ГЛАВА ТРЕТЬЯ, · в коей вольный агент пользуется достижениями сыскарской науки в личном расследовании
Вѣжливость заключаетъ въ себѣ всѣ общественныя добродѣтели, необходимыя намъ для того, чтобы быть полезными и прiятными окружающимъ. Она обязательна въ светскихъ такъ же, какъ въ дѣловыхъ и вообще въ жизненныхъ отношенiяхъ. Безъ нея всякiя сношенiя съ людьми становятся невозможными. Вѣжливость смягчаетъ нравы, предупреждаетъ ссоры, усмиряетъ раздраженiе и ненависть, заставляя насъ сдерживаться; благодаря ей мы прюбретаѣмъ любовь высшихъ и уваженiе нисшихъ.
Она же замѣняетъ привѣтливостъ, если, къ несчастiю, мы лишены этого достоинства.
Надворный советник Мамаев виноватым себя нисколько не считал и наказание архивами рассматривал начальственным самодурством и превышением полномочий. Да, напоил красавицу, только лишь для ускорения процесса допроса и облегчения для. Потому что барышня Абызова скрытничать с малолетства приучена, и у нее целый арсенал для этих целей припасен. Она же на каждый вопрос два своих спрашивает, она же эмоции по десятке в минуту выдает, только чтоб лишнего не сболтнуть.
Иван все это про Серафиму и без того знал, на собственной шкуре испытав, но действий друга не одобрил. Он когда увидал ее в «Кафе-глясе» разморенную, пьяненькую, доверчиво на Эльдара взирающую, у него сердце екнуло от жалости.
— А теперь у нас в приказе еще и полезный вольный агент появился, — усмехнулся Мамаев.
— Промежду прочим, — Евангелина Романовна подала голос от бумаг, которые сшивала в папки огромной неклюдской иглою, — у меня от вчерашнего голова трещит. А ею высокородие, вместо того чтоб излечить подчиненную, архивами ее мучит.
— От тебя, Гелюшка, — Зорин прошел кабинетом и щелкнул девушку по кончику носа, — я такого не ожидал.
— Спасибо. — Попович сморщилась, потирая нос, затем улыбнулась. — Ты, Иван, Серафиму недооцениваешь. Разгадала она маневр Эльдаров, просто решила ему подыграть чуточку.
— Ну да, — недоверчиво хмыкнул Мамаев.
— Уверена. Тяжко ей, Серафиме, все в себе держать, а выпустить не умеет, вот и поддалась. А ты, Эльдар, уверившись в своей власти, сам сверх меры разговорился. Скажешь, нет? Если список из ваших разговоров составить да твой с ее сравнить, твой длиннее окажется.
Мамаев слегка смутился и посмотрел на Ивана, будто ожидая поддержки.
— В притворстве барышня Абызова не сильна, — продолжала Геля, — но ей того и не нужно, она кокетка и при этом не дурочка — знает, как и когда девичью слабость проявить.
Зорину эти рассуждения удовольствия не доставили, может, потому, что слишком много в них было правды. Он вернулся за свой стол, будто удаляясь из разговора.
— Иван Иванович, — спросила Попович после довольно продолжительного молчания, — Серафима тебе про свою подменную няньку рассказала? Что про это думаешь?
— Думаю, что вы, сыскарики, вместо нового агента новое дело на свои головы нашли. — Зорин посмотрел на подчиненных со значением, продлевая паузу. — Начинай, Гелюшка, по пунктам, с момента, когда Серафима Карповна о подмене заподозрила.
Евангелина Романовна отложила иглу, раскрыла блокнотик и, сверяясь с заметками, изложила все, о чем удалось узнать.
Иван Иванович слушал, кивал.
— Выводы?
— Если отмести вариант нервических фантазий… Я бы его, к слову, полностью со счетов не списывала. Сама барышня Абызова нам поведала, что многие сновидцы к безумию предрасположен ы.
— Сновидческое безумие, — перебил ее Мамаев, — чаще всего лишь нежелание следовать общественным нормам, а Серафима…
— Ты, Эльдар Давидович, все бумажки подшил? — с фальшивым участием спросил Зорин. — Так тебя в архиве еще море разливанное дожидается.
— Я лишь уточняю.
— Уточнять будешь, когда Евангелина Романовна к тебе за консультацией обратится. Дело это ей поручается. Геля, продолжай.
Барышня Попович вздохнула, размолвка друзей ее расстроила.
— Я вовсе не считаю, что Серафима Карповна безумна, я только предполагаю держать эту возможность в уме. Кроме афронтов общественной морали от сновидцев туда же можно отнести и наследственность. Матушка Серафимы страдала от душевной хвори.
Мамаев встрепенулся, желая задать вопрос, Геля это движение заметила:
— Перед службою я успела сегодня к Матвею Кузьмичу, лекарю вашему чародейскому, наведаться, он Полину Бобынину прекрасно помнит.
— Молодец, — похвалил Иван девушку. — Версия девичьих фантазий у нас есть, и со всех сторон она подтверждена.
— Тогда мы о ней не будем, приступим к другой. Итак, некто занимает место няньки барышни Абызовой. Кто, как и зачем? Кто: некто, знающий обеих, способный изобразить манеры, речь и поведение оригинала. Как: во время извлечения сущности госпожи Нееловой демоном Крампусом. Здесь закавыка. Этот некто сговорился с Крампусом? Иначе как он мог заранее это все спланировать? О случайной подмене и речи быть не может. Серафима пыталась разговорить «нянюшку», та отвечает на вопросы о прошлом без затруднений. Ну и последнее: зачем? Какой прок этому «некто» от должности Серафиминой наперсницы? Вот и получается у нас, что версия с безумием сновидицы — стройная и доказательная, а противоположная полна неясностей.
