Глава 26. Совсем другой праздник вина
Иррис сидела над книгами, которые ей дал Гасьярд, перечитывая строчки в десятый раз. Такое чтение — просто мука, потому что она не понимала и половины того, что написано. А не понимала потому, что мысли её каждый раз возвращались к тому, что она видела сегодня утром.
— …смотрите-ка, какой же он красавчик, наш Берти…
— …кто бы подумал, что из-за Хейды…
— А чего бы и нет? Хейда-то красотка и женщина уж помягче-то будет, чем его сёстры… такую и ухватить есть за что, и не швыряется она вазами…
Хихиканье...
— …а хоть бы и мачеха, чего ей пропадать-то? Ну, траур? Закончится, и она молодая, да уж куда против таких-то красавцев устоять…
Кто-то вздохнул…
— А мне она с Драгояром больше нравится, и ему она по сердцу, а Берти уж больно бешеный, весь в отца, да и Салавар ему ничего не оставил…
— Зато посмотри, как же наш Берти дерётся красиво, красивше даже, чем Салавар дрался, а уж у того баритта была, что рука…
— Да какая польза Хейде с драки, уж коли смотреть, то как он чем другим… владеет!
— Уж не сомневайся, он и другим владеет получше, чем ты, старый скабрезник!
— Тебе почём знать? Нечто проверяла?
— Нечто надо проверять? Ты посмотри, как от него женщины млеют. Свистни только, да они в очередь у ворот выстроятся! Я помню его ещё мальчишкой перед отъездом в Скандру, не одной леди он сердце разбил в этом городе, а ему лет-то было всего семнадцать!
Иррис стояла поодаль, слушая разговоры слуг, глядя на картину, что разворачивалась внизу. Она застала всё от начала до конца, видела, как Альберт просил у Хейды прощения на коленях, как целовал её руку и, конечно же, поединок.
Она смотрела на него и не могла оторвать глаз от его лица, на котором попеременно менялись эмоции, освящая его вспышками гнева, ярости и страсти…
Он и правда дрался красиво, виртуозно и очень смело, не боясь рискованных ударов, и когда ранил Драгояра, Иррис видела, что отступил, не приставил баритту к горлу, ушёл в защиту, пытаясь остановить поединок, позволяя сохранить противнику лицо.
И в этой страсти он был весь. Как сгусток огня, порывистый, смелый, безрассудный и такой открытый в своих желаниях, отдающий всего себя тому, что делает, и так, как умел это делать только он, не боящийся гореть, пусть даже выгорая полностью, до дна…
«Тот, кто отдаст больше, будет хотеть того же взамен, получить всё без остатка и, не получая, станет страдать».
Это и произошло с ними на озере. Как-то так случилось, как именно — она не знала и почти верила в то, что и Альберт тоже не знал, но это произошло. С ними случилась именно эта связь, о которой говорил Гасьярд. Разрушенная стена, губительная для обоих. И так вышло, что Альберт создал эту связь помимо желания Иррис, может, и помимо собственного желания, отдав или забрав слишком много, заставив мучиться их обоих, породив зависимость друг от друга, неподвластную ничьей воле.
Она исступлённо вглядывалась в его лицо, замирая от страха каждый раз, когда Драгояр делал слишком отчаянный выпад, и молилась мысленно, чтобы Альберта не коснулось лезвие противника. Иррис хотела броситься вниз и остановить поединок в глупой попытке защитить его, но как она могла его защитить? Как его вообще можно защитить от него самого? От этого огня, который бушует в нём, который так завораживает и притягивает её? От этой страсти, которая горит у него внутри, воспламеняя всё, чего он касается? Она сжимала пальцами мраморные перила, не чувствуя ног и понимая, что она просто дура.
Глядя на то, как он опускается на одно колено и целует руку Хейды, как смотрит на неё, с какой яростью бросается на Драгояра, она чувствовала, что не в силах выносить эту пытку.
Она для него, такая же Хейда — ещё одна недоступная женщина в череде тех женщин, которые у него были. А то, что все его женщины либо шлюхи, либо чужие жёны — этого она уже наслушалась от слуг предостаточно. Либо те, кто доступны в любое время, либо те, кого нужно добиваться неистово и страстно, вот так, как он сначала добивался её, а теперь добивается Хейду. И может всё потому, что Хейда была женой Салавара, а она должна стать женой Себастьяна? И всё, что им движет - уязвлённая гордость? Желание отомстить родственникам?
