Глава 42. Есения

От аромата свежеприготовленного говяжьего фарша мутит.

В последнее время мой организм вообще перестал воспринимать мясо. Вкус, запах, вид – противно все до ужаса. Даже грозный взгляд Огнева со мной не справляется. Я фыркаю и отворачиваюсь, а Антон обещает как-нибудь спрятать мясо в одном из сладких пончиков, которые я тоннами покупаю на первом этаже торгового центра. Мой любимый вкус – «Ананасовый рай». И по количеству съеденных штук, наши дети должны будут родиться с пальмой в руках.

– Побольше-побольше клади. Че ты мяса-то жалеешь, одно тесто есть, что ли? – указывает мама, активно раскатывая пласт.

Я не могу справиться с воспоминаниями о детстве. Из гостиной доносятся монотонные звуки включенного телевизора, а на кухне кипит работа.

– Хорошо, вот… побольше, – задержав дыхание, аккуратно защипываю и соединяю края сочня, которая чудесным образом превращается в красивый пельмень. Отправляю его на досочку, припорошенную мукой, и любуюсь.

Коротко вздохнув, беру новую лепешку и отмеряю чайной ложкой ненавистный фарш. Сдерживаю физиологические позывы.

– А где твой пожарный? – спрашивает мама. – На работе пропадает?

– Можно и так сказать…

Антон последнюю неделю не вылазит из мотоателье. Домой приезжает только ночевать. Пропахший маслом и дико уставший. Даже к родителям со мной сегодня не поехал.

Это странно…

Впервые в жизни на предложение добраться до деревни на автобусе, сказанное больше для приличия, мой любимый мужчина промычал нечленораздельное «угу» и положил трубку.

Я… обалдела, но списала это невнимание на сверхзанятость своего мотокутюрье.

– А чувствуешь себя как?

– Как большой аквариум, – коротко вздыхаю. – С фильтром для воздуха… Если ты понимаешь, о чем я.

– Не ты первая, не ты последняя, Еська. Это всего лишь беременность. Не придумывай.

От обиды нижнюю губу закусываю. Ага. Всего лишь беременность.

Многоплодная.

Монохориальная моноамниотическая двойня.

На последнем УЗИ врач так странно переглянулся с медсестрой, что после выхода из кабинета меня озарила ужаснейшая идея из всех возможных: я, мать твою, залезла в интернет. Роковая, непростительная ошибка. Хуже только пойти на Таро погадать или у цыганки на вокзале диагноз спросить.

Оказалось, что у меня самая редкая и сложная беременность из всех возможных. Меня ждут еженедельные УЗИ и – стопроцентно – кесарево. У детей одна оболочка и один источник питания, если объяснить просто. Посмотрев статистику по вынашиванию, а вернее, невынашиванию, полвечера я прорыдала в подушку, а потом вынесла мозг и без того озадаченному Огневу.

Он совершенно не расстроился. Погладил животик и спокойно сказал: «Все будет хорошо, Фюрер. Вот увидишь». Возможно, это то, что мне надо было, ведь внутри выросла какая-то уверенность, а сердце сразу успокоилось.

– Свадьба-то будет? – спрашивает мама.

– Будет…

Отвожу растерянный взгляд. Мама, как педагог с приличным опытом, четко считывает мое настроение.

– Эх… Чего-то ты темнишь, дочь. Одна приехала. Давненько такого не было. Усвистал твой Огонек жечь другие берега?

– С ума сошла? – ужасаюсь. – Я же рассказывала тебе. И про квартиру новую, и про работу Антона.

– Надеюсь, твою жилплощадь под это дело не додумаетесь продавать? Тебе еще детей растить, Есения. Случись чего, чтобы было с ними куда податься.

Вдруг сержусь. О чем это она?

– Я предлагала, но Антон сказал, сам справится, – с гордостью сообщаю. – Он сейчас сутками работает, чтобы побыстрее с застройщиком рассчитаться. А я сюда прямо с городской олимпиады приехала. На автобусе.

Мама машет рукой, создавая вокруг пылевое облако из муки.

