Глава 27. Дружеский совет
— Миледи! Пожалуйста! Пожалуйста! Спасите его! — в отчаянии Армана рыдала у Иррис на коленях.
— Что я могу сделать? Чем же могу помочь? — спросила она, гладя служанку по голове. — Альберт ведь лекарь, и он любит Цинту, он знает, что делать, он его спасёт…
— Нет, миледи, вы не понимаете! Он как раз и сказал, что не знает, что делать! Я слышала! Сама слышала! Что этот кинжал был непростой и что нельзя вылечить обычным способом такую рану! Но если его попросите вы, он всё для вас сделает! Даже невозможное! Он ведь сделал невозможное для вас, хоть надежды совсем не было. Я была здесь, я слышала, как он сказал тогда, что умрёт вместе с вами, если не сможет вас спасти! — она стискивала колени Иррис. — Я не смогу без него жить! Леди Иррис! Пожалуйста, помогите!
Всё, что произошло этим вечером, было, как в кошмарном сне. Иррис видела на лице Альберта страх и отчаянье, слышала, как он кричал что-то, как она сама опустилась на песок рядом с Цинтой и удерживала рыдающую Арману. Как потом бросилась к Себастьяну — попросила дать карету, чтобы отвезти Цинту во дворец, как они ехали в темноте, не ехали — неслись так, что, казалось, карета перевернётся…
И вот теперь они сидели в покоях Иррис, и Армана была в отчаянии — Альберт выгнал служанку, чтобы не мешала своими слезами.
Это всё просто дурной сон…
Платье Иррис было всё в крови, и руки, и она не знала, что делать, внутренне молилась всем Богам, прося их спасти Цинту. И только сейчас ей стало по-настоящему страшно от слов, сказанных Альбертом в карете:
— Этот кинжал предназначался мне.
Да что же это за проклятая семья?! Боги милосердные! Да как же можно здесь жить?
Она встала, плеснула в чашу воды, вымыла руки и лицо.
— Идём, — сказала Армане решительно, — только пообещай, что ты не будешь плакать. Твои слёзы сейчас ничем не помогут, лучше молись. Если есть способ спасти Цинту, Альберт его спасёт, и я сделаю всё, что могу.
Она велела охране оставаться у её комнаты и, прихватив фонарь, направилась быстрым шагом в покои Альберта. Армана бросилась следом, и слёзы её, наконец, иссякли. Во дворце почти никого не было — все ушли на праздник, да и кому какое дело до того, что ранен чей-то слуга? Вместе с ними приехал только Себастьян, но Иррис попросила его оставить их одних с Арманой.
Она быстро пересекла патио, поднялась по лестнице и остановилась у двери Альберта, а затем открыла её без стука. Наверное, это было совсем неприлично, приходить ночью в покои другого мужчины, да ещё вот так входить, но что-то надломилось в ней в этот день. Она поняла, что есть кое-что важнее приличий, важнее воспитания, важнее долга, важнее всего, и что сегодня она это могла бы потерять…
Цинта лежал на кровати Альберта, на том самом месте, где ещё не так давно она сама рыдала, думая о том же, о чём сейчас думает Армана. И в этом повторении событий Иррис почудился какой-то знак. Всё это неправильно. Так не должно быть. Дальше так не может продолжаться…
Цинта был без сознания, лицо бледное, почти белое, заострившиеся черты и дыхание неглубокое, частое, хриплое. Кинжал торчал из груди — его нельзя вытаскивать, иначе он сразу умрёт. Так сказал Альберт. И его рука сейчас лежала на окровавленной груди Цинты, рубашка была разорвана, и крови этой было слишком много для того, кто может остаться жив.
Иррис подошла, присела рядом на стул, велев Армане идти в другую комнату, закрыть дверь и молиться. И не выходить, пока она её не позовёт. Что бы ни сказал сейчас Альберт, она не должна этого услышать.
— Как он? — спросила тихо.
Альберт посмотрел на неё с обречённой усталостью, и Иррис всё поняла.
— Неужели ничего нельзя сделать? Совсем ничего?
— Он жив, пока я удерживаю в нём жизнь силой своего огня, Иррис. Но я не смогу делать это слишком долго, — ответил он горько.
— Но… как же… на озере… как ты смог вылечить мой перелом? Разве здесь нельзя так же? Разве нельзя сделать то же самое? — её голос дрогнул.
Он вздохнул и ответил тихо:
— Если бы это был простой кинжал, то да. Но это непростой кинжал, Иррис. Он разрезает не только тело… Тот, кто это сделал — хотел убить меня, и как видишь, подготовился. Как только я вытащу его, даже моя сила уже не сможет удержать в Цинте жизнь. И я недостаточно силён для того, чтобы с этим справиться…
— Возьми мою силу! — воскликнула Иррис горячо. — Я ведь Поток, это же может как-то помочь? Скажи, что мне сделать? Я сделаю! Ты ведь смог вылечить меня от яда, хотя тот яд был смертельным… Ты смог создать между нами связь… И Грозовая гора… Я же не слепая! Ты достаточно сильный, ты сможешь вылечить и его! Можешь! Скажи, что для этого нужно?
