ГЛАВА ВТОРАЯ,
в коей проходит первое заседание клуба не желающих опеки, а второе прерывается наидосаднейшим образом
Дѣвушка начинаетъ выезжать выѣзжать въ светь въ возрасте отъ 16 до 20 лѣтъ, смотря по ея развитiю и также по нѣкоторымъ обстоятельствамъ, относящимся къ ея матери и старшимъ сестрамъ.
Фильма мне не понравилась абсолютно. Глупости какие! Она, вся такая воздушная блондинка в кудряшках, он страстный неклюд. Она томилась в отчем доме, он ее похитил, она томилась уже у него, в цепях, на бархатных подушках. Он тоже томился, но страстно. Ни скачек, ни погонь, ни револьверных выстрелов. Некого господина в бакенбардах, что явился деву спасать, неклюд заколол первым же шпажным ударом и возвратился к томлениям.
— Экая лабуда, — сообщила Геля, когда мы среди прочей публики покидали по окончании фильмотеатр.
— А дамам нравится. — Мамаев улыбнулся какой-то зареванной девице. — Небось Бесника нашего теперь во снах видеть будут.
На слове «сны» я внутренне напряглась, а потом припомнила, что видала актера Беса раньше, именно что в женских фантазиях, знамо не в своих. Эх, многое бы я сейчас отдала за свой личный сон.
— Извозчика кликни, — попросила я няньку и принялась прощаться.
И так времени потеряно много. Вместо того чтоб с Манящей безнадзорно беседовать, сначала знакомствами отвлеклась, а после… Хотя в манипуляциях господина Брюта вины моей нет, кориться не собираюсь.
Дружелюбный Эльдар Давидович зазывал в «Кафе-глясе», но я отказалась, сославшись на дорожную усталость.
— Серафима Карповна, — шепнул чародей, склоняясь к ручке с поцелуем, — чародеек вашего уровня я прежде не встречал.
Приятный комплимент. И прикосновение было приятным, я чувствовала горячие искорки, что засветились между нами. Интересно, а жена у господина Мамаева есть? Не для себя интересно, ну, то есть, вовсе не от желания это место погреть. Просто если Эльдар холост, то как он справляется с жаром, которым наполняет его естество чародейская сила?
Маняша уже вовсю командовала сугробом на облучке коляски, под сугробом был извозчик, но наружу торчали лишь руки с поводьями.
— Спокойной ночи, Серафима, — поклонился Мамаев.
Евангелина Романовна помахала мне на прощанье. По дороге Маняша восхищалась фильмой и обходительностью сыскного чародея, а я шуршала запиской, незнамо как оказавшейся в моей перчатке.
Бобынины нас не дожидались, свет в доме был потушен, только крошечный светильник горел у подножия лестницы.
— Сон свой мне сегодня отдашь? — спросила Маняша заговорщицки. — Хочется кое-кого навестить.
— Господина Мамаева или фильмового лицедея? — лукаво прошептала я в ответ. — Придется самой справляться, нянюшка, у меня, стараниями учителя, снов нет.
— Это получается, — Маняша замерла, прижала к груди руки, — я барышне Абызовой и не нужна боле? Сглаз на тебе и так сгорает, и вот…
— Нужна, — заверила я серьезно. — Может, не для дела, а для жизни, но нужна определенно.
Мы вошли в спальню, Гавр открыл один глаз, закрыл и захрапел сызнова. Нянька добрела к козетке и, упав в нее, принялась беззвучно и безутешно рыдать.
— Нянюшка, — опустилась я подле, — не кручинься, сердечко мое. Обещаю, как только Гуннар с меня запрет снимет, первый же сон Марии Нееловой будет.
— Ага, ты в своих Гишпаниях тогда окажешься, а я…
— Для сновидцев версты не помеха. Из любого мира с подарочком явлюсь, вот увидишь.
— Мира?
— Ну то есть места, из любого места, — уточнила я после паузы.
Гавр зевнул, скатился с кровати, зарычал.
Обойдя эту громаду, я распахнула двери на балкон:
— Нагуляешься, стекла не колоти, постучи тихонько в раму и голос подай, я впущу.
Кот спрыгнул со второго этажа в сугроб, после взлетел над крышами соседних домов и исчез из виду.
— Этот Гуннар, как именно тебя ограничил? — спросила деловито нянька, стеля свежую постель. — Я имею в виду: забрал или закрыл дар?
— Закрыл, — ответила я немного напрягшись. — Он же не ведьма, чтоб забирать.
— Тогда взломай эти запоры, дитятко.
— У меня не получится.
— Ты не пробовала.
Возражения у меня закончились, поэтому я промолчала.
— Сейчас из кухни тебе мяты принесу и к ночи переодену.
— Не мяты, — скривилась я. — Молока с медом лучше или воды. Только не горячей, чем холоднее, тем мне приятственнее будет.
Пока нянька хлопотала вне спальни, я достала из перчатки записку Мамаева. Там был адрес. Улица Цветочная, дом с зеленым крыльцом, более ни буковки. Я скомкала бумажку и сдула с ладони горстку серого мелкого пепла. Эльдар Давидович рандеву со мною возжелал? Тоже искры ощутил меж нами?
Стало грустно и немножко противно.
Нянька бормотала привычные молитвы, в которые я, вопреки привычкам, вслушивалась.
— Расскажи, как ты с мужем своим познакомилась, — попросила, когда Маняша присела на краешек моей постели.
— Сто раз уже слышала.
— Не важно, ты, главное, говори, не замолкай, голос твой слышать хочу.
Она начала и продолжила, с теми самыми своими словечками и интонациями, которые я знала и любила.
А ночью у меня начался жар. Я металась на постели, Маняша до самого утра просидела, держа меня за руку. Я сжимала ее пальцы, удивляясь, какие же они холодные по контрасту с моими.
Перед рассветом в покои вошли обе Марты.
— Тсс, — велела я девушкам, указав на спящую нянюшку.
— Вы больны, барышня?
— Уже нет, помогите мне Марию Анисьевну уложить.
Они захлопотали, устраивая Маняшу в смежной комнатке, а я, повернувшись к балкону, увидела Гаврюшу, в позе глиняной копилки сидящего за стеклянной дверью.
— Лихорадит няньку-то вашу, — сообщила возвратившаяся Марта.
— Мой жар на себя приняла, — решила я повинно. — Присмотрите за ней нынче, чаю с малиной организуйте, бульончику, все что положено к нему.
Раздвинув двери шкапа, я кивнула на шерстяное платье с широко кроенной юбкой:
— Облачиться помогите, если спросят, куда барышня Абызова подевалась, отвечайте, что на телеграф, батюшке весточку отправить.
— Что ж, без сопровождения пойдете?
— С Гавром, — показала я на балкон. — А ежели Наталья Наумовна про скандальное поведение причитать примется, скажете…
— Что не приучены хозяев с посторонними обсуждать, — присела толстушка в книксене, и обе горничные синхронно изобразили оскорбленную добродетель.