Как жестоко она ошиблась…
Как же ненавидела она его сейчас. И себя за то, что, ненавидя, не могла уйти, не могла не смотреть на то, как он сражается за другую женщину. Не могла не смотреть на его лицо, на губы, на руки, на этот огонь, бьющий через край, и на его силу. На то, как красив он в своей страсти и этом безумии, и что ей отчаянно хочется испытать всё это на себе. Но хуже всего было то, что чем сильнее она его ненавидела, тем сильнее желала. И в это мгновенье она, как никогда, понимала, почему её мать так страстно любила Салавара, несмотря на то, что он сделал. И почему в итоге бросила его и ушла с Людвигом.
Это сожжёт её дотла. Потому что она уже горит.
Иррис понимала, что сгорает от ревности, глядя, как Хейда сжимает руки и вся светится, глядя на этот поединок. И ненавидела Хейду, помимо воли желая сейчас лишь одного — оказаться вдруг на её месте. Чтобы всё это было для неё. Ради неё. Но в то же время понимала, что для неё в Альберте всего этого слишком много. Что он такой же, как его отец, и что, если бы даже не было Хейды, была бы другая, и всё бы повторилось. Эта страсть — настоящее проклятье их огненной крови, и она оставляет за собой только пепел…
Иррис вынырнула из воспоминаний о поединке и снова вернулась к книге, удерживая закладкой строчку, которую читала, кажется, уже в сотый раз.
Сегодня утром она умчалась на коне почти к самому побережью. Сегодня она снова выпустила из себя вихрь и смотрела, как он сорвался со скалы и ушёл в море, упирался одним концом в волны, а другим в небо, вбирая в себя воду и подбрасывая её вверх. И поначалу это ощущение было восхитительным, она словно освободилась от того жара, что сжигал её во сне. Но как только она вернулась обратно, всё началось снова — это томление в груди, эта тоска, это желание во что бы то ни стало увидеть его, услышать и прикоснуться…
Умом она понимала, что с каждым днём это желание в ней всё сильнее, что однажды оно победит волю, и её не спасут никакие утренние скачки. И лишь вопрос времени, когда она сама постучит в его дверь…
А за дверью окажется Хейда…
И представив их вместе, Иррис ругнулась мысленно, совсем как Альберт:
Проклятье!
Эта зависимость была так унизительна. Эта жажда похожа на рабство. Почему она не может совладать с собой? Почему её так тянет к нему? За что ей это наказание?
И ненависть её бессмысленна, и ревность. Более того — она просто глупа. Ведь он ничего ей не должен, она сама его отвергла. Альберт может делать, всё что захочет: ходить в бордель, ухаживать за Хейдой и драться ради неё на дуэли. Они с ним теперь просто друзья…
В это утро она решилась. Не совсем понимая, как эта мысль пришла ей в голову, но она решилась пойти к Гасьярду и узнать, как же можно разорвать подобную связь. Раз Альберт не знает, как это сделать или не хочет, тогда она сделает это сама. К тому же у неё есть вполне невинный повод выспросить всё у Гасьярда, не вызывая подозрений.
Армана принесла ей нежно-жёлтое платье, но она отшвырнула его в сторону.
— Красное, — произнесла отрывисто, глядя на себя в зеркало и вспоминая Хейду в золотисто-рыжем шёлке.
Проклятье! Неужели она хочет выглядеть так же, как Хейда?
Хочет. Она хочет выглядеть так, чтобы он не смог больше смотреть на Хейду.
Проклятье! Иррис, ты же дура! Просто дура!
Она дура. Это правда. Но она ничего не может с этим поделать.
Вот теперь она почти добилась, чего хотела. В книге был подробно описан способ, как разорвать связь, и Гасьярд не соврал — всё было довольно просто.
И она решилась. Сидела, стиснув пальцы, закрыв глаза и мысленно представляя и ленту, которую разрывает, и дверь, которую нужно закрыть, и окно. Она представляла, как кирпич за кирпичом возводит между ними стену. И кирпичи эти были настолько тяжёлыми, почти настоящими. Кажется, у неё останутся после этого синяки, слишком уж сильно она сжимала собственные руки, повторяя это раз за разом, мысленно шепча молитвы, приложив ладонь ко лбу и не понимая, помогло всё-таки или нет. Потому что ни в одной из книг не было написано, что при этом приходится чувствовать.
