35 · Гроз

Алина закрылась от меня. Наверное, я был к этому готов.

Она попросила меня помолчать, не обсуждать с ней отца, его невыносимый характер и всю эту дерьмовую ситуацию.

«Просто полежи со мной», – так она сказала.

Я включил какую-то музыку фоном, лег рядом и обнял.

Алина была уверена, что отец явится за ней, хотя он даже не знал, где я живу, и, кажется, считала минуты до нашей необратимой разлуки. Я гладил ее плечи, щеки, жадно вдыхал ее аромат, уткнувшись носом в нежное место за ушком. И она расслабилась в моих руках. Стресс вымотал ее окончательно. И вместо пустых разговоров она предпочла заснуть.

Я оставил Алину в своей спальне вместе с тарахтящим в ногах Черным, а сам ушел на диван в гостиную. Чтобы не сорваться и не затискать ее до необратимых последствий.

Мне не спится. Хотя я и прошлую ночь тоже не спал. Словно выключатель сломался, и теперь меня просто не выключает. Мозг кипит от переизбытка мыслей.

Что будет делать Столяров? Возможно, ничего не будет делать. Или завтра же явится в школу вместе с местным участковым. Или нам ждать этого участкового прямо с утра на пороге моей квартиры?

Но среди этих важных мыслей мельтешит одна особенно яркая. Чертов футболист ее достоин, а я нет! И в груди больно долбит, долбит, долбит от этих слов Алининого отца.

Меня зацепило – это факт. Я думал, не сдержусь и врежу Столярову. Жалею, что не врезал. И в то же время не жалею.

Да блин!

Ворочаюсь, не в состоянии найти удобное положение. Нужно еще больше вымотаться, чтобы отключиться. Физически вымотаться.

Встаю, включаю свет и решительно иду к тренажерам. Сажусь на «греблю». Сейчас бы какую-нибудь агрессивную музыку – и вообще отлично. Но наушники в спальне. Не хочу будить Алину. Работаю на тренажере в давящей тишине, а в памяти всплывают все эпизоды, когда я видел Алину и Тимофея вместе.

Пиццерия. Этот придурок обнимал ее. Потом мы столкнулись, и она втиснулась между нами. Меня снесло адреналином, мы подрались. Набережная. Его кофта на ее плечах. Потом та драка, когда я взял Дана и Макса с собой. Вмешались какие-то прохожие, и Алина ушла с ним.

Как обо всем этом не думать?

У них был какой-то свой мир, о котором я ничего не знаю. Возможно… Тяжело сглатываю, зажмуриваюсь. Душу рвет на части. Возможно, он действительно ей подходил больше. С ним не было таких проблем, как со мной. Тимофей не играл с ее чувствами, чтобы понять свои. Его друзья не отморозки. И он такой весь правильный по сравнению со мной…

Стоп! Но он же ей изменял!

Или нет?

Девчонки возле него вьются – это факт. Переходил ли Тим черту? Тогда, в прошлой жизни, я был уверен, что переходил, и не раз. Но сейчас, когда Алина со мной, я даже в бреду не могу представить, что захочу кого-то, кроме нее. Хотел ли он?

Весь взмокший, я торможу и убираю «весла». Дыхание тяжелое, веки тоже потяжелели. Иду в душ и несколько минут стою под тугими теплыми струями. Когда возвращаюсь в гостиную, понимаю, что свет выключен, а на диване… Алина. Обняв плед руками и ногами, воткнулась в него еще и носом и, похоже, спит. Я дал ей свою футболку, которая целомудренно прикрывала бедра, но сейчас она задралась…

Что делать? Отнести обратно в спальню? Диван не разложен, вдвоем нам будет тесно здесь.

Присаживаюсь на корточки рядом с ней.

– Эй, малышка.

Не открывая глаз, Алина бормочет:

– Ты оставил меня одну. Это обидно…

Я улыбаюсь. Сердце поет и несется вскачь. Ложусь за ее спиной, обнимаю за талию. Она разворачивается и, уткнувшись носом в мою шею, вновь бормочет:

– Не оставляй меня, пожалуйста.

– Ни за что, – шепчу в ответ.

– Обещаешь?

– Клянусь.

Через полминуты Алина вновь дышит размеренно. Уснула. Ее рука соскальзывает с меня и замирает где-то слишком близко к паху. О-о-о… Ну все, сон опять как рукой сняло.

Бережно обнимаю ее за плечи и зажмуриваюсь. Пульс грохочет в горле. Все же я живой, и у меня есть потребности… А она в этом смысле пока недоступна.

Хочется побиться затылком о диван.

Невесомо прижимаюсь губами к ее лбу. Алина мычит что-то нечленораздельное и прижимается теснее.

Мне плохо… И чертовски хорошо.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем меня вырубает. Сладкие фантазии и яркие образы преследуют во сне, а слияние наших тел наяву такое крепкое и чувствуется так остро, что я не до конца уверен, сплю я или бодрствую.

Обжигающий поцелуй в ключицу. Прикосновение пальчиками к щеке. Прядка волос скользит по моему плечу. Ее горячее тело вжимается в меня. Все это внезапно заставляет проснуться.

– Привет, – забавно жмурясь от пробуждения, тихо говорит Алина.

Наши тела переплетены и будто приклеились друг к другу. Но она не торопится сбежать. Укладывается щекой на мою грудь.

– Как думаешь, сколько сейчас времени?

Самое время принимать контрастный душ. Я заведен до предела. Однако вслух хриплю:

– Будильник на семь еще не срабатывал.

И, как по команде, мобильник начинает вибрировать и трезвонить под подушкой. С трудом просовываю руку и вырубаю будильник.

Алина глубоко и тяжело вздыхает.

– Может, никуда не пойдем?