Одевая меня к выходу, девицы сообщали свежие сплетни. Барин, который Бобынин, совсем берега попутал, ни дня его никто трезвым не видит. Уходит вроде на службу, но на час либо два позже начала присутственного времени, возвращается когда как, но редко до полуночи. Лакей — жеманник, в начале месяца в доме появился, строит из себя невесть что, и языкам-то обучен, и манерам, а сам…
Я слушала вполуха.
Наташенька прислугу тиранит, хотя прислуга и не ее вовсе, каждое утро велит обеим Мартам себя одевать, а по вечерам Маняшу к себе кличет. Вчера, когда мы с нянькой отсутствовали, орала криком и ногами топала.
— Если вам ситуация тягостна, — предложила я, обматывая вокруг шеи концы башлыка, — может, домой вернетесь? Вы же не рабыни какие при мне, девушки свободные. Прервем контракты, да и закончим страдания?
Оказалось, что страдания вполне соотносимы с платой, которую девицы получают первого числа каждого месяца у банковского поверенного. А на Руяне им зимой делать нечего. И ежели будет моя воля сострадание к девам проявить, так оставлю я все как есть. Опять же замуж я скоро пойду, тут горничные и пригодятся, особенно ежели я с детишками затягивать не буду.
— Пока Маняшу опекайте, — напомнила я на прощанье и вышла к Гавру.
Вот за что хотя бы можно высоко оценить моих руянских помощниц, удивить их уже ничем не возможно. Не побежали следом, спрашивая: «куда?» да «как можно?» Посмотрели сквозь морозное стекло, как уношусь я в предрассветный сумрак верхом на крылатом коте, да и шпингалеты на балконной двери позадвигали. Ну то есть я надеялась, что запереть дверь они не позабыли.
Гаврюша пах грозою, опять, наверное, меж молний резвился, пока поесть времени не пришло.
— И как мы Цветочную улицу отыщем? — спросила я в мохнатое ухо.
— Ав-р…
— Потому что любопытно. Я, может, с жовтеня ни одной записки от кавалеров не получала.
— Ав-р.
Кот мягко приземлился у потушенного уже фонаря в начале неширокой улочки, повел лобастой башкой.
— Извозчик! — обрадовалась я. — Уж он-то меня, куда нужно, отвезет. А ты, мальчик, следом, крадучись. Не нужно твоим видом люд смущать.
Парень, дремавший на облучке, удивился ранней пассажирке, но воскликнул:
— С ветерком домчу, барыня. Цветочная — это через Мокошь, на другом берегу.
И мы поехали по просыпающимся столичным улочкам, по набережной, стылой и пустынной, по длинному широкому мосту, очутившись в солидном квартале ухоженных вилл.
— Зеленое крыльцо мне надобно, — уточнила я, поняв, что искомой улицы мы достигли.
— Это подойдет?
Наддверный фонарик освещал выкрашенные масляной краской балясины.
— С него начну. — Я заплатила ассигнацией, судя по преувеличенным благодарностям, больше, чем парень рассчитывал.
Потопталась, ожидая Гавра. Тот буквально свалился с неба, когда повозка, с трудом развернувшись на Цветочной улице, покатилась обратно в город.
— Ав-р…
— Подожди, мне подумать надо минуточку. Может, ну его, а, Гаврюша?
— Ав-р?..
— Потому что нелепо это, по нацарапанному адреску вприпрыжку прибежать. Никогда Серафима Абызова так не поступала!
— Экий у вас собеседник занятный. — Из тени того, что в другое время года наверняка было кустами, а сейчас представляло собою снежные сугробы, выступил на улочку и поклонился приказной чародей Мамаев. — Тот самый сонный кот?
— Сидеть, — скомандовала я Гаврюше, сжавшемуся для атаки. — Опасности нет. Доброго утречка, Эльдар Давидович.
— Вы, Серафима Карповна, записку мою прочли?
— А вы, господин Мамаев, сомневались, что я грамоте обучена? — язвительно вопросила я. — Ваш домик или снимаете?
— Не то и не другое, — Мамаев отчего-то показал мне ношу — вощеной бумаги пакет с подушку размером. — Мы с вами сейчас к некоей чиновной даме напросимся. Евангелина Романовна очень свежую выпечку обожает, посему не прогонит.
— Геля? Простите, я отчего-то решила, что вы мне с собою свидание назначили.
— Неудивительно, готов спорить, что внимание мужского пола преследует вас повсеместно.
Он рассматривал меня и так, и эдак, затем притворно вздохнул:
— Эх, жаль, что не я короткую соломинку достал, когда в приказе решали, кто именно на Руян отправится.
— Предположу, что тот, кто ее вытянул, испытывает те же чувства.
Эльдар как-то по-особенному толкнул калитку, и мы прошли по расчищенной тропинке к крыльцу.
— Так вы этого чувствительного господина вчера в фильмотеатре ждали?
— Простите?
— Я заметил, что вы нарочно сели с краю и что никому свободное кресло по правую руку занять не позволили.
— Сыскарская наблюдательность? — хмыкнула я. — Думайте, как вам угодно.
Пока чародей вдавливал кнопочку дверного звонка и прислушивался к доносящимся из дома трелям, я велела Гаврюше:
— Погуляй пока, после позову.
— Ав-р. — Кот повел мордой в сторону мамаевского пакета, вздохнул тяжко и сиганул через палисадник.
Дверь распахнулась, в клубах теплого домашнего воздуха на пороге появилась Евангелина Романовна в домашнем капоте и с заплетенными в косу волосами:
— Заходите быстрее, Серафима, Эльдар, доброго утра… Да поторопитесь! Холод-то какой!
В крошечной прихожей Мамаев сунул хозяйке гостинец, помог мне размотать башлык, снять шубку и провел в кухню.
Жила надворная советница скромно, тесновато, но чистенько и удобно. По утвари было заметно, что готовить она любит и умеет.
— Ватрушки! — восхищалась Геля, шурша бумагой и выкладывая на глиняное блюдо выпечку. — Булочки! Расстегаи! Эльдар, ты просто чародей!
Мамаев занялся заваркой, видимо, кофе по утрам здесь было не в обычае.
Я сидела за столом, что твоя барыня, молчала.
— Мы тебя ждали, Серафима, — сказала Попович. — Только я думала, что еще вчера появишься.
— А я заверял, что почувствую ваше, Серафима Карповна, приближение.
— Ой, — забавно смутилась хозяйка. — Серафима Карповна, мы же вчера на «ты» уже перешли? Или как вам удобнее…
— В смысле почувствуете? — перебила я ее. — Ах, прости, Евангелина, конечно, давай по-простому, без отчеств.
— Он на тебя какую-то вашу чародейскую метку поставил, на репейную коробочку похожую.
— Гелюшка иногда чародейство видит, — пояснил мне Мамаев, — только престранно.
— А иногда слышу или нюхаю…
— Вчерашнюю метку репьями вообразила. А ее, букашечка, никто рассмотреть не мог! Серафима Карповна, что ощутили, когда я руку вам на прощанье целовал?
Мамаев достал с полки глиняный кувшин и ссыпал в него мелочь из карманов:
— Вперед за все «букашечки». Так что?
Щеки залил румянец. Что ощутила? Неуместное любострастие?
— Ничего.
