сын! Так почему ему не доставалось даже крошек родительской любви?

Почему, став старше, он ходил утешаться к бордельным мистрессам, почему искал счастья в объятьях чужих жён, даривших любовь, не требуя ничего взамен…

Потому что все эти годы любовь ему приходилось заслуживать, как тем собакам кость… Только в отличие от него, кость собакам доставалась почти всегда. И вот теперь оказалось, что всё могло быть иначе…

Потому что всё это время у него была мать, которая его любила.

И волна совершенно неуправляемой безотчётной ненависти поднялась в нём, ненависти и злости по отношению к отцу. В это мгновенье он сам убил бы Салавара, попадись тот ему на пути.

Альберт шёл размашисто, в нём бушевала ярость, и он сам не знал, что собирается делать дальше. Хотелось пойти, поджечь кабинет отца и спалить его дотла, все его портреты и вещи, и даже весь дворец, чтобы стереть из памяти всё с ним связанное. Уничтожить… Отомстить хоть так. За ту боль, что он терпел столько лет, глядя на других и не понимая, в чём же он виноват. За украденные годы любви и тепла…

Внезапно вспомнились слова отца, когда он в очередной раз стегал его кнутом и орал в приступе ярости, требуя, чтобы Альберт умолял его о прощении. В тот момент, когда он почти потерял сознание от боли, Салавар схватил его за подбородок и, изрыгая ругательства, произнёс:

— Ты такой же упрямый гадёныш, как она, проклятое ведьмино отродье!

Но чего Альберт не делал никогда, так это не просил пощады, каким бы жестоким ни было наказание. В тот день он просто провалился в небытие, не задумываясь о словах, брошенных Салаваром в приступе бешенства.

А вот сейчас Альберт понял, что именно все эти годы Салавар ненавидел в нём. Его мать. Ненавидел так люто, что раз за разом оставлял его в живых, чтобы повторить всё в очередном своём припадке безумия. Раз за разом наказывая в нём её. Но за что?

Кем он только ни был: щенком, ублюдком, выродком, гадёнышем…

И когда его называли бастардом, это было почти что не оскорбление.

Он вспомнил, как однажды после очередного «урока» послушания он взял нож и прокрался к Салавару в спальню, собираясь его убить. Жаль, что тогда он не смог этого сделать. А вот сейчас он сделал бы это, не раздумывая.

Ему нужно поговорить с Эверинн, возможно она знает правду. И с кухаркой — та помнит времена, когда он только появился в доме Салавара. А может с Гасом?

Альберт развернулся на ходу и пошёл к кабинету дяди.

Почему они все молчали о его матери? Знали ведь о ней наверняка… Могли ведь остановить Салавара… Могли рассказать Альберту… Просто сказать, что она жива и где её можно найти… Как её звали… зовут. А уж Гас знал Салавара, как никто другой! Эверинн сказала тогда: «Пусть это будет дань справедливости», она всегда смотрела на него с сочувствием. Она знала… Не могла не знать, с её-то умом и внимательностью!

Как же он ненавидел их всех в эту минуту. Всю свою семью.

— Альберт! — Цинта торопливо шагал позади.

— Не сейчас! — он отмахнулся.

Ему нужны эти проклятые ответы. Сегодня! Сейчас!

И если понадобится, он выбьет из Гасьярда эти ответы силой.

Он быстрыми шагами пересёк патио и подошёл к лестнице, ведущей в восточное крыло к кабинету дяди. У её подножия встретил мирно беседующих Драгояра, Хейду и Милену.

Он сдержанно кивнул Милене и собирался пройти мимо, и в другой раз прошёл бы, не стал отвечать на явный вызов. Но сегодня он был просто не в себе, а Драгояр, как всегда, нарвался.

— Куда летишь, бастард? — спросил он, останавливаясь и преграждая ему путь. — Мне следует тебя проучить, щенок! Вчера ты обидел леди Хейду. Тебе придётся извиниться перед ней.

Бастард… Щенок…

Где-то внутри зародился огонь….

Хейда при виде Альберта надула обиженно губы и отступила в сторону, всем своим видом демонстрируя оскорблённую гордость.