А после, разбитая и измученная, она обедала с Себастьяном. Всё было, как во сне, они о чём-то говорили, о чём-то совершенно незначительном, а она всё это время внутренне прислушивалась к себе, пытаясь понять, что изменилось.
Что-то изменилось.
Что-то внутри будто оборвалось, оставив пустоту, холод, какую-то отрешённость и безразличие — угли от потухшего костра, в которых уже нет тепла. Ощущение было такое, словно она очнулась после тяжёлой болезни — всё вокруг одинаково серое, и не вызывающее никаких эмоций.
— …сегодня на закате поедем посмотреть на ежегодный праздник первого вина, — говорил Себастьян, — у подножья горы будет представление…
— Праздник вина? — спросила она, отзываясь словно эхом.
Праздник вина…
— Да, едут все, будет весело, — Себастьян накрыл её руку своей и улыбнулся.
И хотя это прикосновение было успокаивающим и приятным, но она лишь отвела взгляд, улыбаться в ответ не хотелось. Вернее, на это просто не осталось сил.
— Хорошо.
Внутренне она была опустошена этой борьбой и как-то безразлично подумала, что, кажется, связь действительно разорвалась…
Только при этом не испытала ни радости, ни облегчения. Словно часть её души умерла…
***
— Умный учится на чужих ошибках, а дурак на своих, — произнёс Цинта, глядя на то, как князь снова и снова перечитывает письма, — и хоть и не хорошо это, тыкать в больную мозоль и злорадствовать, но как тут не вспомнить, как утром я говорил тебе, что план с Хейдой был дурацким!
— Цинта! Не зуди!
— И что ты будешь теперь делать? Милена, поди, видеть тебя не захочет, а Драгояр снова попытается убить. Сомневаюсь, что вы теперь на одной стороне.
— В пекло Милену! И Драгояра туда же! — отмахнулся князь.
— И как ты собираешься занять место верховного джарта без союзников?
— Да я вообще уже не собираюсь его занимать! — Альберт вскочил и принялся ходить по комнате, потрясая письмами. — Ты думаешь, после всего этого я хочу жить с ними под одной крышей? Плести интриги и упражняться в злословии? Да гори они все огнём! Я не хочу быть верховным джартом, Цинта, и оставаться здесь тоже не хочу, и уеду, как только…
Он замолчал, швырнув письма на стол.
— Как только — что? — спросил Цинта с некоторым злорадством.
— Ничего.
— А я и так знаю, что! — воскликнул Цинта в ответ. — У тебя, мой князь, на завтрак отъезд, на обед — место верховного джарта и месть родственникам, к вечернему чаю — дурацкий план, а на ужин ты снова идёшь к ней, чтобы дружить, ревновать, умирать за неё или спасать и погружаться в страдания! И с утра всё начинается заново! Да сколько же можно?! — Цинта всплеснул руками. — Всё крутится вокруг леди Иррис! И ты совсем спятил, мой князь. Решись ты уже хоть на что-то! Чего ты ждёшь теперь? Она хочет уехать и бросить Себастьяна — ну так слава Богам! Иди к ней, иди прямо сейчас, купи кольцо, встань на колено, как перед Хейдой, скажи, что любишь её и предложи уже ей стать твоей женой. Схвати в охапку и увези. А если она откажет, выброси кольцо в море, и поехали в Рокну или в Ашуман, к Дуарху на рога, лишь бы подальше отсюда!
Цинта был зол и расстроен. И испуган этой дуэлью. Сколько он видел драк, в которых участвовал Альберт, и не переживал — князь знал, что делает, хоть и половина из всех дуэлей были просто его прихотью и блажью. Но сегодня Цинта видел лица его родственников и понял, что этих врагов ему не одолеть одной только бариттой, и что это безрассудство в итоге его погубит.
— Ты в своём уме? Видел бы ты сегодня её взгляд, Цинта! Сказать, что я её люблю? После того, что она видела? Да она просто выставит меня за дверь с таким предложением! С утра на колено перед Хейдой, а к обеду на колено перед ней? Что она подумает обо мне? Что я подонок и мерзавец! — он усмехнулся горько.
— Подумаешь подонок! Что-то раньше тебя такие пустяки не смущали, мой князь! — произнёс Цинта с издёвкой. — Тебя гнали в дверь, ты заходил в окно, а когда били по морде, то ты в ответ читал сонеты. Что теперь-то с тобой случилось?