— Вот! — Удовлетворенный ответом чародей принялся разливать чай в разномастные кружки. — Времени у нас, девицы-красавицы, не особо много…
Я хлебнула душистого чаю, закусила пирожком с малиной. Обычно, когда с недостатка времени начинают, разговор петляет вокруг да около еще долго.
— Нам твоя помощь нужна, Серафима Абызова. — К удивлению моему, Геля приступила к главному.
— Погоди. — Мамаев сунул ей ватрушку. — Мне кажется, барышне Абызовой и самой помощь не помешает.
— Вы, ваше высокоблагородие, и мысли читать умеете? — захлопала я ресницами.
— У вас мысли, Серафима, на лице даже не написаны, нарисованы, будто для малограмотных. Так что у вас с господином Зориным и отчего вы няньке своей не доверяете?
— Осади, — строго проговорила Геля. — Давление неуместно, чай не допрос.
Я отставила кружку и засмеялась:
— Дражайшие сыскари! Представление «злой и добрый допросчик» для меня разыгрывать не надо.
— Тем более что обычно в роли зла выступает Евангелина Романовна, — улыбнулся Мамаев. — Но ты, букашечка, записочку прочла и по адресу явилась, значит, есть у тебя интерес.
— А ты… — я поискала мужеский вариант «букашечки», — …милок, мне этот адресок в перчатку с поцелуями затолкал тоже не от равнодушия.
— Бубусик, — предложила Геля. — Его хорошо «бубусиками» крыть. Ну что, Эльдар, ответишь барышне Абызовой? Или позволишь мне рассказать?
— Женщины! — воздел руки чародей.
— Проблемы у нас, — сказала Попович мне доверительно. — В приказе нелады. Начались после того, как Иван на Руян аффирмацию князя Кошкина добывать отправился. И мы с Эльдаром решили, что…
— Корень всех зол во мне кроется?
Геля пас не приняла, скандал не раздула:
— Шеф с Иваном секреты от нас завели, прикрываясь тем, что о нашей же безопасности заботятся. Я-то, понятно, приучена к пренебрежению. Женщина, да еще и не чародейка. То есть я его не принимаю, но оно хотя бы понятно. А вот то, что Эльдар в эти секреты не посвящен, странно и обидно.
— Может, господин Мамаев по этой части слабоват? По чародейской? — едко спросила я, глядя на Эльдара.
— Может, букашечка, — не обиделся тот. — Поэтому хочется мне, убогому, к тайнам сим приобщиться.
Цветочные горшки на подоконнике подпрыгнули, перебив начавшуюся пикировку.
— Авр-р, — жалобно донеслось из-за стекла.
— Есть хочет. — Я с извиняющейся улыбкой, взяла с блюда пирожок и понесла его к окошку.
— В дом кота своего зови погреться, — предложила хозяйка. Холодно на дворе.
Гаврюша ворвался в кухню, облобызал меня, оросил то ли благодарственными слезами, то ли голодной слюной и смел в один присест половину выпечки. Потом всхлипнул, поняв, что доесть остатки я не позволю, и улегся на полу в смежной спаленке, заняв его практически от стены до стены.
— В большой семье клювом не щелкай, — пробормотала надворная советница и взяла последний расстегайчик.
— Я мало что могу вам про ваших коллег рассказать, — решив, что люди, позволившие моему разбойнику находиться рядом со мной, заслуживают откровенности, начала я. — На Руяне господин Зорин сражался с навским демоном, а после…
Пытаясь собраться с мыслями, я отщипывала от булки, складывая из крошек узор на скатерти.
— Оказалось, что я попала в передрягу. Ну то есть не сама попала, меня в нее как осла на веревочке завели. Иван Иванович за меня вступился, а на противной стороне выступали господин Брют и…
— Семен Аристархович Крестовский. — Мамаев торопливо заполнил паузу, чтоб не дать мне разнюниться. — Он сопровождал канцлера в путешествии, а вернулся уже с Зориным.
— Брют куражился, что я мужскую дружбу поломала.
— Они и правда не разговаривают теперь, — сказала Геля Мамаеву, а потом, утешительно, мне: — Не позволяй чужой вине на себя цепляться. Это неправильно. Виноват не тот, кому требовалась защита, а тот, кто нападал.
— Слышал от Ивана, что ты силы не желала? — спросил Эльдар быстро. — Когда приняла?
— В тот день, когда Брют на остров явился, буквально за полчаса до визита. — Я улыбнулась, вспомнив опаленные усы князя Анатоля. — Господин Зорин сказал: «Серафима, жги!»
— И ты зажгла. — Мамаев рассматривал меня, наклоняя в стороны голову. — Эх, Ванька… Уж не знаю, как он теперь с тобой справится.
— Обыкновенно…
— С собою пусть сперва справится. — Геля явно разозлилась. — Покорители чертовы! Неужто каждая женщина подчиниться желает? Неужто у нас даже надежды на равноправные отношения нет?
И Евангелина Романовна выдала нам такой объемный, такой эмоциональный спич на тему отношений между полами, что захотелось искупать ее в овациях.
— А теперь ты, Эльдар, на себя это примеряешь, каково это считаться слабым и быть вследствие этой воображаемой слабости опекаемым!
— В этот ваш клуб я, пожалуй, вступлю, — попыталась я смягчить неожиданный пафос беседы. — В клуб не желающих опеки.
И мы чокнулись чаем над усыпанной крошками скатертью.
— …да нет, — говорила я уже через четверть часа, продолжая рассказ. — Вовсе не с господином Зориным мириться приехала. Ну расстались и расстались, дело житейское. Он, кажется, неплохую замену мне нашел, тем более что, как изящно заметил Эльдар Давидович, управы на меня нет.
— Это ты сейчас о барышне Бобыниной? — Мамаев хмыкнул. — Амурами там даже не пахнет, казенный взаимовыгодный интерес. Родственник этой барышни у нас по другому делу проходит…
Евангелина Романовна, кажется, наступила ему на ногу под столом, потому что чародей охнул и закивал, хватая ртом воздух.
— Простите, букашечки, размяк. Забываю, что две барышни в рядах столичных чародеев-сыскарей все еще являются непозволительной роскошью. А посвящать штатских в дела служебные некомильфо.
— Мы в твою приватную жизнь соваться не будем, — сказала мне Геля.
— Помирись с Иваном, — сказал мне Эльдар. — Он явно страдает. Ну или хотя бы поговори с ним.
— Это не наше дело.
— Отчего же не наше? Ванечка мне друг, я о его счастии заботиться должен.
— Если ваш Ванечка мне кузину обидит, — повысила я голос, — будешь о его здоровье заботу проявлять.
Вдруг Геля замерла, будто прислушиваясь, достала из-за ворота какой-то кулончик и стиснула его в кулачке.
— Семен? — подскочил Мамаев. — Вы собирались вместе на службу нынче идти?
— И не планировали даже. — Хозяйка переводила взгляд с нас на Гавра, дрыхнущего на полу. — Наш заговор сейчас раскроют.
— Прячься, — велел Эльдар мне. — И кота своего…
Геля распахнула двери платяного шкапа:
— Перфектно! Кота уменьшить можешь?
Я замотала головой, но вопрос был обращен к Эльдару.