Да, он вчера не сдержался и накричал на неё после этой истории с Иррис на лужайке. И, пожалуй, он был неправ. Хотя… ему следовало не кричать, а убить её за яд в бутылке. Но… к демонам Хейду! Он не добился пока того, что ему было от неё нужно, и потерял то, чего терять никак не хотел — доверие Иррис. Он вчера был очень зол на себя и сорвался на Хейде. А сейчас, увидев её, он внезапно вспомнил свой утренний план.

Так почему бы и нет? Самое время!

Он сунул в руки Цинте письма и шкатулку и поклонился своей рыжей мачехе, приложив руку к сердцу.

— Леди Хейда! — он поймал её руку и приложился страстным поцелуем. — Я вчера обидел тебя, прости.

В своём порыве он даже встал на одно колено, отчего Цинта закатил глаза, памятуя их разговор за чтением писем Иррис.

Хейда вспыхнула, но поцелуй оценила. Повела плечом, посмотрела надменно сверху вниз, и Альберт очень хорошо знал эту игру. Притворная мольба, страстное пожатие руки, преданный взгляд в глаза…

Странно, что Драгояру не понравился этот способ просить прощения. Он, видимо, ожидал чего-то другого.

— Ах, ты, ублюдок! Оставь её в покое! — он выхватил из ножен баритту. — Я тебя убью!

Ублюдок…

Нет, хватит с него! Это должно, наконец, закончиться…

— Убьёшь? В самом деле? Тебе мало было прошлого раза? — Альберт вскочил. — А хотя… ты попался мне очень кстати, мой недалёкий братец, потому что в это утро я особенно сильно хочу кого-нибудь убить! И ты как раз подойдёшь!

— Альберт! — воскликнула Милена, делая шаг между ними.

— Отойди! — рыкнул он на сестру.

— Тронешь его — и конец нашему договору! — Милена выставила вперёд руку.

— В пекло договор! — он порывисто стянул камзол. — В пекло всех вас!

Ярость бушевала в нём, и огонь пожирал душу…

И Альберт, возблагодарил Богов за то, что баритта была при нём, ведь, идя обчищать тайник Салавара, он не собирался брать её собой, но письма Иррис сбили его с толку, и он в пылу своих мыслей о ней нацепил перевязь, и ремень, и оружие. Он отшвырнул в сторону камзол, закатав рукава рубашки, и стал ангард, подманивая Драгояра к себе движением левой кисти. Милена бросилась и повисла на руке у брата, пытаясь его остановить, но тот уже не владел собой.

Зато Хейда стояла пунцовая от такого счастья — двое мужчин из Дома Драго сошлись в поединке ради неё и это было… восхитительно.

Клинки скрестились, и даже Милена отступила, понимая, что ничего нельзя сделать. Вскинув вверх левую руку, Альберт напал яростно, вымещая на Драгояре всю свою злость, обиду и ненависть, где-то внутри понимая, что Драгояр, в общем-то, здесь не при чём, и что сейчас он вымещает на нём злость на отца, как когда-то делал Салавар, отыгрываясь на нём из-за обиды на его мать.

И он не хотел быть таким, как Салавар, но остановиться уже не мог.

Сталь звенела, и они были сосредоточены, глаза — узкие щёлки, движения точны и полны такой силы огня, что он затопил весь внутренний двор. Слуги побросали свои дела и высыпали наружу, глядя на поединок. Откуда-то появился Истефан и Грегор, и даже Тибор, почти трезвый.

Напряжённая тишина прерывалась лишь рычанием соперников и звоном клинков, и все смотрели на поединок заворожённо.

Цинта стоял, прижавшись к стене, возле мраморной скамьи и молился таврачьим Богам, поручая им заботу о князе, зная, что никакая сила в мире не сможет его сейчас остановить.

Лезвия мелькали, атаки сменялись защитой, противники были равны, разве что Альберт совсем не думал о том, что в таком поединке он может быть ранен или убит. Он нападал так яростно, что постепенно стал теснить Драгояра, тот сделал ошибку — и баритта вошла ему в плечо. Альберт отскочил, глядя на окровавленное лезвие, глаза горели, ноздри раздувались, выдыхая жар…

— Первая кровь, братец! Ты удовлетворён? — воскликнул он, опуская баритту лезвием вниз.