В этой мольбе было столько отчаянья, что Альберт повернулся к Иррис и смотрел ей прямо в глаза некоторое время, а потом произнёс с горечью:
— Ты веришь в меня, но… Я ни Заклинатель, Иррис, я не багрянородный, и даже не джарт, я не учился всему этому! Я не знаю, как смог спасти тебя от яда, не знаю, как смог создать эту связь. И Грозовая гора — я не управляю этим! Понимаешь? Я не знаю, почему это происходит! Это всё — странная цепь случайностей. И я, кажется впервые, не знаю, что мне делать…
— Тогда попытайся сделать так же, как делал со мной, вдруг это поможет? Возьми силу Потока! Нужно хотя бы попытаться! Пожалуйста! — она сложила ладони вместе, в жесте мольбы.
— Чтобы я мог использовать силу Потока между тобой и мной должна быть связь, но… увы…
Их взгляды встретились, и Иррис стало стыдно. За всё. За свою глупость, за то, что так долго была слепа, за то, что сделала…
Она опустила глаза и спросила тихо:
— Мы ведь можем создать заново эту связь? Ради Цинты? Хотя бы на одну ночь?
Он молчал. И не выдержав этого молчания, она снова подняла взгляд. И не могла понять, почему он смотрит на неё так странно, словно пытается заглянуть в душу и прочесть её мысли, словно видит в ней что-то и удивляется этому. Не могла понять, почему ничего не говорит.
— Почему ты молчишь?
— Иногда мне кажется, что я в чём-то сильно провинился перед Богами, и они послали мне тебя в наказание, — усмехнулся Альберт горько и покачал головой, — а чтобы я не смог сбежать от этого наказания, каждый раз, как только я собираюсь уехать, сразу же случается что-то ужасное...
Он провёл ладонью по лбу и добавил уже без усмешки, тихо, с какой-то нежностью в голосе:
— …Ладно, моя ласточка… ради Цинты… на одну ночь… Давай сюда руку, кинжал и свечу. Только тебе придётся делать всё это самой, как видишь, я не могу отпустить его сейчас. И… Всевидящий отец! Надеюсь, что у нас всё получится…
Кровь к крови,
Кровь к огню…
Шептал он слова заклинания.
У Иррис дрожали руки, когда она делала надрез на его пальце, и свеча едва не выпала, закапав всё горячим воском, но боли не было, был только страх — а вдруг не получится? От этого страха всё внутри у неё сжалось в тугой клубок, и тонкое веретено вихря зародилось в сердце. И впервые она так обрадовалась ему, что от этой радости веретено взмыло вверх и внезапно раздалось вширь, захватив комнату, коридоры, галереи, патио, и, кажется, весь дворец.
— Что дальше? — прошептала она.
— Теперь просто возьми меня за руку, — тихо произнёс Альберт.
Иррис села рядом на кровать, коснулась его ладони, такой большой и горячей, доверяя ей свою руку, переплела пальцы и сжала их.
И ощутила почти удар.
Вся сила вихря обрушилась на ту стену, которую она так отчаянно воздвигала сегодня, сметая её, как пушинку, не оставив камня на камне. Небо взорвалось радугой, и огненная волна потекла от ладони Альберта по её руке вверх, куда-то к сердцу, разжигая внутри пламя, согревая и опьяняя. Она вдохнула судорожно, чувствуя, как тело наполняется волшебным теплом. И она пила его жадно, понимая, что ни за что больше не захочет от этого отказаться, и что это последний шаг, отделявший её от пропасти, в которую она боялась упасть. Закружилась голова, закипела кровь, и она полетела куда-то то ли в небо, то ли в бездну, а может, это было одно и то же…
Ей никогда ещё не было так хорошо, потому что сегодня, впервые за долгое время, всему этому не нужно было сопротивляться. И это было так неправильно и так правильно, что она совсем запуталась. Но бороться с собой сейчас у неё не было ни сил, ни желания, и думать о том, что же будет завтра, ей тоже не хотелось. Она, как путник в пустыне, умирающий от жажды и добравшийся, наконец, до источника, как потерпевший кораблекрушение, вступивший на твёрдую землю… Она могла бы сидеть так вечно…
Иррис слышала пение одинокой цикады за окном, и как Армана молится за дверью, как где-то у горы взрываются фейерверки, и продолжается праздник. Как выровнялось дыхание Цинты и он перестал хрипеть…
Она чувствовала, как течёт в ней Поток, как он уходит в горячую ладонь Альберта, и её рука тонет в ней, как кружится голова, и как безумно хочется прислониться лбом к его плечу, обнять другой рукой и отдать ему всю эту силу.