— Ну, в принципе, если сделать из него дамскую собачонку, собачечку такую, навроде этих яматайских либо хинских… Позвольте ручку, Серафима Карповна. Мне, по сирости, требуется вашей силушки зачерпнуть.
Цепкие пальцы Мамаева обхватили мое запястье, вторую руку он простер к Гавру.
— Авр-р? — крошечное кривоногое лупоглазое нечто, возящееся сейчас на полу, рычало густым гаврюшиным басом.
— Это не собака! — подхватила я нечто и полезла в шкап.
— Авр-р!!!
— Шубу! Эльдар, да не суетись. Вообще, лучше одевайся сразу, на пороге его встретим.
— А Серафима?
— Потом выйдет, сама.
— Тогда зачем ты ее в шкап засунула?
— В аффекте!
Кажется, приказных сыскарей обучают скоростному одеванию, может, и турниры даже проводят. Если да, кубок победителя у надворной советницы Попович уже на полке пылится. Геля юркнула за ширму и через две с половиной минуты появилась из-за нее облаченной в мундир. Заглянув ко мне, чмокнула в щеку:
— Прости, и правда неловко вышло. Присутствие в шесть закончится, давай встретимся в половине седьмого в «Крем-глясе», договорим.
— Постараюсь.
— Не придешь, я час ждать буду, а после к Бобыниным поеду, тебя из плена вызволять.
— А я? — от двери спросил Эльдар.
— А ты не поедешь, потому что с хозяином дома слишком близко и под другим именем знаком.
И они ушли, прикрыв, но не заперев входную дверь.
Я вылезла из шкапа, поставила на подоконник «собачечку», увидала сыскарей, садящихся в повозку, коей правил нарядный господин Крестовский, и пожаловалась Гавру:
— Мало того что такого красивого мальчика в уродца обратили, теперь и верхом на тебя не сядешь. Страдать будем оба, пока Эльдар Давидович свое заклятие не снимет.
— Ав-р, — согласился собачечка, почавкивая азалиями из цветочного горшка.
В отличие от меня Гаврюша своими новыми размерами не тяготился, путешествовал за пазухой, в тепле и неге, пока я брела по бесконечному мосту в тщетных попытках разглядеть сквозь метель извозчика, рявкнул на мальчишку-карманника, попытавшегося меня обработать у москательной лавки, и задремал, когда извозчик отыскался, и до дома мы уже поехали с комфортом.
— Это что за кракозябра? — брезгливо вопросил лакей, принимая мою шубу.
— Салонная собачечка, — проводила я взглядом Гавра, на своих кривых лапках забирающегося по лестнице. — Редкая, модная, дорогая.
Со второго этажа до нас донесся басовитый рык и визги горничных.
— Дикие девки, никакого о салонных модах понятия, — решил лакей вполголоса.
Я взбежала в спальню. Собачечка лежал на подушке и готовился отойти ко сну, Марты сидели на козетке и боялись пошевелиться.
— Барыня!
— Барышня!
— Тсс, — приложила я к губам руку. — Тише, милые. Почивать буду до обеда. Притомилась что-то.
Мне помогли переодеться в домашнее платье, шепотом сообщив, что Маняша вся горит, но в себя приходила, чтоб бульончику откушать и чаем жажду утолить, что мокрые полотенца у нее на челе меняют каждые четверть часа, что Наталья Наумовна моей рассветной отлучкой недовольна и что барин еще не вставал.
Я легла поверх постели, укрылась пледом, Гавр сонно подполз под бочок, свернулся калачиком.
Вспомнилось мне лицо Артемидора, резкое, нервное, и речи его. «Слабость чародея от его силы проистекает. Привыкаете вы слишком на силу полагаться, не умом жить, не сердцем, а лишь силою безразмерной, неисчерпаемой».
Оттого он мне сновидчество и запер, чтоб котелок варил.
«Тебе, Серафима, и так неплохо будет. Девка ты недурственная. Да чего там, красотка-девка, к этому тебе еще, огню отсыпано с горсткой. Проживешь отпущенный век с удовольствиями. А то, что снов лишена, так это ничего, вполне терпимо. Представь, будто до сих пор ведьме сны отдаешь, и вся недолга».
Без моих снов Гаврюша хирел.
«А хоть бы и издох вовсе, — кипятился учитель. — Сонным котом больше, сонным котом меньше. Все равно они не более чем грезы в вашем, человеческом, понимании».
Без снов я не могла повидаться с…
«Он не принял тебя, дура! Я слышал ваш разговор от первого до последнего слова, я видел, как жалко ты лебезила перед этим чародеишкой!»
Знала бы тогда, что под присмотром, не лебезила бы поди.
«Решайся, Серафима. Последний рубеж тебе взять предстоит. Долгий, действительно долгий сон. На год либо более. Его еще называют летаргическим, реже — забвенным».
На забвение я была согласна, только хотела сначала закончить незаконченное, найти, разыскать, вернуть Маняшу Неелову. Потому что женщина, хворающая сейчас в смежной с моею комнатке, Маняшей не была.
Когда я это поняла? Да уж не сразу, поначалу так обрадовалась Маняшиному спасению, что котелок варить перестал, уже потом, вспоминая, анализируя всякие мелочи вроде поворота головы или движения рук. На самом деле факт у меня был один, но мощный. Когда я бегала по руянскому госпиталю в поисках своей страдалицы, сперва в палату через дверь заглянула, где лекарь Гаспар беседовал с пациенткой. Беседовал! Отвечал на реплики, выслушивал ответы! Лекарь не владеет берендийским, это я сразу после выяснила, а то, что Маняша по-французски не разумеет, темой для шуток промеж нас всегда служило. Мелочь? Нет, звоночек. Второй прозвенел, когда мы с Иваном Ивановичем в руянской деревеньке ведьму Агату в последний путь провожали. Старуха твердила всем, что не Агата она вовсе, что из лап Крампуса в тело ведьмы вернулась ее младшая сестра. И наконец, третье. В моем видении Мария Анисьевна сетовала, что злые люди нас с нею разлучили. Люди. Множественное число.
Артемидор, когда я про свои «звоночки» ему рассказала, смеяться не стал.
«Если хочешь ответа от меня добиться, и не мечтай. Мне лень. Возможно, невозможно, это слова, которыми невежественная тупость пытается обозначить для себя границы окружающего мира. Невежественная человеческая тупость. У тебя возникло ощущение, предчувствие? Так у тебя, не у меня, тебе, Серафима и надо с собою разбираться».
И я довольно долго копалась в себе, складывая разрозненные кусочки воспоминаний, как инкрустатор свою мозаику. Когда исходные материалы закончились, опять обратилась к учителю.
«Не позволю, — ответил он строго. — Чтоб с тонким миром работать, кроме таланта сноровка требуется, у тебя ее нет и не будет, пока забвенный сон не пройдешь. Ну примешься по чужим сновидениям рыскать, как отделишь воспоминание от фантазии либо намерения?»
Можно было, наверное, сперва доучиться, а после… На это я пойти не могла.