— Насмерть! — заорал взбешённый Драгояр и снова бросился в атаку.

Кровь залила уже всю рубашку, и рана была не пустяковой, но ненависть оказалась сильнее боли, и бой продолжился.

— Они же убьют друг друга! Чего вы стоите? — крикнула братьям подбежавшая Эверинн. — Остановите их!

Вид крови слегка отрезвил Альберта, и он стал отступать, уходя в защиту, понимая, что противник ранен и уже почти невменяем. Он сделал обманный выпад и выбил баритту из рук брата. Та, описав дугу, улетела куда-то в клумбу с гортензиями, а Драгояр, растерявшись на мгновенье, застыл. Альберт, не задумываясь, отбросил и свою баритту туда же, уравняв шансы.

— Теперь удовлетворён? — прорычал он, разведя руки в стороны и прищурившись, надеясь, что теперь драке придёт конец.

Только это не помогло, безумие всё ещё владело ими, и в следующее мгновенье они сцепились уже без оружия — кулаки Драгояра против кулаков Альберта.

Но исход поединка был предрешён. И когда Альберт свалил Драгояра, прижав к мраморным перилам так, что его голова едва не застряла между балясинами, то Грегор, Тибор и Истефан навалились сзади, выкручивая ему руки и утаскивая назад.

— Да остынь ты уже, Берти! — Тибор тряхнул его за плечи, прижимая всем телом к колонне, поддерживающей арку. — Чего сцепились-то, как два барана? Бабу не поделили? Дурни!

Альберт стряхнул руки дяди, вытер кровь с губы тыльной стороной ладони и отступил, тяжело дыша.

Драгояр поднялся с трудом, держась за окровавленное плечо и не сводя глаз с противника, произнёс хрипло:

— На этом мы не закончили, бастард!

— Жду с нетерпением! — ответил Альберт.

Милена принялась стаскивать рубашку с плеча брата, чтобы осмотреть рану, и слуги бросились помогать, обессиленный Драгояр прислонился к стене, медленно оседая, видимо, сказалась потеря крови. А Хейда металась между соперниками и смотрела в глаза так преданно то одному, то другому, цепляясь за руку Альберта в порыве то ли благодарности, то ли от страха. И ему захотелось оттолкнуть её, выругаться самыми страшными ашуманским ругательствами и уйти поскорее отсюда куда-нибудь, хоть в бордель к Вэйри, и там напиться, снова прочесть те письма, а потом вернуться и сжечь, наконец, дотла отцов кабинет. Может, тогда боль его утихнет и перестанет скручивать всё внутри.

Он бы и сделал так, но запрокинув голову, чтобы остановить кровь, бегущую из носа, увидел Иррис среди слуг на верхних ступенях лестницы. Она стояла, замерев, вцепившись в перила одной рукой, а другой прижимая к груди какие-то книги, и смотрела на него. Альберт мог бы поклясться, что никогда не видел такой бледности на её лице и такого разочарования в глазах…

И на душе у него сделалось совсем тошно.

Кажется, он перегнул палку с этой дуэлью и прощением на коленях, со всей этой стычкой на глазах у всех, и Хейдой, висящей на сгибе его локтя. И он бы так не поступил, если бы знал, что она будет смотреть на это всё. Он бы прошёл мимо и не ответил Драгояру, потому что не хотел, чтобы Иррис видела его таким — не контролирующим свою ярость, таким безумцем, мстящим другому за свою боль, таким похожим на Салавара, таким, каким он сам себя ненавидел и каким быть не хотел.

Вот что было ему нужно — просто поговорить с ней. Дать почитать эти письма — она бы поняла, и ему бы стало легче…

— Леди Иррис! Доброе утро! Надеюсь, вам понравилось представление! — он отсалютовал ей окровавленной рукой в каком-то совершено пьяном угаре и, отцепив руку Хейды, направился быстрым шагом прочь.