– И дадим твоему отцу повод усомниться в том, что наши отношения адекватные? Нет уж. Мы прилежно учимся, получаем аттестаты и сваливаем.

– Куда?

– Домой. Если захочешь… Можно там поступать.

У меня на примете финансовый вуз именно в родном городе. Но если Алина не захочет…

– Мне все равно, где жить, – с заминкой отвечает она. – Я вообще сейчас ничего не понимаю и не хочу прогнозировать.

– Давай я за тебя буду понимать?

Она поднимает голову, смотрит на меня нежным взглядом. Хочет что-то сказать, но молчит. Есть между нами некая тонкая стена, и мы оба ее чувствуем. Мы не обнажены друг перед другом до конца. Но это непременно случится. Чуть позже.

Мы покидаем наш уютный диван. Алина ненадолго запирается в ванной, пока я готовлю скудный завтрак. Чай, сыр и не самое свежее овсяное печенье. Нужно наведаться в магазин. Забить холодильник до отказа, купить какие-то гигиенические женские штучки… В общем, все, что Алине будет необходимо. И так меня вдохновляет эта мысль, что я сияю, как новогодняя елка.

Алина будет жить здесь! Со мной!

Она заходит на кухню, тяжело опускается на стул. Уже полностью одетая. Обняв чашку с чаем подрагивающими пальцами, слепо смотрит в стену.

– Я так не могу… – шевелятся ее губы.

Я тут же приближаюсь и опускаюсь перед ней на корточки.

Мои мечты рушатся. Я не хочу!

– Чего не можешь?

– А вдруг ему там плохо стало после моего ухода? Или бабушке… – Алина переводит на меня опустошенный взгляд. – Я хотела бы быть эгоисткой… Но не могу.

Глажу ее бедра, колени. Приподнимаюсь и прижимаюсь к губам в долгом поцелуе. Выпрямившись, с поддельной бодростью в голосе произношу:

– Мы ему позвоним. Прямо сейчас. А потом решим, что делать дальше. Идет?

Я отдаю ей телефон. Свой она оставила дома. Алина кивает и по памяти набирает номер отца.

– Поставь на громкую.

Она включает громкую связь и напряженно слушает гудки. Голову втянула в плечи, вся сжалась.

– Да?

– Пап… Это я.

– Ну хоть позвонила, – усталым голосом выдыхает Столяров.

– Прости, пап… Я не хотела так сбегать, но ты не оставил мне выбора, – начинает лепетать Алина.

Он молчит. А я сжимаю челюсти. Тема с Тимофеем для меня не закрыта.

– Пап, – Алина глубоко вздыхает. – У меня все хорошо, если тебе интересно. Собираюсь в школу.

– Домой ты, видимо, не собираешься, – констатирует он угрюмо.

– Вернусь, если ты понял, почему я ушла.

– Чего ты хочешь, Алина? Чтобы я его принял? – внезапно рычит Столяров. – Этого не будет!

– Почему?! – отчаянно всплеснув руками, Алина всхлипывает.

Я сжимаю зубы так, что чувствую крошки эмали на языке.

– Потому что я твой отец. И это нормально, когда отец хочет защитить свою дочь от необратимых последствий. Ты помнишь, что сделали его друзья с моей командой в одной из потасовок? Тимофей лежал в больнице с сотрясением. Алексею сломали ногу. Дамир!.. Да много кто пострадал. Ну или вспомни свою шею. Ты прятала эти синяки от меня, но я же видел.

Алина инстинктивно хватается за горло, метнув на меня испуганный взгляд.

Давление подскакивает, глаза наливаются кровью. И я просто в шоке, если честно. А что было с ее шеей, мать вашу? Почему я не в курсе?

– Пап, мне пора в школу. Позже позвоню, – быстро тараторит она, испуганно уставившись на меня. Кладет телефон на край стола, обнимает себя за плечи и тихо произносит: – Егор, не смотри на меня так, пожалуйста.

А я не знаю, как я смотрю.

– О каких синяках шла речь? – мой голос хрипит.

Губы Алины дрожат.

– Тот парень… В доме Фора… Когда вы вломились… Он сказал, что ты его прислал. Сказал, что, если пойду с ним, драка прекратится. И я пошла. А он… – Алина вновь хватается за горло и, задыхаясь, договаривает: – Он мне угрожал. Я тебе говорила…

О своей шее – нет!

Круглов, тварь! С ним там уже разобрались. Он играл на стороне моего отца, действовал вместе с девкой, имя которой я и не помню. Но это все не важно сейчас. Сейчас меня трясет от того, что Алина пострадала намного больше, чем я предполагал. И рвет на части от осознания этого.

Руки дрожат, в ушах гудит. Сердце долбится о ребра.

Я отшатываюсь. Отворачиваюсь. Не могу смотреть мышке в глаза.

Слышу, как скрипит стул. Чувствую холодные ладошки на своей спине.

– Егор, мы же это уже пережили. И отец тоже переживет. Ты не виноват…

– Но я виноват! – Я резко разворачиваюсь к ней. – Виноват. Лишь я один виноват, – подрагивает мой голос.

Взгляд падает на ее тонкую шею. Я бережно глажу ее пальцами. Прижимаюсь к нежной коже губами и снова глажу, невесомо целуя. Алина замирает и, кажется, перестает дышать.

Сердце щемит от нежности, которую хочется дарить только этой девочке. Но… возможно… я действительно не тот парень, от которого она должна эту нежность принимать.

Выпрямляюсь. Убираю пальцы от ее шеи. Вообще больше не пытаюсь обнять, как бы ни хотелось. Смотрю в карие глаза, в которых застыли слезы.

– Скажи, мышка, – я грустно усмехаюсь, – ты любила Тимофея?