«Ты целиком мне нужна, Серафима, — сказал учитель. — Сосредоточенная, пустая, готовая открыться и принять, без подавленной тревоги за подругу, без любовного томления по смешному Иванушке. В мир ступай, утоли тревоги, тогда приходи. Времени у меня много, но тебе столько не дам. До середины зимы отсутствовать можешь, не более. Опоздаешь, можешь вовсе не возвращаться».
И он в последний раз открыл мой сон, чтоб могла я посоветоваться с батюшкой, а еще сказал, что за Гаврюшей моим присматривать не намерен, потому что ему не хочется и лень, и что мне надо было, прежде чем чужих сонных котов воровать, о последствиях думать.
И вот теперь у меня под боком уютно храпела собачечка, а в смежной комнате металась в жару фальшивая Маняша.
Вчера она уговаривала меня попробовать снять сонные запоры. Зачем? Для какой надобности? И болезнь моя тоже казалась сейчас подозрительной. Ну не могу я простужаться, никогда за мною такого не было.
Сон без сновидений — штука довольно неприятная, это я уже теперь стала понимать. Он дает отдых телу, но не позволяет отдохнуть душе. Для душевного покоя я фантазировала, представляя перед мысленным взором бесконечную фильму, в которой изображала то прекрасных принцесс, то отважных дам-рыцарей, а то и кровожадных чудовищ. Но всегда в фантазиях присутствовал еще один человек, тот самый, что так равнодушно меня отверг.
Вспомнив нашу первую и последнюю после Руяна встречу, я застонала от стыда и разочарования.
«Человек отличается от животного в том числе тем, что обуздывает желания, которые расходятся с моралью».
Не обнял, не поцеловал, не обрадовался расчетливо эффектному появлению.
«Играть с чужими чувствами — гнусно и недостойно».
Как я после той отповеди с ума не сошла, попросту удивительно.
С чувствами играть недостойно? А что ж ты Наталью Наумовну разыгрываешь, моралист? Натали, бедняжка, на платочках уже новые монограммы вышивает, я взглянула вчера мельком. «Н. З.» у нее на пяльцах шелками блистало. Наталья Зорина! А если ты, притворщик, не притворяешься вовсе, а искренен в проявлении симпатий, тогда сердце мое ты разбил. И тогда, Болван Иванович, мстить тебе буду со всей силой девичьего гнева!
Интересно, а как девичья мстительность соотносится с идеями суфражизма, которые проповедует моя новая подруга Евангелина Романовна? Достаточно ли в моих мыслях равноправия? А еще интересно, как суфражистка Геля обожания Брюта принимает?
Тут я захихикала, вспоминая, как грозный канцлер растекался перед надворной советницей лужицей растаявшего мороженого.
Седина в бороду, бес в ребро, не иначе. Она-то в неведении или неведение изображает. Вот, кстати, еще любопытно, Гелечкина святая простота — это притворство или склад характера? Ежели первое — то от меня почтение и аплодисменты, а еще в ученицы после попрошусь. Высокий класс. А вот если второе… То быть того не может!
С Иваном у нее нет ничего, решила я, вызвав в памяти наш совместный поздний обед. С Эльдаром Давидовичем, впрочем, тоже амуров не заметно. Он-то явно не прочь, но у Мамаева столь женолюбивая натура, что он с кем угодно флиртовать пытается.
Крестовский. Точно! «Ах, наш шеф не такой, а сякой и разэдакий…» И еще Эльдар спросил, собирались ли Семен с Гелей вместе в приказ ехать.
Значит, Юлий Францевич и Семен Аристархович — соперники за сердце прекрасной Евангелины? Какой манифик! Ни в одной фильме до такого не додумаются!
— Авр-р…
Басовитое ворчание под мышкой сообщило мне, что валяться далее — преступно по отношению к братьям нашим меньшим, голодным страдальцам, которые поспали, а теперь хотели жрать.
— Веревки ты из меня вьешь, — зевнула я. — Обеда дождаться никак?
Ворчала по привычке, уже нащупывая ступнями домашние туфли.
Гаврюша за движениями моими следил с одобрительным вниманием. А убедившись, что я пошла к двери, зарылся в плед, досыпать.
Бобынинскую кухарку величали Акулиной. На отчество она не отзывалась, поэтому за неиспользованием я его позабыла.
— Так чего сами ножки трудите, барышня? — проговорила она, выслушав мою просьбу. — Сейчас девицы сарматские вернутся, я их в чуланчик за дровами отправила, да и покормят вашего питомца. А вы к барыне в гостиную ступайте, девичьими делами займитесь. У нее-то, голубицы нашей, подруг не осталось совсем, кто замужем, а кто за границами в ученье.
Акулина была бабой пожилой, поэтому могла себе позволить в отношении меня некоторые вольности, даже указывать.
Прихватив с тарелки хрустящий пирожок, я отправилась к кузине.
Наталья Наумовна сидела за столиком, смягченный тюлевыми занавесками свет для рукоделия был слишком слаб, зато прелестно обрисовывал девичий силуэт.
— Фимочка, — Натали отложила пяльцы, кивнула с приветливой улыбкой, — что ж ты аппетит перед обедом перебиваешь?
Пожав плечами, я дохрустела, вздохнула, сытости не ощутив, и присела на свободный стул.
— Все же твоя Акулина — великолепная кухарка. Иногда так и хочется ее к себе переманить.
— Попробуй, — разрешила кузина. — Я к стряпне ее равнодушна, а ты в новом положении вполне сможешь своих людей на кухню нанимать.
— Мы вернемся к этому разговору, когда батюшка наконец позволит мне тебя не стеснять и своим домом в столице жить.
— Какие стеснения, милая Фима! Твоими гостеваниями я счастлива сверх меры. Хоть вечность живи. Я имела в виду вовсе не это. Обручение твое с князем Кошкиным закончится свадьбой, думаю, не позднее начала травеня. Кажется, положенные в этом случае полгода тогда как раз истекут. Хотя, если позволишь, я бы посоветовала другой месяц для венчания выбрать.
— Не каждое обручение заканчивается свадьбой, — кисло возразила я. — И довольно часто длятся они более полугода.
— Это когда дело не касается политеса императорского двора. Фимочка, да ты, кажется, не осведомлена о тонкостях, с которыми тебе придется столкнуться? Может, ты и объявлений не видела?
Не дожидаясь ответа, Натали вскочила, подбежала к полированному шкапчику в углу гостиной и извлекла из-за дверцы плюшевый толстенький альбом.
— Где же оно? — разложила она передо мною находку и принялась листать.
На мелованные странички были с тщательностью вклеены десятки газетных вырезок, под каждой, вписанные от руки, стояли дата и название издания.
— Вот, изволь.
«Мокошьградские ведомости» сообщали, что князь Кошкин, Анатолий Ефремович, с благословения его величества Берендия Четырнадцатого, обручился с девицею Абызовой Серафимой Карповной в личной резиденции на острове Руян.
Объявление обрамляли гирлянды с херувимами и розовыми бутонами.
— Про полгода ведь не написано? — поморщилась я от художеств.
— В оглашении нет. Но, Фимочка, и прочие газеты про вас писали, а я для тебя собирала все. Прими, дорогая, сей маленький презент от чистого сердца.