— Знаешь, поначалу ведь он бесил меня ужасно, — с усмешкой произнёс Альберт, глядя на Цинту, — а как я был зол, когда мне пришлось отдавать свой карточный долг, таская его за собой повсюду! Он ведь совсем не умеет врать, и нет ничего хуже за карточным столом, чем такой компаньон. Он всё время отговаривал меня от дуэлей и пытался помешать моим безумствам тысячей разных способов. Очень изощрённых, кстати! У него есть дурацкая черта — наставлять и распекать меня за… плохое поведение. А ещё он не умеет держать язык за зубами и… у него совесть размером с эддарскую бухту. Мне иногда кажется, что это Боги так пошутили, поместив мою совесть в его тело. Он мог довести меня до белого каленья своими таврачьими обычаями и чутьём. Сегодня он тоже говорил мне о плохом предчувствии, а я отмахнулся. Мне тысячу раз хотелось его убить собственными руками, но сейчас я очень жалею о том, что не послушал его чутьё, и о том, что он встал на пути у этого кинжала. Это всё из-за меня. Сам не понимаю, как так случилось, что этот таврачий сын оказался моим самым лучшим другом. У тебя бывает такое, что ты понимаешь что-то важное, лишь когда уже слишком поздно?
Он посмотрел на Иррис.
Она понимает… Понимает, как никогда!
Лицо его было слишком близко, и она чувствовала его печаль, его боль, вину и раскаянье, как свои собственные, как будто они были у неё внутри. Она промолчала и лишь сильнее сжала его руку. Это коснулось её так глубоко и так сильно, заставив что-то родиться в душе в ответ — сочувствие, утешение, понимание — сгусток тепла, который она отдала ему. И хотя это тепло было у неё внутри, но Иррис видела, что Альберт их тоже почувствовал, сжал её руку, отвечая, и, поднеся к губам, нежно поцеловал.
Спасибо…
Это было что-то новое, совсем другое, слишком глубокое, что-то большее, чем их прежняя связь. Какое-то прикосновение душ, понимание без слов…
«…это как взять и полностью разрушить стену между комнатами».
Кажется, именно это они сегодня и сделали…
Цинта пошевелился и застонал, а Иррис увидела, как кинжал вышел из его груди наполовину. Витая ручка со сложным узором, очень тонкое узкое лезвие, как игла, по центру которого выгравирована надпись.
— Теперь я могу его вытащить, — тихо произнёс Альберт, — я отпущу твою руку, Иррис, но ты не отпускай меня. Положи свою руку на плечо и не отпускай, что бы ни произошло.
Она кивнула. Сердце билось, как сумасшедшее, от волнения, от силы, идущей через неё, от всего того, что сейчас происходило. Иррис встала и положила ладони Альберту на плечо, чувствуя, как затекла кисть от того, что он сжимал её слишком сильно.
Кинжал подался вверх легко, и кровь из раны больше не шла. Рана сомкнулась, а Цинта дышал хоть и тихо, но ровно, больше не было хрипов, и даже лицо его казалось теперь не таким бледным. Альберт посмотрел на кинжал внимательно, а затем отбросил его в сторону прямо на пол, и он со звоном полетел под стол.
— Надо же…
— Что? — спросила Иррис.
— Кинжал для казни из коллекции Салавара.
— Для казни? — с ужасом спросила Иррис.
— Не в прямом смысле. Этот ритуальный кинжал, с помощью которого разрывают связь с Источником, а после этого жить приговорённому остаётся недолго, — ответил Альберт, — кто-то из моей родни хотел, чтобы от одного удара я умер наверняка.
Боги милосердные!
Мысль о том, что его могли сегодня убить, была настолько ужасной, что пальцы Иррис непроизвольно сжали плечо Альберта. И в ответ он накрыл их своей ладонью.
— Невероятно… но… у нас получилось, — пробормотал он, — ну, Цинта, таврачий сын, считай, что сегодня ты родился второй раз.
Он выдохнул с облегчением и улыбнулся измученно.
— Значит… всё? Он будет жить? — спросила Иррис почти шёпотом, словно боясь спугнуть надежду.
— Да. Теперь да. И теперь ты можешь отпустить меня, моя ласточка… если хочешь, конечно… отпускать, — он посмотрел на неё снизу-вверх с лукавой улыбкой, и краска смущения затопила Иррис с ног до головы.
Она спешно разжала пальцы и отошла от кровати к столу. Пылали щёки и губы, и руки дрожали, и кровь зашумела в ушах…
«Моя ласточка».
Боги милосердные! Почему от этих слов, от того, как он произнёс их, у неё подгибаются колени?