— Я не могу поступать с ней так, Цинта, — ответил Альберт негромко.
— Как «так»?
— Как подонок и мерзавец.
— Владычица степей! Значит, письма её читать, как подонок, ты можешь! Просить у Книги расстроить её помолвку, как подонок, ты тоже можешь! И ходить за невестой своего брата по пятам, вгоняя её в краску, как распоследний мерзавец тоже ! И даже Хейду обнимать ты можешь совсем как подонок и мерзавец, чтобы насолить леди Иррис! — Цинта упёрся в князя взглядом полным осуждения. — Шляться по борделям можешь! И пить беспробудно! Ты вспомни, как ты дом купца в Фессе чуть не спалил! Как ты побил Драгояра на балу! И всё это ты можешь делать ради неё не как подонок и мерзавец? А сказать ей, что любишь её, да так, чтобы она поверила, ты не можешь? Да что с тобой такое, Альберт?!
Альберт смотрел на него и молчал некоторое время, а потом ответил тихо:
— Она не испытывает таких же чувств. Они не нужны ей, понимаешь? Она просила меня разорвать связь, и она хочет уехать куда-то в Обитель Тары в Шерб или Мадверу, в какую-то дыру, лишь бы подальше отсюда. Если бы я нужен ей был хоть немного, разве всё было бы так? Разве она не попыталась хотя бы поговорить со мной? Какой смысл в моих признаниях? И даже если я признаюсь, она мне не поверит, после всей этой истории с Хейдой. Знаешь ли ты, что для меня быть убитым не так страшно, как слышать её «нет»? Так что у меня теперь только один выход — играть придётся до конца.
— Доиграешься ты, мой князь! — вздохнул Цинта. — Ох, доиграешься! Чую я недоброе. А чутьё никогда меня не подводило. Жди теперь яда от Милены или клинка в бок от её братца, или ещё чего похуже!
— Не каркай ты своим чутьём, — отмахнулся Альберт и добавил, усмехнувшись, — а вот насчёт кольца, ты, пожалуй, прав. В этой игре оно мне понадобится.
— Владычица степей! И это всё, что ты услышал из моих увещеваний? — обречённо пробормотал Цинта. — Заставь дурака Богам молиться! Что дальше? Может, ты ещё и женишься на Хейде, чтобы уж доиграть эту комедию?
Альберт ухмыльнулся как-то странно и добавил, пропустив мимо ушей последний вопрос:
— Дальше? Я хотел поговорить с Эверинн и Гасом, но после этой дуэли, боюсь, они не расположены к разговору. Зато слуги очень даже. Кухарка помнит тот день, когда я попал в этот дом — я поговорю с ней. Понимаешь, Цинта, из этих писем получается, что это моя мать убила Салавара той ночью у развалин старого замка. И раз вся родня списала это на несчастный случай, то провалиться мне в пекло, это всё неспроста — они знают. Знают за что и почему, и кто она. И боятся огласки. А ещё мне кажется, что это именно она заставила Салавара написать новое волеизъявление и признать меня. Но как ей это удалось? Я должен найти её, Цинта, узнать, кто она, и выяснить, почему всё так вышло.
Кухарка вернулась из города уже ближе к вечеру, и Альберт, словно зверь в клетке, метался всё это время в ожидании. А когда, наконец, её грузная фигура показалась в дверном проёме, он едва не подхватил её на руки, чтобы усадить напротив себя.
Она выслушала его молча, по привычке оглянулась на дверь, будто боясь чего, и, понизив голос, сказала:
— Давно всё это было, Берти, — она заколола шпилькой седой локон, — давно. Помню, как, эфе Салавар просто привёз тебя однажды и оставил тут, сказал, что ты его сын и будешь жить в этом доме. Тебе три годика было. И ты был весёлый, ласковый, улыбался всем. Очень мы любили тебя здесь, на кухне. А эфе Салавар тогда лютовал, злой был очень, и бил всех, кто к тебе с лаской подходил. Но к нам сюда он почти не заглядывал, так что тут ты чаще всего и бывал. Даже Шиана и та здесь всё время с тобой играла, хоть её-то эфе Салавар никогда и не трогал, будто боялся.
— Шиана? — переспросил Альберт. — А кто она?