– И сдались тебе эти олимпиады. Стимулирующие выплаты учителям все равно почти не платят. Лучше бы часов больше брала.

– При чем здесь это? – устало спрашиваю и беру очередную лепешку. – Если у детей есть потенциал, почему не попробовать? И родители их идут на встречу. Помогают всячески, собирают документы, готовятся.

Она недовольно фыркает и поворачивается к плите. Снимает крышку и засыпает в кипящую воду пельмени. Я недовольно морщусь от аромата, распространяющегося по кухне. Психую. Сказала же, что не перевариваю сейчас мясо и просто помогу ей.

Обязательно готовить при мне?

Вдруг обидно становится. Слабость накатывает.

Когда мы сказали про беременность бабушке Антона, она расплакалась от счастья и тут же выдала мне теплые носки из овечьей шерсти. Вряд ли я буду их носить, потому что редко мерзну, а рядом с Антоном мне вообще всегда-всегда жарко, но дело ведь вовсе не в этом… А в поддержке. В банальной человеческой поддержке.

В желании Елизаветы Алексеевны быть сопричастной к нашей с ее внуком радости.

У моей же мамы такого не наблюдается, а отец, узнав о беременности, крепко меня обнял, поздравил и ушел в гостиную смотреть очередную политическую передачу. Это… по-мужски. Я не обиделась.

– Вроде все, – с облегчением убираю ложку в пустую миску. – Так нормально? – киваю на досочку, заполненную ровными рядами пельменей.

– Вот этот не очень, и эти… гигантскими сделала. Ладно. Помогла…

Пыхчу, как паровоз.

– Почему так всегда, мам? – спрашиваю полушепотом. – Почему ты вообще не можешь сказать мне ничего хорошего?

– Ой, не придумывай.

Но мне уже не сдержаться. Подняв мокрое от слез лицо, продолжаю:

– Я стараюсь. Правда, стараюсь. Соответствовать тебе. Мне все уши прожужжали о педагогической династии, постоянно тебя в пример ставят. А ты меня даже ни разу на первое сентября не позвала…

– И к чему тебе мой литературный вечер? – хмурится она. – Ты сама выбрала ваши с отцом точные науки.

– Да просто!.. – по-детски всхлипываю. – Просто, мам, – смущаюсь, – чтобы к тебе быть поближе.

Она, кажется, тоже чувствует неловкость.

– Что ж тогда на филфак не пошла? – недовольно спрашивает.

– Да при чем здесь это? Неужели выбранная профессия так много значит, мам? А если бы я врачом стала?

– Было бы неплохо, Есения. Личный врач дома не помешал бы, – говорит она назидательно, а я грустно усмехаюсь.

Поднимаюсь и иду мыть руки. Затем снимаю передник и отряхиваю безнадежно устряпанное платье. С улицы доносится звук клаксона.

Я, не попрощавшись, натягиваю угги и шубу, хватаю сумку и несусь к фырчащей выхлопными газами «Субару». Сажусь на прогретое сиденье, целую небритую щеку и, складывая руки на груди, дую губы.

Огнев склоняется, чтобы посмотреть на дом со светящимися окнами.

– Твои не обидятся, что не зашел? Грязный весь. Аж стыдно.

– Не обидятся, – бросаю, глядя прямо перед собой.

Раздражение нет-нет да и проходится по нервам. О свадьбе Антон не заикается. Как бы я ни намекала. Не самой же мне предложение делать?.. Смешно, ей-богу.

– Я ждала тебя раньше, – недовольно кидаю, когда мы выезжаем на зимнюю трассу.

– Прости, задержался. Там твоя компенсация, Фюрер, – подмигивает он мне и кивает назад.

Обернувшись, забираю с сиденья сиреневую длинную коробку с пончиками. Открыв ее, облизываюсь на «Ананасовый рай».

Божечки. Тоже ведь своего рода колечко?..

Улыбаюсь.

Смягчившись, тянусь к руке с загрубевшей от работы кожей. Прохожусь по ней пальчиками и трусь носом о дутую куртку.

– Все нормально. Ты прощен, Огнев.