— Опасности… больше нет? — спросила она, глядя на разбросанные на столе письма, и стараясь скрыть дрожь в голосе.
— Ну, с тем, что осталось, я справлюсь и сам.
Сейчас, когда самое страшное оказалось позади, она вдруг поняла, как всё это выглядит со стороны. Их прикосновения, эти слова…
Боги милосердные!
Она не могла заставить себя посмотреть на Альберта. Ей нужно срочно уйти! Но ноги отказывались слушаться.
— Сегодня был очень странный день, — произнёс Альберт задумчиво, — эти письма на столе — я нашёл тайник Салавара, и, оказалось, что моя мать жива. Была жива всё это время… Я хотел рассказать тебе…
И он рассказал ей всё. Как нашёл письма отца к Регине, и о письме своей матери… О письме, что получил в Индагаре, и о том, что, скорее всего, именно его мать убила Салавара… О своей няне, которая оказывается жива…
— …как странно всё это, не правда ли? Осталось только узнать, кто она и почему всё так сложилось, — закончил он свой рассказ, — прочти их.
— Но… это как-то нехорошо, читать чужие письма…
Он усмехнулся.
— Ты говоришь совсем, как Цинта. Но… Читать чужие письма иногда очень полезно. Помогает… избежать некоторых ошибок — я хочу, чтобы ты их прочла, в конце концов, Регина была твоей матерью, а Салавар моим отцом…
Иррис метнула на него короткий взгляд.
— Я могу взять их с собой? Я верну их завтра…
— Конечно.
Скрипнула дверь.
— Армана? Можешь войти…. А я… я пойду, — произнесла Иррис тихо, собирая письма со стола и прижимая их к груди. — Спокойной ночи, Альберт.
— Спокойной ночи… Иррис… И спасибо!
Моя ласточка…
Это она услышала уже где-то внутри.
***
— И как же тебе это всё-таки удалось, мой князь? Как ты смог меня вылечить? Ты, наконец, скажешь или нет?
— Nec quisquam melior medicus, quam fidus amicus!* — буркнул Альберт в ответ.
(*Прим. лат. — нет лучшего врача, чем верный друг).
— А перевод? Я ещё не выучил эту страницу…
— Ну так, значит, тебе будет, чем заняться, валяясь в моей постели. А вообще скажи спасибо леди Иррис, это она тебя спасла, а не я, и теперь ты вечно будешь ей должен, — ответил Альберт, усмехнувшись. — И прекрати болтать, тебе это пока противопоказано. Я собираюсь в город, надеюсь, тебя можно оставить тут ненадолго?
— Зачем в город?
— Поговорить с Шианой. И купить кое-что в её лавке. Полагаю, нам нужно принять меры после вчерашнего. Я хочу выяснить, кто нанял убийцу и сделать так, чтобы это больше не повторилось.
— А ты чего такой подозрительно довольный? — спросил Цинта, разглядывая собирающегося Альберта.
— Вот с какой бы ноги я не встал утром, для тебя это всегда будет подозрительно, — рассмеялся Альберт, — мой пациент жив, чего мне грустить?
— Да у тебя улыбка до ушей, мой князь, и такого, признаться, я не припомню. Тебя хотели убить, меня чуть не убили, а ты улыбаешься, как младенец. И уж, ясен день, что это не из-за меня. Так в чём дело?
— Ты не отстанешь ведь, да? Ладно. Хочешь знать, — он повернулся к Цинте, — я наконец-то всё понял…
— Прям всё-превсё?
— Смотрю, путешествие к светлым садам Миеле сделало тебя совсем дерзким, — усмехнулся Альберт, застёгивая ремень, — но сегодня тебе это простительно. Скажи-ка мне вот что, мой скрытный таврачий дружок… Когда я лежал вот здесь на твоём месте и был при смерти, Иррис ведь приходила ко мне? Да?
Цинта отвёл глаза, разглядывая повязку на груди.
— Не пытайся увильнуть! Почему ты мне не сказал?
— Потому что ты бы тут же сорвался и побежал к ней вопреки всякому здравому смыслу и опять наломал бы дров, мой князь, — ответил Цинта, глядя исподлобья.
— Ну, доброхот хренов, я бы отстегал тебя ремнём, но раз ты пока мой пациент… я сделаю это, как только ты поправишься! — воскликнул Альберт. — А я ведь думал, что это был сон. Она плакала? Да? Просила прощения и целовала меня, Цинта? Всё так?
— Так, — вздохнул Цинта обречённо.
— Значит, я всё правильно понял про неё. Иррис — просто трусиха, — он улыбнулся, — и только перед лицом чего-то по-настоящему ужасного она становится сама собой и решается на поступки. Ей обязательно нужно всё потерять, чтобы, наконец, понять, что это именно то, что ей было нужно. И теперь я знаю, что делать, Цинта! Наконец-то знаю.