— Няня твоя. С тобой вместе женщина приехала. Странная. Молчаливая. И признаться, мы боялись её все, потому как думали — колдунья. Ашуманка же, а они все из колдунов. Но она любила тебя, ухаживала, и песни всё время пела тебе, тихонько так. Но потом в очередном припадке, — кухарка ещё понизила голос, — прости Всевидящий отец! Эфе Салавар выгнал её, пообещав убить, если ещё раз увидит. И всем сказал, что кто вспомнит про неё, того запорет кнутом до смерти.
— Няня? Я помню её. Смутно, правда, — произнёс Альберт задумчиво. — И песни помню…
— Так ты у неё про всё и расспроси. Хотя, может, это и плохая идея, колдунья же она.
— У неё? — Альберт прищурился, впиваясь взглядом в лицо кухарки. — Так она здесь?
— Раз уж эфе Салавара нет и никто меня кнутом до смерти теперь не запорет, — кухарка разгладила передник и, посмотрев на Альберта, сказала ещё тише, — так теперь можно и не молчать про это. Шиана живёт в Эддаре, я как-то видела её, хоть и десятой дорогой обошла. В ашуманском квартале она лавку держит с сыном…
Альберт вскочил, не дав договорить.
Вот почему голос старухи в лавке показался ему знакомым! Он выскочил из кухни так, словно за ним гнались все демоны Ашша.
***
Как задремала в кресле, Иррис даже не заметила. Читала книгу и вдруг провалилась в какое-то небытие.
Почему-то приснилась Мадвера. Впервые за всё время её пребывания здесь.
Растерзанное штормом побережье, усеянное обломками разбитого пирса, рыжая требуха водорослей, которую безжалостно треплют волны и тоскливые крики чаек. Серое небо в клочьях рваных туч опускается в свинцовую воду, и море дышит шумно и хрипло, то и дело, вываливая белый язык пены на мокрый песок.
И она стоит на самом краю, едва не срываясь в обрыв, так близко, что под ногами осыпается размокшая глина, скатываясь к воде. Ветер рвёт волосы, и ветер этот холодный. Он охватывает её, забирается под одежду, под кожу, проникает внутрь и застывает где-то у сердца. Иррис обнимает себя руками за плечи, чтобы согреться…
Почему так холодно?
Пальцы ледяные, и губы замёрзли…
Ей бы хоть капельку тепла.
Она спускается вниз, к самой воде, бредёт по берегу и что-то ищет.
Огненный цветок.
Это всё, что ей нужно. Один лепесток, всего один! Он согреет её. И она снова почувствует кружащее голову тепло у самого сердца и лёгкость во всём теле, как пылают щёки и губы, как горят ладони, как сердце сжимается сладко и внутри рождается вихрь…
Она не может жить без этого тепла, ей даже трудно дышать, будто лёгкие стянуты железным обручем…
Но его нигде нет.
Под ногами лишь насыщенный влагой песок, щепки и мёртвые ракушки. И внутри нет вихря, внутри всё застыло. Ветер срывает с волн капли и швыряет ей в лицо, и щёки от них совсем мокрые…
Она пытается вытереть капли ладонями…
…и просыпается.
Щёки и правда мокрые, потому что она плакала во сне. Ей и в самом деле холодно, и она свернулась калачиком в кресле, обняв себя руками за плечи. И хотя на улице ясный день — тёплая южная осень щедро дарит солнце, но руки у неё ледяные, и холод этот не в воздухе, он у неё внутри.
Иррис выпрямилась в кресле, приложила руку ко лбу. Может, она больна?
Позвала Арману, попросила чаю самого горячего, какой можно сделать, набросила на плечи шаль. Сидела в кресле, держа обжигающую чашку в ладонях, но тепла не прибавлялось.
Что с ней такое? Почему ей так тошно от всего? От мысли, что нужно вставать, идти куда-то, что-то говорить, кого-то видеть? Почему ей не нужно это всё?
А всё, что ей нужно — каплю того тепла…
И вот сейчас она отчётливо ощутила — связи нет.
Она действительно разорвалась, только случилось совсем не то, чего она ожидала. Ей не стало легче. Наоборот. Стало просто невыносимо.
