29 · Гроз

– Нам, наверное, уже пора…

Но вместо того, чтобы встать, моя мышка только теснее ко мне прижимается. Не знаю, каким чудом я затащил ее на кровать в своей спальне. Не иначе, как обещанный фильм на плазме ей зашел. Не иначе.

Мы одеты и скромно лежим поверх одеяла. И объятия у нас скромные и нежные. С моей мышкой по-другому нельзя. Убежит и спрячется в норку.

Люблю ее… Грудь буквально выламывает от объемности чувств.

«Любовь – это боль…»

Вспоминаю, как однажды написал это. Почему? Потому что даже когда хорошо, все равно больно. Потому что все это заканчивается…

Но сейчас мне хоть и больно немного, но все же это приятная боль. Напоминающая о том, что я могу потерять. И я ни за что это не потеряю. Ничего у нас не закончится!

– Твоя бабушка любит театр?

Алина приподнимается с моей груди и смотрит в глаза.

– Не знаю. Наверное.

– Тогда куплю билеты на следующие выходные. Сходим втроем.

– Ты серьезно? – загорается ее взгляд. – Бабушка наверняка будет в восторге. Она давно никуда не выбиралась.

Алина чмокает меня в щеку, но я ловлю ее губы и углубляю поцелуй. Через несколько секунд пульс начинает частить, а мысли путаются. Как же сложно держать себя в руках!

Первым отстраняюсь и вскакиваю с кровати.

– Идем на прогулку, да? – Натянуто улыбаюсь Алине, пытаясь усмирить накатившее возбуждение.

Я бодрячком, да. Бодрячком!

Уговоры-уговоры…

– Да, идем. – Она выглядит смущенной. Ведь все прекрасно видит. Понимает, что со мной делает.

Мы одеваемся. Алина звонит бабушке и просит ее выйти.

– Ну? Как будем меня представлять? – довольно ухмыляюсь, притянув Алину к себе.

– Давай правду скажем. – Она утыкается носиком в мою шею. – Все равно ведь догадывается она.

– А отец?

– А отца здесь пока нет. Вот когда приедет, тогда и буду решать, как и что говорить.

– Мы будем решать. Не ты, – поправляю ее.

Алина поднимает на меня благодарный взгляд. Прикусывает губку.

– Забыла сказать…

– Что?

Я не дышу. Что-то мне подсказывает, что скажет она что-то нежное.

– Я тоже тебя обожаю, Егор!

И звучит это как признание в любви.

– Моя девочка…

Ни договорить, ни прижаться к ее губам я не успеваю, потому что дверь подъезда распахивается. Баба Валя делает шаг, и я на автомате подрываюсь к ней. Там все еще скользко, никто ничем не посыпал. Бабушка Алины ожидаемо поскальзывается, но я успеваю ее поймать. Охнув, она хватается за меня. Совершенно растерянная. Алина подхватывает ее с другой стороны.

– Стоишь, бабуль? – громко спрашивает Алина.

– Еще нет, – глухим голосом отзывается баба Валя, а потом вглядывается в мое лицо. – Ой, спасибо тебе, Алинин одноклассник! Напомни, как тебя звать-то?

– Егор.

Я веду ее на менее опасное место.

– Погуляем сегодня втроем, ты не против? – подключается Алина и берет бабушку под руку.

– Я только за. – Баба Валя с подозрительным прищуром смотрит то на меня, то на Алину.

Моя мышка права – она догадывается.

Мы медленно идем по тротуару, потом сворачиваем к аллее. Температура – градусов двенадцать мороза, но мне не холодно. Чувства, бурлящие внутри, греют похлеще печки.

Баба Валя присаживается на лавочку, Алина рядом с ней. Я остаюсь стоять.

– Вы дружите, я так понимаю? – взгляд старушки становится требовательным.

– Да. Дружим, – киваю я. – Алина мне очень дорога.

Бабушка легонько пихает Алину в бок. На ее лице выражение типа: «Слышала? Вот это ничего себе!»

– И что, у вас это взаимно? – спрашивает она у внучки.

– Взаимно, бабуль, взаимно! – смеется Алина. – Егор очень хороший.

– Посмотрим, что Гена скажет, – негромко замечает бабушка Валя, отводя взгляд в сторону.

А Гена у нас – Геннадий Степанович Столяров! Ничего хорошего он мне не скажет, конечно же. Но мы и с этим разберемся.

– Расскажи о себе, Егор, – просит меня бабуля Алины.

Я выдыхаю и, внутренне встряхнувшись, формулирую удобоваримый ответ.

– Ты местный? – не утерпев, она сама начинает задавать вопросы.

– Нет. Мы с Алиной из одного города.

– Вот как? – Ее брови прыгают так высоко, что почти скрываются под вязаной шапкой.

– Да. Так уж вышло, что мы были знакомы раньше и встретились здесь.

Видимо, я что-то не то говорю, потому что на лице Алины появляется явное неодобрение. Но я уже начал, обратной дороги нет.