Он развёл руками и снова улыбнулся.
— Охохошечки, — пробормотал Цинта. — Владычица степей! Вот теперь точно всё пропало…
В дверь поскреблись, и появилась Армана с виноватой улыбкой.
— Опять ты? Только не вздумай снова тут рыдать, — произнёс Альберт, окинув служанку оценивающим взглядом. — Хотя ты очень кстати. Я уезжаю, присмотри за ним и запомни — ему нельзя напрягаться и вставать. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я? И болтать много не давай.
— Да, джарт Альберт, — расплылась Армана в довольной улыбке, — не переживайте, уж он у меня и пальцем не пошевелит! А вас леди Иррис поджидает в библиотеке. Хочет поговорить. Сказала, что-то очень важное.
— Глаз с него не спускай, — коротко бросил он Армане.
Натянул камзол, взял шляпу, баритту и вышел, услышав вдогонку:
— Передай леди Иррис мою благодарность, Альберт! Скажи, я вечный теперь её должник!
Но Альберт только хлопнул дверью, сердце билось гулко, радостно и тревожно.
О чём важном она хочет поговорить? Хотя он и так знает о чём — сейчас она снова предложит ему разорвать связь! Она сказала: «Ради Цинты. На одну ночь». Лгунья!
Ночь прошла. А связь ещё есть.
Больше не хватает силы воли, Иррис?
Он вошёл в библиотеку, ступая очень тихо. Остановился в дверях и смотрел некоторое время на то, как она стоит напротив стеллажей, сжимая пальцы и явно не видя того, что прямо перед ней на полках.
Иррис была в красном платье. И оно ей очень шло. Казалось, она вся просто светится…
Она полюбила красный цвет?
Захотелось шагнуть к ней, обнять, зарыться пальцами в волосы и поцеловать её вместо приветствия, эти нежные губы, шею, плечи, всю её…
Перестань думать об этом, идиот!
Она волнуется. Места себе находит.
Живой огонь разлился по комнате, коснулся её плеча, и она тут же обернулась. Вспыхнула вся, засияла и смутилась.
Он понял всё, ещё вчера. Неужели она думала, что он не поймёт? Когда она вошла без стука… Когда открылась ему, когда бросилась навстречу, ломая собственную стену, обессиленная, измученная, когда жадно пила его огонь, когда сжимала его пальцы, когда держала за плечо, сидела, боясь пошевелиться…
И не знала, что он ощущает все её желания. Прижаться к его плечу, обнять его и сидеть так бесконечно долго, впитывая его тепло…
Потому что это же было ради Цинты, да, Иррис? Можно безнаказанно не признавать, что это были твои собственные желания!
Она не знала, что в тот момент он почувствовал всю её отчаянную тоску по нему, холод и пустоту в душе, её боль и страх за него… И те сны, что она видела… Его поцелуи и прикосновения… Она не знала, что в своём порыве открылась перед ним слишком сильно, позволяя увидеть то, в чём в здравом уме ни за что бы ему не призналась…
Я сам убью тебя, Иррис, если сейчас ты снова скажешь хоть что-нибудь про магию и связь! И про то, что ты не хочешь это чувствовать!
— Доброе утро, леди Иррис! — улыбнулся он, шагнул внутрь, бросил на стол шляпу и остановился, как и в прошлый раз, по другую сторону стола.
Всё повторялось, только роли их сегодня странным образом поменялись.
— Доброе утро… Как Цинта? — спросила она, стараясь говорить непринуждённо.
Но вышло не очень. Она снова пряталась от него за стопкой книг, в точности, как в прошлый раз, и сейчас ему стало даже смешно.
С чем ты всё время борешься, Иррис? И зачем? Неужели тебе до сих пор непонятно, что с тобой происходит? Да что же ты за кремень такой? Что же ты за наказание? Нет, Иррис! Нет! Больше, ты не будешь нас мучить. Сегодня они сыграют по его правилам.
— Цинта уже пытался выведать секрет своего спасения и всё утро наставлял меня на правильный путь, а это значит, что он пошёл на поправку. К тому же с ним Армана, а, как ты понимаешь, любовь для него сейчас — лучшее лекарство.
— Я… рада.
— Он рассыпался в благодарностях и сказал, что теперь вечный твой должник.
Иррис улыбнулась и принялась рассматривать свои руки.
Альберт поправил баритту на ремне и продолжил, видя, что Иррис никак не может решиться на разговор.
— Я еду в город, хочу поговорить с Шианой. Заодно хотел как раз посоветоваться с тобой… как с другом. Мы же друзья? — он прищурился. — И мне нужен сейчас хороший дружеский совет. А из всех друзей у меня, только ты, Цинта и Мунс, но советам последних двух я бы не стал доверять в таком вопросе. Мне нужна помощь в принятии очень важного решения. Ты можешь мне помочь?