Ушло всё лучшее, что было у неё с той самой встречи на озере — исчезло сумасшедшее тепло, разливающееся в крови игристым вином, которое пульсировало в пальцах и на губах. Исчезло ощущение счастья — радуга во всё небо, которую она видела, когда он её касался, и сладкое головокружение, и вихрь внутри, и сила, что плескалась в ней через край.
А сейчас она будто мёртвая ракушка — крепкая снаружи, но совсем пустая внутри.
И когда она осознала это, то отчаянно захотелось всё вернуть, всё-всё, до капли, до последнего неровного удара сердца, даже ту жажду, что она испытывала и которую так ненавидела в себе, сейчас она снова хотела её ощутить. Ощутить себя рядом с ним, по-настоящему, живой…
Только всё, что ей осталось — ноющая тоска. Осталась боль какой-то утраты, осталась горечь и апатия, и холод внутри. Хотелось завернуться в плед и лечь лицом к стене, не видеть и не слышать никого.
Нет, неправда. Желание увидеть Альберта никуда не ушло, оно стало только мучительнее и больнее, как кусок стекла внутри, застрявший в сердце, и медленно уходивший всё глубже и глубже.
Но… как же так? Ведь связи нет, что же тогда с ней такое? Почему она по-прежнему так остро нуждается в нём? И теперь даже сильнее, чем раньше.
«Но это, знаешь… как… отрезать палец, уж прости за сравнение, будет болеть и кровоточить, и понадобится время, чтобы привыкнуть к тому, что его нет. Или умереть от кровопотери».
Будет кровоточить?
Да она просто истекает кровью, словно вырвала из груди сердце. А как ей теперь жить без сердца? Как ей вообще теперь жить? Она не хочет такой жизни.
И как долго продлится эта мука?
«Понадобится время…».
Сколько? Неделя? Месяц? Год?
Боги милосердные! Она не вынесет и одного дня!
Она поставила чашку, прижала ладони к вискам.
Что она наделала!
А может… всё вернуть обратно?
Как ты это себе представляешь, Иррис? Прийти к Альберту и признаться во всём? И попросить всё вернуть? А что потом? Смотреть, как он ухаживает за Хейдой? Или предложить себя вместо неё? Ты совсем сошла с ума? Совсем лишилась гордости?
Она в ярости метнула в стену чайную чашку. И блюдце. И сахарницу. Не в силах совладать со своими чувствами и понимая, что сама загнала себя в тупик, она упала на кровать и расплакалась.
***
Лавка была заперта. Альберт от досады даже стукнул кулаком по двери, украшенной переплетением резных змей.
Проклятье!
— Они ушли на праздник, благородный господин, — сказала ему торговка, собирающая в корзину пряности с прилавка.
— Праздник? Какой ещё праздник?
— Как же! Сегодня ночь молодого вина, так что все там - у горы. Да и не так давно ушли, может, и успеете ещё догнать их, коли срежете мимо порта.
Он и забыл. Сегодня весь Эддар празднует. Даже вся его родня собиралась, насколько он слышал.
Альберт вскочил на лошадь и погнал к подножью горы, туда, где у виноградников на большой площади собрался, наверное, весь город. Хотя найти в такой толпе старуху с сыном будет непростой задачей, но он всё равно не мог усидеть на месте.
Какая-то тревога поселилась в душе, он не понимал, откуда она взялась, и с чем была связана. Может, это слова Цинты про то, что чует он недоброе, может, ожидание того, что услышит от Шианы, а может его собственное предчувствие, но Альберту казалось, что ему нечем дышать. Словно внутри у него угасал костёр, и огонь, которому не хватало воздуха, превращался в густой удушливый дым, заполнявший лёгкие. Он искал объяснение этой странной внутренней тоске и боли, которая накатила внезапно, и не мог понять, в чём дело.
Под горой повсюду пылали костры. Кусок пляжа, усыпанного чёрным песком, с одной стороны ограниченный морем, а с другой с виноградниками, у подножья горы, был полон народу. Каждый год именно здесь праздник молодого вина собирал почти весь Эддар. Музыка лилась отовсюду — танцы, представления, состязания, шутки, смех… Цветастые юбки… Бочки с вином… Море шелестело тихо, накатывая на берег.
На большом помосте шло представление, играла музыка, девушки в венках из виноградных лоз плясали босиком прямо на чёрном песке. Альберт протиснулся туда, где из бочек всем желающим разливали молодое вино — рубиновый напиток, чуть искрящийся в пламени костров и пахнущий спелыми ягодами. Взял глиняную кружку и отхлебнул, разглядывая толпу.