Пришлось принимать, с фальшивым вниманием перелистывать. Читать не читала, но некоторые строчки буквально впрыгивали в глаза.
«…История страстной любви провинциальной купчихи с берендийским князем…», «…повеса К., наконец остепенившись…», «… пикантная брюнетка с родинкой у рта повергла к своим ногам…»
Зажмурившись, чтоб не видеть всего этого непотребства, я выдавила благодарности.
— Ах, прости, Фимочка. — Прежде, чем мне удалось захлопнуть альбом, кузина выдернула из него ненаклеенную заметку. — Это уже мое.
Виньеток там не было. Сухим казенным языком сообщалось о проведении торжественного заседания у генерал-губернатора, на котором…
— Господина Зорина орденом наградили? — спросила я без улыбки. — За верную и безупречную… Прости, дальше дочитать не успела.
— Так точно, — счастливо ответила Натали. — Иван скромничает, говорит, что тогда всех подряд к этой награде представили, но я такую гордость испытываю…
Глазки ее увлажнились, кузина принялась обмахиваться заметкой, будто веером.
Кажется, я скрипнула зубами.
— Ах, Фимочка, — щебет продолжался, — не думала, не гадала, что и на моей улице праздник будет. Тебе-то, милая, наши отношения могут казаться мелкими и неинтересными в сравнении с твоею историей, но для нас это чудо! Впервые за всю свою жизнь я ощутила себя за каменной стеной, почувствовала любимой и желанной.
— Ну-ну, — раздалось от двери недовольное ворчание. — Посмотрим, сестрица, крепка ли твоя стена или при первой же непогоде размоется.
Аркадий Наумович вошел, поправляя рукава своего мундира.
— Серафима, здравствуй. Давайте обедать, барышни, после мне обратно в контору вернуться надлежит.
— Бонжур, кузен, — обрадовалась я. — Будь любезен мне адрес своего портного сообщить, мне мундир заказать требуется.
Бобынин сообщил и пустился в рассуждения о тонкостях кроя и качестве сукна. Тема любви и браков, к счастью, более не поднималась.
Вскоре лакей пригласил нас к столу. Аппетита отчего-то не было, что позволило кузине сызнова попенять меня вредными перекусами.
— Акулину не обижай, — велел мне Аркадий. — Откушай, а то худа больно стала.
Он с усилием отвел взгляд от моей груди.
Неужели Аркаша до сей поры мыслей своих на мой счет не оставил? Была у нас стычка, давно была. Прижал меня однажды братец к перильцам, отроковицу четырнадцати лет, дыхнул в нос перегаром да принялся юбку задирать. Синяков еще наставил преизрядно. Маняша меня тогда спасла, схватила напольную вазу с межэтажного проема, да и опустила на барскую голову.
Он после извинялся, умолял батюшке не жаловаться. Я и простила. А нянька потом слышала, как он приятелям в гостиной говорил, что я сама перед ним хвостом крутила, блудница загорская.
Я прикрыла грудь салфеткой и принялась откушивать. Акулина действительно кухарка каких мало. И одна же у плиты хозяйничает, без поварят, а все успевает. И суп наваристый с крендельками, и нежнейшую телятину на вторую перемену, и десерт — яблочный штрудель по швабскому рецепту.
На штруделе меня стало клонить ко сну. Осоловевшим взглядом я посмотрела на часы. Если сызнова на боковую отправлюсь, на дрему у меня меньше часа останется. С Евангелиной Романовной на половину седьмого уговаривались.
— Ты в контору на извозчике поедешь? — спросила я Аркадия. — Позволишь компанию составить?
— К портному тебя завезти?
— Было бы чудесно! Обожди, я мигом переоденусь.
Отложив салфетку, я побежала к себе, не забыв, впрочем, заглянуть на кухню с комплиментами Акулине.
Марты поднялись при моем появлении с козетки.
— Что вам в своей комнате не сидится? — спросила я, передвигая плечики с платьями.
— На первом этаже? — вопросили девицы в ответ. — От Натальи Наумовны в близости?
Они споро меня переодели и даже причесали, плотно заколов шпильками непослушные прядки. Я прошлась, стуча каблуками, проверяя удобство шнуровки высоких ботильонов.
— Шубку какую?
— В прихожей надену, две перемены шуб в день даже для барышни Абызовой чересчур.
— А как же собаченька, ее с собой не возьмете?
Собаченька их пугала. Судя по количеству пустых мисок, которые не успели еще вернуться на кухню, былинным аппетитом в том числе. О чудесном превращении Гавра я горничным не сообщала, рассудив, что нечего девицам еще и чародействами голову забивать.
— Придется брать, — сообщила обрадованным Мартам. — Корзинку подайте, в ней понесу.
— Которую?
— В которой рукоделие. Нитки с иголками долой да шалью дно прикройте для мягкости.
Я спустилась к Аркадию Наумовичу эдакой Машенькой. Не садись на пенек, не ешь пирожок.
— Кузина, — Бобынин самолично подал мне шубу, — все хорошеешь.
Мне показалось, что руки его дольше необходимого задержались у моих плеч. Гаврюша решил так же, зарычал из корзинки, которую, пока я одевалась, держал лакей.
— Ав-р, ав-р, авр-р!
— И защитники твои выглядят все нелепей. — Аркадий первым вышел на крыльцо.
Чиновничий портной обитал в гнумской слободке и являлся, соответственно, гнумом.
— Коллежский асессор Попович? — переспросил он, когда я изложила тонкости заказа.
Я бросила быстрый взгляд в сторону Бобынина, который ожидал меня, перебирая суконные рулоны, сваленные на столе, и понизила голос:
— Вы, господин Файнтух, Евангелину Романовну уже обшивали? Только она в другом нынче звании.
— Если вы, барышня, видите, что мое дело семейное еще худо-бедно идет, значит, с вашей Поповичью я его не имел. — Он покрутил в воздухе пальцами, длинными, которые подошли бы скорее музыканту. — Торгуется она, чиновница ваша.
— Об этом можете не волноваться, — улыбнулась я, — торговаться не буду. Барышня Попович по моей неуклюжести мундир свой попортила, желаю ей новый презентовать.
Глазки гнума зажглись алчными огнями, он пожаловался, что на дамские мундиры сукна уходит больше, чем на мужеские, что лекала для кроя придется одалживать, что…
Я поглядела на часы с кукушкой, висящие на стене, зевнула, прикрыв ладошкой рот, потрепала за ушком Гавра и жеманно протянула:
— Ваши трудности, любезный мастер, разверзают в моей душе бездны сострадания. Давайте сделаем так: вы сейчас упаковываете мне тот мундир, что для Евангелины Романовны по ее заказу шили, а я заплачу втрое от обещанного.
Гнум посмотрел на часы с кукушкой, зевнул, рот не прикрыв, и собачечку ласкать поостерегся.
— Вчетверо?
— По рукам, — сказала я без жеманства.
Льняная занавеска, закрывавшая дверной проем в смежную комнату, была сразу отодвинута, и глазам моим предстал ростовый манекен с черным дамским мундиром на нем. Гнум-подмастерье стал его снимать и заворачивать в хрустящую упаковочную бумагу с названием заведения.