— Конечно! — воскликнула она с готовностью.
— Пообещай, что ты поможешь.
— Конечно, я помогу.
Он взял шляпу, и с радостью обнаружив на ней пряжку, принялся её крутить.
— Видишь ли, памятуя о недавних событиях, я задумался о будущем. Видимо, уехать отсюда мне не судьба, и раз так вышло, я подумал, что пора бы устроить как-то свою жизнь. А то драки, бордели… пьянство, не доведут меня до добра. Наверное, пришло время остепениться, завести семью, — он посмотрел задумчиво в окно, за которым покачивались от ветра ветви акаций, и продолжил серьёзным тоном, — и я подумал, почему бы не сделать предложение… Хейде? Как ты считаешь, из неё получилась бы хорошая жена? И как ты думаешь, это вообще хорошая мысль? — и с последними словами он оторвался от созерцания листьев и впился взглядом в лицо Иррис.
Увидел, как расширились зрачки, поглотив чернотой всю голубизну, как ноздри захватили воздух, и он совершенно отчётливо ощутил, как взбесился внутри неё Поток. Она даже побледнела и судорожно вцепилась пальцами в книгу.
— И ты хочешь знать моё мнение? — Иррис едва выдавила из себя слова. — Разве в таком вопросе следует слушать чьё-то мнение?
— Я доверяю тебе, я знаю, что ты мой друг и не посоветуешь плохого. Ты же согласна, что Хейда красивая женщина? Ведь так?
— А как считаешь ты? — спросила она с вызовом.
— Безусловно. У неё две руки, две ноги, два глаза, две… в общем, всего, как положено. Она сильная и здоровая. Волосы — огонь, голубые глаза…
Он понизил голос и прищурился.
— Ты говоришь о ней так, будто она лошадь! — воскликнула Иррис.
— Ну что поделать, если достоинства сосредоточились только в экстерьере…
— Это низко! — выпалила Иррис.
— Согласен.
— Это ужасно!
— Согласен.
— Это…
— Давай начистоту, Иррис. Друзьям пристало быть честными друг с другом, ведь так? — он говорил негромко, стараясь придать своему голосу искренности и серьёзности. — А положа руку на сердце, мы оба знаем, что я — подонок, мерзавец и подлец. Иначе между нами всё сложилось бы не так, верно? И знаем, что Хейда — женщина не лучших моральных качеств, так что, наверное, мы с ней подходим друг другу. Разве не это залог семейного счастья? Когда муж и жена подходят друг другу? Что скажешь? Разве это не хорошая мысль?
— Это… это звучит просто… отвратительно! «Не лучших моральных качеств»? Так не говорят о тех, кого любят! — выпалила она в ярости.
Сначала она побледнела, а сейчас румянец залил щёки, глаза блестели, и Альберту стоило неимоверных усилий удержать внутри огонь, не отшвырнуть этот стол и не броситься к ней. Но он сдержал себя и, снова задумчиво посмотрев на акации, произнёс так, будто действительно принимал трудное решение:
— Хм, пожалуй, ты права. Говорить о тех, кого любишь и в самом деле нужно по-другому. Но я её не люблю, так что тут я как раз честен. Ты же сама говорила мне, вот здесь, в обсерватории, что очень надеешься на то, что я буду с тобой честен. И вот я честен!
— Но… Если ты её не любишь, зачем тогда хочешь жениться? — воскликнула она горячо, и Поток вращался так, что, казалось, подрагивают стены.
— Ну я же сказал — заботливая жена, тихий семейный очаг, надеюсь, обуздают мои желания, которыми я так плохо управляю, — он снова посмотрел на Иррис, — и я смогу, наконец, найти своё место в этом доме. Меня чуть не убили вчера, и Цинта едва не умер, наверное, нужно что-то изменить… Как-то подстроиться…
— Подстроиться? Под них? — спросила она разъярённо. — Женившись на Хейде? Боги милосердные, да как же это возможно! Как ты можешь? Ты же не такой, как они! Ты сказал, что ты мерзавец. Но… это не так!
— Вот как? — спросил он негромко, не сводя с неё глаз. — Но ты сама называла меня подонком. На озере. И я с тобой согласен, ты была права, тогда я и правда поступил, как подлец, поцеловав тебя без твоего желания и надеясь на что-то большее.
— Тогда… всё было по-другому. И я не это имела ввиду, — она посмотрела на свои руки, на книги, в окно, взгляд её заметался, и голос снова дрогнул, — тогда ты поступил просто… неправильно. И это не делает тебя мерзавцем, мы были пьяны, и я едва не погибла, ты рисковал жизнью, эта молния, все те потрясения, ничего удивительно, что так случилось… Но я знаю тебя и другим!