Нет, глупо было надеяться, что в этой толпе он найдёт Шиану или её сына.
Проклятье!
Каждый миг промедления казался настоящей пыткой.
Он заметил в толпе Арману и Цинту, и направился к ним. Они смотрели, как танцор крутит на цепях глиняные плошки с огнём, и на фоне вечернего неба и чёрного песка казалось, что в воздухе летают оранжево-красные птицы, превращаясь в круги, а затем в цветы.
Танец огня.
Палмеро отстукивал ритм на барабане, и зрелище было завораживающим. Альберт остановился позади влюблённой пары, глядя на то, как Цинта держит свою подругу за талию, и она стоит, положив голову ему на плечо, и усмехнулся. Кто бы мог подумать, что этот таврачий сын найдёт здесь своё счастье?
И сквозь огонь, пляшущий в центре круга, неожиданно увидел Иррис.
Его счастье стояло напротив, по ту сторону танцующего огня, между Себастьяном и Таиссой. В разноцветной юбке и алой блузке, с цветком в волосах, такая красивая и такая недосягаемая. И она вдруг напомнила ему другой праздник вина, в тот день, когда они только встретились. Всё было по-другому, они были другими, они назвались чужими именами и рассказывали друг другу ложь, но всё остальное было настоящим.
Тогда он был почти счастлив. Если бы он не поцеловал её на берегу, если бы не спугнул, если бы она его не оттолкнула, если бы не уехала, всё могло быть иначе…
Если бы…
Он снова хотел её коснуться, но огонь ушёл в пустоту…
Иррис поймала его взгляд и сразу же отвела глаза.
И в это мгновенье Альберт понял, почему ему не хватает воздуха, почему его душит этот странный дым, не давая дышать.
Он ощутил, что больше не может коснуться Иррис... Между ними была бесконечная пустота.
Значит, она всё-таки сделала это…
Вырвала его из своего сердца. Как занозу. Избавилась от него. И даже не сказала…
Впрочем, она ведь именно этого и хотела.
Как ни странно, Альберт не ощутил ни ярости, ни гнева. Огонь в нём будто угас, лишившись единственного источника свежего воздуха. Остался только дым, который отравлял его, затопив душу усталостью и печалью, всё вдруг стало каким-то бессмысленным и серым. Он выпил вино залпом, до дна, понимая, что, наверное, сегодня ему придётся напиться до бесчувствия. Пойти в бордель к Вэйри и остаться там на ночь. Но он знал точно, что это всё равно не поможет…
И только потом ему стало больно. Когда пришло осознание того, что именно сделала Иррис.
Где-то в глубине души он надеялся на то, что она не сможет, как не смог он сам. Он ведь думал об этом, он ей это обещал, но не смог решиться. Слишком ценным было для него то, что давала эта связь. Он впервые хотел любить, хотел отдавать всё, он дышал этим чувством…
На что он рассчитывал? На то, что у неё есть к нему хоть какие-то ответные чувства, хоть немного, но он нужен ей. И если чувства есть, то связь не разорвётся. Но она разорвалась. А значит…
Раз она смогла это сделать, значит, он безразличен ей.
Он ошибался. Он очень хотел верить в то, чего не было на самом деле.
Он просто дурак и осел, Цинта был прав.
Лучше, наверное, уйти отсюда прямо сейчас. И Цинта снова прав — единственное, что он может сделать — уехать из Эддара навсегда. И чем скорее, тем лучше. Завтра на рассвете он снова переберётся к Мунсу, поговорит с Шианой, а потом сходит в порт и найдёт подходящий корабль…
Пожалуй стоит попрощаться с ней прямо сейчас.
— Себастьян, Таисса, леди Иррис, добрый вечер! — произнёс он с холодной вежливостью и остановился рядом, глядя на представление.
— Альберт, — кивнул Себастьян и, чуть склонившись, спросил, — что это была за утренняя стычка с Драгояром?
Альберт покосился на брата.
— Драгояр хотел убить меня. Я хотел убить его. Всё совпало, все довольны. Что не так?
— Эверинн в гневе. Завтра приезжает Ребекка, это официальная встреча, и она надеялась, что всё будет тихо, без обычных наших семейных дрязг. А теперь Драгояр лежит в постели. И ты же знаешь тётю…
— Если проблема во мне, то я могу не приходить на завтрашний праздник лицемерия, тем более что я всё равно уезжаю. Цинта? — он махнул слуге рукой. — Принеси ещё вина.