— Не знаешь ты, Серафима, деньгам счета, — укорил меня Аркадий Наумович, когда мы вернулись к коляске. — Впрочем, чего еще от кисейной современной барышни ожидать.
Я обиделась. А сам-то! Видела ведь, что он в рулонах на столе не просто так рылся, искал что-то, а когда нашел, на то место стопку ассигнаций засунул.
— Натали к вашей кисейной породе также принадлежит, — не замечая моей обиды, продолжал кузен. — Цветы, наряды, лакомства. А стоит на транжирство указать, моментально обиды и угрозы. Не имеешь, братец, права мне указывать! Я жениху пожалуюсь, уж он-то меня защитит.
Он возбужденно жестикулировал, чуть не вываливаясь из коляски, говорил громко, с драматическими интонациями. Если бы я не провела с ним последние два часа, решила бы, что Аркадий Наумович попросту пьян. Но к обеду вина не подавалось, а от рюмочки наливки за десертом взрослого мужчину так развезти решительно не могло.
— Ты-то, Серафимушка, своему жениху на меня не донесешь?
— Есть за что?
— За меня тебе замуж надо было, — всхлипнул кузен. — И деньги бы в семье остались, и…
Какие еще выгоды проистекли бы от нашего с ним брака, Аркадий Наумович, видимо, придумать не смог. Он бы и трезвым не сподобился, а уж в сумеречном своем состоянии и подавно.
Кузен хочет денег, только их. Не подозревает в ослеплении, что счастья они не приносят, и спокойствия, и даже защиты. Хорошая берендийская поговорка есть — от сумы да от тюрьмы не зарекайся. По воле канцлера Брюта вся семья Абызовых в один миг и то и другое получить может. Дело о заговоре и покушении никуда не делось, лежит в шкафу тайной канцелярии и на столе окажется сразу, как его высокопревосходительство решит. И папенька о том знает, поэтому и в границы империи ни ногой, ждет, пока я в силу войду, пока смогу семью защитить.
— Сновидцы, Фима, особое чародейское сословие, каждый из них при императорском пригляде и благоволении, каждого свое царство-государство бережет и пылинки сдувает. Станешь сновидицей, даже канцлер над тобою власти не получит.
— Вам, папенька, не приходила мысль, что наше величество тоже может оказаться не самым симпатичным субъектом? Не попасть бы из огня в полымя.
— Управление в нашей отчизне не только монархом производится. Есть еще сенат, министерства, Священный синод.
— И никому из них сновидцы не подчиняются, мне учитель сказывал, что мы вне государевой политики существуем.
— То-то и оно. Вы принадлежите миру в общем. Это твой учитель сказывал уже мне. Только вот не желает объяснять, блаженный чародей, для чего именно вы этому миру так уж нужны.
— Папенька, я если я не захочу, если пожелаю только себе принадлежать?
— Неволить не буду. — Родитель тогда обнял меня крепко. — Только, Фимка, не попробуешь, не узнаешь. А труса праздновать и после жалеть о том, чего не сделал, не по-нашему это, не по-абызовски. Не сдюжишь, беды особой не будет. Найдем местечко под солнцем, скинем в отечестве капиталы, как ящерка хвост, может, откупимся этим. А на пропитание я тебе везде заработаю. Мне же главное, чтоб было для кого стараться. Замуж тебя выдам за простого человека, потому что читывал в медицинском журнале аглицком, что у чародеев меж собою редко детишки получаются. Ты мне внуков родишь, заживем!
На этом моменте я батюшкины фантазии прервала, потому что ощутила в его тоне тревожные нотки предопределенности. Подготовил уже Карп Силыч отступление, точнее точного. И местечко облюбовал, и недвижимость прикупил соответственную, и, может, господинчика нужных статей приметил. Ну характер такой у моего родителя. Недюжинной основательности человек.
Пока я предавалась воспоминаниям, коляска наша уже катилась по бульвару, а Аркадий Наумович, утомленный своим страстным монологом, откинулся на спинку, задремав.
— Сойду здесь, пожалуй, — разбудила я его. — Вели кучеру остановить.
— Не желаешь мою контору посетить?
Его контору! Пришлось скрыть улыбку от этого хвастливого заявления.
— Подруга меня ожидает. — Я кивнула на корзинку, предлагая собеседнику дальше додумать, что встреча подразумевает передачу собачечки.
— Что за подруга? Какого звания? Как твой старший родственник, Серафима, я обязан…
— Аркашка! Друг! — через борт почти остановившейся коляски к кузену обращался развеселый господин. — На службу? Представишь прелестной барышне?
Поначалу не признав Мамаева в статском платье, я молча хлопала глазками. Кучер остановил лошадь.
— Господин Папаев, — без удовольствия представил Бобынин, — Эльдар Давидович, чиновник по морскому ведомству. А это моя кузина, Серафима Карповна Абызова.
— Счастлив знакомством. — Эльдар перевесился через борт, чтоб приложиться к ручке, но приложился к мокрому Гаврюшиному носу.
Гавр чародея признал и встрече непритворно обрадовался, видимо считая, что тот всегда пирожки с расстегаями при себе имеет.
— Авр-р? — Выпечки не было, к эдаким ударам судьбы собачечку жизнь не готовила.
— Как все пречудесно образовалось, — кивнула я Аркадию, — ты, братец, вместо спутницы приобрел спутника, скучать вам не придется. Господин Папаев, извольте мне помочь.
Я спустилась на мостовую, опершись на Эльдарову руку. По ней сразу же побежали знакомые огненные искорки.
— Аркадий, будь любезен, корзину, пакет.
Заняв обе руки ношей, присела в книксене:
— Хорошей прогулки, господа.
— Экая штучка, — довольно громко сообщил Мамаев, усаживаясь в коляску на мое место. — Это в каких же краях таких нимф…
Окончание фразы скрали расстояние, уличный шум и стенания голодного Гавра. Пришлось сей же момент покупать ему у лоточника связку баранок, и терпеть толпу зевак, желающих полюбоваться прожорливым зверьком.
— Куда только оно все помещается? — ахал лоточник. — Покупайте, люди добрые, наивкуснейшие баранки. Тварь бессловесная врать не будет, вишь, как уплетает!
Желая поддержать бойкую торговлю, нам спрезентовали еще одну связку.
— Тварь ты, — сокрушалась я, — разбойник. Что ж ты меня позоришь? Можно подумать, я тебя голодом морю.
— Ав-р, — чавкал Гаврюша. — Ав-р…
Завидев третью связку, которую нам собирались поднести, я позорно бежала. Холодный ветер проникал под юбку, морозя щиколотки. Поэтому шага я не сбавила, даже когда толпа осталась позади. Однако куда же подевался весь мой огонь? Мерзнуть было непривычно и неприятно.
— Чаю, — первым делом попросила я в «Крем-глясе», — много горячего чаю, пожалуйста.
— Наливочку к нему рекомендую, — интимно предложил официант. — С морозца самое то.
Я кивнула, поискала взглядом Гелю, ее рыжая голова пылала на фоне камина.
— За тот столик поднесите.
— Это что? — спросила Евангелина Романовна, рассматривая пакет, который я сунула ей в руки, едва поздоровавшись.