— Правда? Неужели сейчас ты пытаешься… меня оправдать? — он усмехнулся. — Иррис, возможно, я что-то и понял после того случая, может и изменился… Видишь, теперь я хочу впервые поступить правильно и жениться, как положено, соблюдая все приличия.
— Жениться без любви, по-твоему, правильно? На своей мачехе, которую ты презираешь? Чтобы подстроиться под свою родню, которая пыталась тебя убить? Нет, это неправильно! — выпалила она в ярости.
— В самом деле? Так почему же ты можешь поступать неправильно, а я не могу? — он не сводил с неё глаз, почти пригвоздив её этим взглядом к стеллажам с книгами. — Ты же собираешься замуж за Себастьяна, и это, по-твоему, правильно? Разве ты любишь его? Так почему же ты выбираешь не того, кого любишь и думаешь, что это правильно? Ну? И что же ты молчишь, Иррис?
Он видел, как пылает она гневом, как не находит правильных слов, как пальцы вцепились в книгу, того и гляди метнёт.
Отлично, Иррис! Брось в меня этой книгой! Ударь меня, если это тебе поможет! Только скажи, наконец, правду!
Но она не бросила, и не ударила, она просто дышала и бледнела, и он чувствовал, как мечутся её мысли в поисках правильного ответа.
— Да что на тебя нашло? Вчера тебя хотели убить, твой друг едва не погиб, а ты думаешь о женитьбе? — спросила она горько.
— Ты тоже выходишь замуж. Завтра. Разве не так?..
Ну, Иррис? Признайся, что это не так! Скажи, что собиралась уехать и всё бросить!
Ему так хотелось почувствовать, что она думает, но сегодня она закрылась от него, не пускала, словно поняла свою вчерашнюю оплошность.
— …Как думаешь, Хейде понравится кольцо с сапфиром? — продолжил Альберт свой натиск, видя её колебания.
— С сапфиром? — усмехнулась она зло. — А разве не рубин камень вашего Дома? Сомневаюсь, чтобы Хейда оценит что-то иное!
— Камень нашего Дома? Да плевать на семью Драго! — Альберт оторвал пряжку от шляпы и сунул её в карман. — В этом доме и так полно кровавых камней, а к голубым глазам больше всего подходят сапфиры, не так ли, Иррис? Тебе ведь понравился бы сапфир? Или ты бы хотела рубин? — продолжал он терзать её вопросами. — Ну же, ты обещала помочь мне принять решение. Я не хочу всё испортить, подскажи мне, как женщина, вот какое кольцо ты бы хотела получить вместе с предложением?
Между ними бушевал огонь. И Альберт сегодня не был просителем, не был нежным, не был деликатным или осторожным, он ощущал её смятение и страх, её желание убежать и спрятаться, но он не собирался её отпускать. Он поймал её в плен своим огнём и не давал уйти. Она и не сможет уйти. А он её не отпустит.
— А может, нам устроить двойную свадьбу? Мы с Хейдой, и вы с Себастьяном? Ведь завтра у вас свадьба? Завтра совет, как раз после совета. Это будет даже… символично. Две новых семьи… Возрождение Дома Драго…
— Может и устроить, — выпалила она зло, и от беснующегося Потока уже начинали дрожать стёкла. — Это уж точно будет символично! Почему бы тебе не купить змею, кинжал или бутылочку яда в качестве свадебных подарков? Уверена, они тебе понадобятся!
Боги милосердные! Как же она красива в этом гневе! Но она же лжёт ему, лжёт даже сейчас! Что же ты делаешь, Иррис? Зачем же ты так мучаешь нас обоих? Почему просто не скажешь правду?
Можно было бы остановиться, не мучить её, сказать, что всё это неправда, попросить прощения, признаться… Только она опять ускользнёт и спрячется и будет бороться с собой, с магией или с одними ей известными демонами, будет пытаться разорвать связь или писать письма малознакомым людям по всему свету с просьбами спасти её…
Извини, Иррис, но мне придётся делать тебе больно, иначе ты так ничего и не поймёшь!
— А вы уже решили, куда поедете с Себастьяном после свадьбы? — спросил он, проигнорировав её сарказм. — У него есть отличный домик на Мысе Чаек, ты же любишь простор, а там прекрасный вид. Вам никто не помешает…
— Какая тебе разница, куда мы поедем? Или вы с Хейдой и это хотите разделить с нами? — она вся пылала и тоже хотела сделать ему больно.