— Уезжаешь? Куда? — спросил Себастьян.
— Не знаю пока. Далеко. Может быть в Ашуман, давно хотел посмотреть за золотой город. Мне нужно развеяться. Но, надеюсь, мой отъезд порадует всех в этом доме.
Себастьяна позвали, и он отошёл в сторону поговорить с кем-то, видимо, очень важным, потому что Таисса тоже присоединилась — важных встреч она не пропускала никогда. Альберт остался стоять, глядя на танцующий огонь.
— Ты уезжаешь… надолго? — спросила Иррис, тоже глядя на пылающие круги.
— Это имеет для тебя какое-то значение? — он бросил на неё короткий взгляд.
Ему показалось или её голос дрогнул?
Иррис стояла, стиснув пальцы, какая-то печальная, сама не своя: плечи опущены и взгляд отсутствующий, потерявшийся где-то в чёрном песке, истоптанном босыми ногами.
Она молчала, и тогда он продолжил:
— Ты, должно быть, счастлива, Иррис. Ты смогла сделать то, чего не смог я — разорвала эту связь, как и хотела. Ну вот, теперь все довольны. Надеюсь, тебе больше ничто не мешает наслаждаться предсвадебной суетой? А завтра я уеду и избавлю тебя ещё и от своего присутствия. Не правда ли, как всё удачно сложилось?..
Она продолжала молчать, и Альберт снова посмотрел в её сторону. Не было похоже на то, чтобы она была счастлива.
— …Отличный праздник, не находишь?
— Я так не думаю, — ответила Иррис.
— Вот как? — удивился Альберт. — Хотя да, я помню совсем другой праздник вина. И вряд ли смогу когда-нибудь его забыть.
Она обхватила себя руками за плечи, так, будто замёрзла, но не ответила, продолжая смотреть в круг огня невидящим взглядом.
— Почему ты не пьёшь вино? Не фесское золотое, конечно…
— Завтра ты уедешь и сейчас хочешь говорить о вине? — она повернулась.
И посмотрела так, что у него сердце оборвалось.
Да что же ты делаешь, Иррис? Почему ты просто не прогонишь меня? Зачем ты смотришь на меня так, как сейчас!
— Нет, Иррис, я не хочу говорить о вине. Но то, о чём я хотел бы говорить, теперь не имеет никакого смысла. Пора прощаться, Иррис, — произнёс Альберт устало и сделал шаг ей навстречу, — я бы пригласил тебя потанцевать напоследок, но я знаю, что ты мне откажешь.
Музыка пришла откуда-то, палмеро утих, и на смену танцу огня вышли девушки в венках из винограда и роз, нахлынула толпа, кто-то был уже изрядно пьян.
— А если не откажусь? – Иррис вздёрнула подбородок и взглянула Альберту прямо в глаза.
— Мой князь, — раздался сзади голос Цинты, он шагнул между ними, протягивая кружки, — держите. И для леди Иррис вот тоже. Отлично вино, и знаете…
Нападение было внезапным.
Они даже не успели взять кружки, как увидев что-то за спиной Альберта, Цинта крикнул:
— Сзади!
И ударил его плечом в грудь, отталкивая так, что Альберт, взмахнув руками, опрокинулся на песок, а Цинта, не рассчитав силы толчка, полетел навстречу нападающему, расплёскивая вино.
— Нет!
Альберт увидел мелькнувшую фигуру в чёрном, и краткий миг, как вспышка, когда острый кинжал вошёл в грудь Цинты по самую рукоять — кинжал, предназначавшийся ему.
— Нет! Нет!
Он видел искажённое болью лицо Цинты и его ставшие совсем чёрными глаза. Он вскочил, едва успев подхватить Цинту на руки и опуститься с ним на песок.
И уже потом услышал истошный вопль Арманы, какие-то крики, шум, и толпа расступились, оставив их вдвоём в центре круга. Наверное, ему следовало пуститься в погоню, поймать убийцу, но он не мог бросить Цинту — тот задыхался, на губах появилась кровь, и кинжал торчал у него из груди.
— Ну вот, мой князь, ты всё грозился убить меня однажды, — пробормотал Цинта, — теперь не придётся делать этого самому…