– Мы плохо расстались там… раньше, – выпаливаю как на духу. – Я поехал за ней, чтобы разобраться во всем.

– В чем? – испытующе смотрит на меня бабушка Валя.

Глубоко вздохнув, я коротко произношу:

– В себе.

– Разобрался?

– Более чем. И понял, что хочу все исправить. Как я уже сказал, Алина мне очень дорога.

Баба Валя долго переваривает мои слова, потом поднимается с лавочки.

– Холодно. Давайте погуляем.

Мы выходим на оживленную улицу. Алина показывает глазами на симпатичную кофейню, я быстро улавливаю ее посыл и приглашаю своих спутниц внутрь. Нам приносят фруктовый чай в заварнике и три чашки. Вместе с Алиной мы уговариваем бабушку Валю на десерт, но она смущенно отнекивается. Тогда я, взяв на себя ответственность, покупаю целый торт. Его там же разрезают и три куска на тарелочках приносят нам.

Мы неторопливо поедаем торт, говорим о школе, об учителях и успеваемости, просто о погоде. Нас окутывает теплая домашняя атмосфера. Мне хорошо и безмятежно.

– А вы с Таней сегодня все, что хотели, сделали? – вдруг спрашивает баба Валя у Алины.

Я вижу, как щечки Алины розовеют, а взгляд становится виноватым. Она кивает.

– Да, все успели.

До меня доходит, что Алина соврала бабушке, чтобы пойти со мной на свидание. Соврала, что будет делать с Таней уроки.

Мне нужно оградить мышку от этой Тани, даже если она нужна для алиби перед бабушкой. Ее вообще не должно быть в нашей жизни. Борисова и правда с приветом, блондинка Купидона не соврала. Но и сама Милана далеко не ангел. Да и Купидонов.

Короче, либо они не трогают Алину от слова «совсем». Либо я буду очень зол. Так зол, что вся школа вздрогнет.

– Мы опоздаем…

Мышка пытается выкрутиться из моих рук, но это невозможно, черт возьми! Я вновь и вновь настигаю желанные губы. Сжимаю щечки ладонями и удерживаю ее на месте. От нашего горячего дыхания стекла в машине запотели, и нас совсем не видно. Но трель звонка слышна даже здесь.

– Блин! – восклицает Алина и распахивает дверь. – Опоздали!

Она вылетает из машины, пылая раскрасневшимися щеками. Я нехотя выхожу следом. Прогулять бы чертовы уроки и побыть с ней наедине. Вот только это невозможно. Моя кареглазка хочет нормальный аттестат, а мне как-то плевать на оценки, с универом у меня уже все решено. И Алине я смогу помочь, если что.

Мы залетаем в кабинет русского и садимся за свою парту под неодобрительный взгляд учителя и шепотки одноклассников. На столах лежат какие-то тесты.

Русский мне дается намного хуже, чем математика. Алина видит мой ступор на втором задании и тыкает карандашом в правильный ответ. Смущенно улыбнувшись, она возвращается к своим заданиям, а я, не удержавшись, кладу руку на ее колено и веду ладонь вверх.

Сегодня Алина в юбке. Это что-то новенькое. Последнее время я видел ее в основном в джинсах. И от лицезрения красивых стройных ножек любимой девушки у меня невольно едет крыша.

Ладонь скользит под подол юбки.

– Егор… – шикает мышка, ерзая на стуле.

Мы встречаемся взглядами. В ее глазах нешуточная угроза, а в моих, наверное, горит вожделение. Я с ума схожу от своей девочки!

– Коршунов, ты закончил? – спрашивает вдруг училка.

– Нет, – сухо роняю я, отрывая руку от бедра Алины.

Одноклассники оборачиваются на нас. Таня тоже. В ее глазах непонимание. Конечно, ведь она не в курсе, что мы с Алиной помирились и что я в ее услугах больше не нуждаюсь. А еще – что свою мышку я больше к ней не подпущу.

Не знаю, что у Борисовой с Купидоновым случилось, наверняка ее рассказ про обнаженку просто выдумка, но я точно знаю про случай в ливерпульской школе «Нью-Хайтс», произошедший в конце прошлого учебного года. Некий Бен – местная звезда – запросил судебный запрет. Точнее, это сделали его родители. Потому что одноклассница Бена чуть не сожгла его машину в порыве ревности, когда он был там с некой Элизабет. Из школьных форумов я узнал, что у Тани обнаружили целый алтарь с фотками и личными вещами Бена. Расческа, футболка, в которой он играл в футбол, носки и даже нижнее белье. Она за ним следила. Она им болела, грезила о нем. При этом они никогда не были вместе.

Борисову хотели положить на принудительное лечение, но они с матерью вернулись в Россию. Татьяна явно нездорова. Но в этой истории я увидел себя. Я тоже болею Алиной. Правда, не смог бы причинить ей вред, как это сделала Таня своему Бену.

Этим я себя и утешаю.