— Ну мы же друзья, разве ты не хочешь поделиться со мной этой радостью? — он чуть наклонился вперёд, положив ладони на стол. — А для меня Мыс Чаек слишком шумное место. А как ты думаешь, если потом, после свадьбы я увезу… молодую жену в охотничий домик на озере? Это единственное, что отец мне оставил в наследство. И что по-настоящему моё. Там очень красиво и тебе… вернее, ей бы понравилось. Как думаешь, понравилось бы? — его взгляд, казалось, смотрел ей прямо в душу, а голос стал тише. — Горы, озеро, кедры и апельсиновые рощи… Ночью там очень тихо, и в небе звёзды величиной с кулак. И только лебеди и утки тревожат тишину взмахами крыльев. Сейчас сезон перелёта, там полно птиц. Мы бы выехали на рассвете… немного бешеной скачки, когда ветер треплет волосы… Я уверен… она любит бешеную скачку. Потом мы бы покатались на лодке по озеру, осеннее солнце такое ласковое, а вечером посидели бы у камина, поговорили, выпили вина… а потом… Скажи, тебе бы понравилось?..
Альберт выпрямился и скрестил руки на груди.
Он, наверное, и правда подлец, потому что сейчас впервые воспользовался их связью так. Дал ей ощутить всю свою боль, всё своё желание и тоску по ней, своё отчаянье и безысходность, всё, что терзало его душу с самого момента их встречи. И он обрушил на неё всё это, открывшись ей, не позволив убежать, и решить самой хочет ли она это чувствовать. И он сделал это, зная, что ей будет больно. Но иногда только боль помогает понять, что мы делаем что-то неправильно…
Если после этого она снова скажет какую-нибудь ерунду, то он сделает так, как советовал Цинта — просто сгребёт её в охапку и увезёт на это самое озеро. И пусть она хоть убьёт его потом!
Иррис отступила назад, прижалась ладонями к стеллажу за своей спиной и молчала, и ему казалось, что ещё мгновенье — и она заплачет или обрушит этот дворец ему на голову.
— …Я привёл тебя в замешательство слишком яркими фантазиями? — спросил он уже тише. — Извини. Я не хотел тебя смутить. Но я дорожу твоим мнением, и мне важно знать, что ты думаешь. Я хотел сделать предложение Хейде сегодня за обедом, устроенным в честь Ребекки, — он развёл руками, — увы, туда всё равно придётся идти, так что совмещу приятное с полезным. Но, если ты скажешь, что это плохая затея, что мне не подходит Хейда — я не сделаю этого предложения. Я буду ждать твоего ответа, тебе решать Иррис…
— И я должна решить это за тебя? — спросила она тихо.
— Не должна. Но я хочу, чтобы… это решение приняла ты.
— Почему?
— Видишь ли, Иррис, я всё время совершаю необдуманные поступки, — он снова взялся за шляпу, — я слишком порывистый и мало думаю над последствиями. Я принимаю решения сердцем, и всё, что бы я ни делал, приводит к печальному… для меня результату. А ты умеешь решать всё умом и силой воли, ты знаешь, что правильно, а что нет. Ты даже нашла способ разорвать нашу связь и смогла это сделать, в отличие от меня, у которого не хватило на это духу. Ты не доверяешь сердцу принимать решения, поэтому я хочу, чтобы своим холодным умом ты помогла мне, как друг, — Альберт посмотрел на неё и добавил совсем тихо, — может, твоё решение сделает меня счастливым, моя ласточка?..
Огонь отступил, отпуская её…
— Если хочешь подумать — подумай, скажешь мне ответ перед обедом.
Он взял шляпу и хотел уйти, но потом словно опомнившись, хлопнул себя ладонью по лбу:
— …Прости! Я идиот! Ты звала сказать о чём-то важном, а я влез со своей просьбой! Так о чём ты хотела поговорить?
Если бы можно было дотянуться и ударить его, наверное, она бы так и сделала. Наверное, вихрь, что бушевал в ней, сорвал бы крышу с дворца, как гусиное перо, и забросил в море. Её щёки пылали, и в этой ярости она была такая красивая, что Альберт не мог оторвать глаз. И если бы он сейчас шагнул к ней навстречу и поцеловал, она бы, конечно, ударила его по лицу, оправдывая себя тем, что он и в самом деле мерзавец.
Нет, Иррис! Нет! Я не буду помогать тебе на этот раз, сделать очередную глупость…
Он видел, как она пыталась успокоиться, сжимала пальцы, и молча ждал. А потом, наконец, она взяла какую-то книгу и чуть подвинула в его сторону.
— Прочти, пожалуйста. Сейчас.
— Что это? — спросил Альберт, глядя на переплёт, обтянутый синим шёлком.
— Это дневник моего отца. Я вчера вместе с письмами Регины случайно унесла и несколько писем твоей матери. И я не хотела их читать, но почерк показался мне знаком. Прочти. Это короткая история и много времени она не займёт, — Иррис подвинула дневник на середину стола. — Дело в том, что теперь… я знаю, кто твоя мать, Альберт… но прежде, чем ты тоже это поймёшь… чтобы всё понять… ты должен это прочесть. Сначала дневник, а потом то письмо то, что найдёшь на последней странице.
Она положила рядом письма Салавара к Регине, повернулась и поспешно ушла.