— Это замена тому мундиру, что ты из-за меня разорвала.
Попович приняла не сразу, подумала минутку, видимо прикидывая, считается ли сие подношение взяткой, после улыбнулась:
— Благодарствую, Серафима Карповна. Подарок полезный, я мундиры порчу с прискорбной быстротою.
Ямочки у нее на щечках появились милые, в зеленых глазищах читалось добродушное спокойствие. Как же она мне нравилась в этот момент! Очень хотелось, чтоб она именно такой и оказалась, не хитрой притворщицей, а доброй и честной девушкой, которую в подругах кто угодно иметь захочет.
— Файнтух? — Геля прочла название на упаковке. — Хороший портной.
— Ты у него обычно обшиваешься?
— Обычно не у него, дорого сей гнум за свою работу просит. Однажды заказала, только в приказ на службу прибыв, ну и третьего дня, когда поняла, что…
— Поняла что?
Но Евангелина Романовна отвлеклась на Гаврюшу, корзинка с которым стояла на соседнем стуле. Я догадалась, что дальше подразумевалась информация служебная, не для моих ушей, и слегка огорчилась.
— Только третьего дня решили его лавочку прикрыть? — Как раз принесли заказанное, поэтому спросила я, переждав, пока официант удалится.
— Прости? — Геля скармливала бездонному Гавру мороженое, поэтому замерла с занесенной ложечкой.
— Уж не знаю, как это у вас, сыскарей, называется, — принялась я жеманничать. — То место, где запрещенными зельями приторговывают. Притон? Вертеп? Ну, когда официально все чин чином, мастерская с заказами солидными, а из-под полы, тайно… Удобно еще между ткаными рулонами пузырьки да пакетики засовывать. А уж люди знающие, где искать, вместо склянок и пакетиков деньги оставляют.
— Ты… — Геля отдернула руку, в которую вцепилась собачечка, отложила ложку и прямо в корзину поставила креманку с мороженым. — Как ты умудрилась все это выяснить?
— Талант, букашечка. — Эльдар переставил корзинку и уселся, оказавшись между мной и Попович. — У нашей огненной Серафимы еще один талант обнаружился.
— Господин Папаев! — умилилась я фальшиво. — Какая у вас бурная фантазия в подборе псевдонимов! Вы, часом, не купец?
— Я, Серафима Карповна, князь, — четко проговорил чародей.
— Сейчас начнет кинжалом махать, — хихикнула Попович. — Оскорбили, обидели. Князь ты, князь басурманский, и род твой древний. Что нам теперь с талантливой барышней Абызовой делать, а?
Мамаев вовсе не обиделся, обозвал Гелю букашечкой безнаказанно, мне подмигнул:
— Желаете, Серафима Карповна, на службу? Вольным агентом вас в чародейский сыск определим. Жалованье вас, пожалуй, не привлечет, зато интересностей и опасностей обещаю много.
— Будь я мужчиной, Эльдар, — Евангелина Романовна сложила молитвенно руки, — я бы тебя сейчас расцеловала.
— Все вы в этом, суфражистки! В общем за равноправие, а как до поцелуев доходит, «ах, я же барышня…» — покачал головой Мамаев. — Ну, Серафима, решайся.
— Начальник ваш не позволит.
— А мы ему про такие мелочи докладывать не обязаны.
— Неужели Семену Аристарховичу наврешь? — посмотрела я в зеленые глаза Гели.
— Врать не буду, — вздохнула девушка. — Если спросит, отвечу прямо. Только он не спросит, он в последнее время всеми силами служебных тем избегает.
— Никто не собирается обманывать, — успокоил нас Эльдар. — Разрешения просить мы не обязаны, а после… Ну что они нам сделают? Примутся барышню Абызову памяти о том, что мы ей рассказать успели, лишать?
— У вас сновидцы в приказе есть? — спросила я сразу.
— Что? — Эльдар выложил на стол серебряную цепочку с подвеской-звездочкой. — Не томи. Да или нет? Быстро.
— Да, хочу да буду.
— Поздравляю, коллега, — он надел цепочку мне на шею, — вы приняты в чародейский приказ вольным агентом до, предположим, пятнадцатого сеченя следующего года.
— Контрактов подписывать не будем?
— Ну какие еще меж чародеями контракты? Евангелина, можешь расцеловать сотрудника.
Попович указание исполнила, не чмокнула губами воздух, как это меж барышнями принято, а действительно поцеловала.
— А от чего форма оберега зависит? — спросила я достав из-за воротника свой кулончик, оказавшийся буковкой «ять».
— От личных качеств оберегоносца. — Эльдар разлил ярко-красную наливку из графина по двум стопочкам, кивнул. — Вздрогнули, барышни, и приступим.
Мы выпили. Наливка оказалась вишневой, на косточках настоянной и довольно крепкой.
— Почему ты про сновидцев спрашивала, Серафима? — Эльдар без паузы налил по второй.
Эта пошла вообще замечательно.
— Ты про лишение памяти упомянул, а я знаю, что это лишь сновидцам под силу. Оттого и спросила.
— Нет у нас таких чародеев, к прискорбию либо к счастью.
— А я стану. — После третьей захотелось хвастаться. — Я, Серафима Абызова, стану сновидицей, когда летар…
— Притормози, соблазнитель. — Попович придержала графин и отставила его подальше. — Напоишь нам агента, а протрезвить без Ивана не сможешь.
— Сновидица, — прошептал чародей грустно. — Теперь понятно, чего канцлер в тебя вцепился. Эх, лучше бы ты с мертвыми говорила.
Тут Геля сообщила, что боится покойников, а я сказала, что ничего в них страшного нет, и что смерть очень на сон похожа, и, ежели кто сразу за грань уходить не желает, вполне и поговорить с ним возможно, и не опасно ни капельки. А Эльдар сызнова удивился, а Геля сказала, что он дурачок, хотя и чародей, потому что с сонным котом я ни от кого не скрывалась, и мог бы уже сам дважды два сложить, и что она сразу что-то эдакое подозревала, особенно когда у Семена, шефа то есть, на столе толковник Артемидора нашла.
Тут опять зажурчало из графинчика по стопкам, и, кажется, это был уже не первый графинчик.
А я спросила, когда гнума-портного арестовывать будем. Мне пообещали, что на днях, потому что цепочку торговую от него уже проследили, и толку его на воле держать более нет, и что Аркадия Бобынина тоже закроют, как только всех его продавцов выяснят.
Тут я даже не удивилась. Потому что два и два сложила, зрачки подвижные, перепады настроений, пьяное поведение без запаха хмельного.
Мы поговорили о странностях одурманенных людей. Я пожаловалась на Маняшу, которая не Маняша, потому что странности в поведении ее заметила. Эльдар сказал, что накануне заметил странности моего поведения, что притворяться я вовсе не умею, и что притворству надо у Евангелины Романовны учиться. Я спросила, есть ли у него аффирмация, у князя басурманского, и пожалела, что не он мне на Руяне повстречался, потому что не было бы тогда у меня Анатоля, и…
— Как же я вас обоих завтра наказывать буду, — прервал наше милейшее общение густой бас Зорина.