С тестом заканчиваю перед самым звонком. Алина пробегает глазами по моим ответам.

– Что скажешь?

– Все отлично. – Она забирает мой листок и, покачивая бедрами, идет сдавать наши работы учителю.

Она заигрывает со мной. Ее походка изменилась, взгляды стали томными и проникновенными.

Что ты делаешь, мышка? Я же тебя сейчас съем!

Возле доски ее ловит Таня, придержав за локоть. Я пока не вмешиваюсь. Алина взяла с меня слово, что с Таней она поговорит сама. А вот насчет всех остальных я таких обещаний не давал. Поэтому от взглядов Халидова, пожирающих ножки моей девочки, меня незамедлительно накрывает.

Встаю со стула, вешаю на плечо оба рюкзака.

– Эй, Руслан!

Хоккеист оборачивается ко мне.

– Надеюсь, ты не дурак и понимаешь, что эта девочка моя.

– И давно? – бросает он с вызовом. Его ноздри недовольно вздрагивают.

– Давно. Не смотри на нее так, как смотришь. Не трогай ее. А разговаривать можешь только на нейтральные темы. Никаких подкатов. И мысли свои контролируй. Ты слишком громко думаешь, мать твою!

Стоящий рядом Носов ощетинивается:

– Рус, у тебя проблемы?

Я ценю то, что они дружат. По-настоящему дружат. Как мы с Даном, к примеру. Но если Эдик впряжется за Руслана, значит, тоже огребет. На этих двоих компромата у меня нет, поэтому придется действовать через грубую силу.

– Проблем нет, – отвечает Халидов другу. – Идем на следующий урок. – Вновь посмотрев на меня, он небрежно роняет: – Я тебя услышал.

Я киваю. Хорошо, если так.

Алина заканчивает разговаривать с Таней, и я, перехватив свою мышку, беру ее за руку и вывожу из класса. Сейчас у нас вроде география, но я веду ее в левое крыло, где народу поменьше. Сажаю на подоконник, встаю между стройных ножек и, обняв за талию, впечатываюсь в губы. Рюкзаки жутко мешают, поэтому летят на пол.

– Егор… – смущенно шепчет Алина, пытаясь меня оттолкнуть. Но она даже ноги вместе свести не может. И сдвинуть меня тоже невозможно. – Нас же кто-нибудь увидит!

– Кто?

– Учителя, директор.

– Учителя здесь редко ходят. Кабинеты на ремонте. А директор у нас алкаш со стажем. Его утро начинается с бутылки, ему вообще по фигу на все.

– Серьезно? – хмурится Алина. – А почему он тогда занимает эту должность?

– Связи у него есть, вот и сидит на пригретом месте… Давай не об этом, а? Просто помолчи! – строго рычу на нее и затыкаю рот поцелуем.

Я так каждую перемену намерен делать – зажимать по углам свою девушку и упиваться близостью с ней. Словно меня не кормили сладким долгие годы, а теперь желанное лакомство перед самым носом. Достаточно лишь руку протянуть.

Алина в очередной раз уворачивается и строго смотрит на меня.

– Разве ты не хочешь узнать, о чем мы говорили с Таней?

Я вздыхаю.

– Хорошо. О чем?

– Я не сказала ей, что знаю про случай в Англии. Не смогла. Просто сообщила, что мы с тобой встречаемся, и заранее извинилась, что не смогу уделять внимание нашей дружбе.

– Понятно. Моя мышка – миротворец. Ну пусть будет так.

И мы целуемся снова. До самого звонка. А на географии под монотонный монолог училки я бесцеремонно лапаю Алину под партой. Одергивать меня бесполезно, и моя мышка просто смиряется с моей нетерпеливостью.

Мы друг друга любим, да. И тянемся друг к другу, словно два магнита.

Никогда и ни от кого меня так не накрывало.

– Ты ведь можешь сегодня после уроков ненадолго ко мне заглянуть? – спрашиваю я на очередной перемене, когда градус между нами поднимается до предела.

Мои руки на ее бедрах. Большие пальцы вырисовывают хаотичные линии, ныряя под юбку.

– Вместе сделаем уроки. Закажем что-нибудь поесть, – уговариваю я, покрывая торопливыми поцелуями ее скулы.

– Не могу, – качает головой Алина. – У меня сегодня фотосессия.

Мой голос непроизвольно просаживается, а сердце пропускает удар.

– Какая?

– Не в купальнике, слава богу!.. – смеется Алина.

Но я уверен, что она уловила волну моего напряжения. Все эти съемки – самая больная для меня тема. Хочется сказать Алине прямо и жестко: завязывай с этим. Но тогда мы вновь можем разругаться. А я наконец-то начал соображать, что не все нужно говорить в лоб и не всегда нужно только требовать.

– Во сколько?

– Да сразу после уроков.

– Я тебя отвезу и дождусь. – Я чмокаю ее в кончик носа.

А заодно и процесс проконтролирую, черт возьми.