Громкий хлопок картонной папки о столешницу возвестил, что со своей частью архива Эльдар закончил.
— Будем считать, Евангелина Романовна, что тебе сей момент чародейская консультация понадобилась. Допроси, любезная, господина Зорина, который с демоном Крампусом близкое знакомство на Руяне свел.
— И что я у него спросить должна?
Иван смотрел на сыскарей с интересом, ожидая продолжения.
— Спроси, почему он тогда решил, что Мария Анисьевна в лапах демона пребывает.
Зорин улыбнулся:
— Будем считать, что провинность свою ты отработал. Хороший вопрос. Именно что решил, без всяческих подтверждений. И, когда демон перед нами коллекцией своей хвастался, госпожи Нееловой я у него не видел.
— Ничего не поняла. — Геля махнула блокнотиков возбужденно. — Демон ни при чем?
— Получается, что да. — Зорин встал из-за стола, отобрал у девушки блокнот, чтоб не мельтешила. — Получается, что он удачно подвернулся, чтоб пропажу няньки на него списать.
— А если бы не подвернулся? — Мамаев тоже поднялся, и теперь они с Иваном стояли друг напротив друга.
— Няньку нашли бы в холмах с вывихнутою ногою, которая ей не позволяла сразу к хозяйке вернуться, или на берегу, вынесенную туда приливом, чудесно от утопления спасшуюся.
— А тело-исходник? Уничтожено?
— Нет, это опасно. Если перенос сорвется, нужно пустое тело для отступления приберечь.
— А Неелова?
— И она нужна! Всего подсматриванием и подслушиванием не вызнаешь. А если по ходу дела вопросы новые возникнут?
— Ах, как любопытно… Тогда получается?..
— Вот и я о том же.
— Сыскарики! — взмолилась Евангелина. — Можно слов побольше? Какое тело-исходник?
— Из которого тот, кто Маняшину роль на себя взял, появился. — Эльдар на девушку не посмотрел. — Ванька, ты о чем-то недоговариваешь!
Зорин явно смутился, растерянно пожал плечами.
Попович отобрала свой блокнотик, подхватила со стола карандаш:
— Значит, так, господа чародеи, ваши личные отношения ко мне в данный момент касательства не имеют. Отвечайте мне немедленно. Подозреваемый кто? Мужчина, женщина?
— Женщина, — уверенно сказал Иван Иванович, — мужчине в женском теле было бы несподручно.
— Чародейка?
— Нет!
Геля поставила в блокноте галочку:
— Почему?
— Потому что это колдовство не наше, не человеческое.
— Ведьма?
Сыскари переглянулись и оба рассмеялись:
— Ведьмы? Нет, Гелюшка, эта порода так колдовать решительно не в состоянии.
— А кто тогда? Неклюды, басурманские шаманы? Кто эта женщина?
— Навья. — Улыбка Ивана сменилась выражением крайней усталости. — Это совершенно определенно грязная навская волшба.
Тут им пришлось прерваться, младший чин явился призвать Зорина в кабинет неожиданно явившегося в приказ начальства.
Надворная советница Попович навов не боялась, она дописала свои заметки, перечитала их внимательно.
— Эльдар, чем навы от обычных людей отличаются? Что нужно в теле-исходнике обнаружить, чтоб понять, что это именно оно? Хвост?
— Вот уж не думал, Попович, что ты в досужие сплетни веришь. Ну какой еще хвост?
— Погоди! Выражение даже такое есть — навья снасть.
— Где есть?
— В народе, Эльдар Давидович, в нашем великом берендийском народе.
— Наш великий народ необразован и темен.
— А ты вообще басурманин, и нечего тут мой народ сквернословить.
Они похихикали, ругаться друг с другом нравилось им чрезвычайно.
— Ладно, букашечка. — Рука Мамаева, уже опустившаяся в карман за гривенником, там и осталась. — Какие-то отличия в том теле быть, наверное, должны. Но это совершенно точно не то, что сможет определить человек неподготовленный. Когда-то навов находили по рудиментарным отросткам, наверное, чем-то похожим на хвосты, либо по чешуйкам, проросшим сквозь кожу. Но это было давно.
— Они меняются?
— Как и все мы. — Чародей все же достал монетку и задумчиво покрутил ее в пальцах. — Они хладнокровные. Не в фигуральном смысле, а фактически.
— В приказе градусник имеется? — деловито спросила Геля. — И у кого температуру измерить? У поддельной Манящи или у исходника? Это качество к телу привязано или к сущности?
— Какие вопросы толковые, — восхитился Эльдар рассеянно. — И как их много! Холодно ей должно быть, няньке, а барышня Абызова горячая…
— Вчера Серафима жаловалась, что озябла. Удивлялась еще этому факту.
— А еще говорила, что Маняша в горячке мечется.
— И что из этого следует?
— Что кое-кто пожадничал и чуть не лопнул от чужой горячей силы.
Геля встревожилась:
— Это опасно?
— Не для Серафимы. — Мамаев улыбнулся слегка мечтательно. — Там, букашечка, такие бездны, что никому не исчерпать.
— Перфектно! Тогда мне достаточно присматривать за барышней Абызовой, своей осведомленности не выказывая.
Евангелина Романовна выдвинула на центр стола кружку с «паразитическими» денежками:
— За обед сегодня я заплачу. Засим борьба с паразитическими словами объявляется проигранной. А ежели кому наши слова не нравятся, так это не наше дело.
Эльдар Давидович это решение горячо поддержал, и они в четыре руки принялись за подшив оставшихся документов, чтоб до обеда закончить эту неприятную работу.
Какое отвратительное было утро! Никогда еще не было мне так плохо, ни разу в жизни. Сама виновата, чего уж себе врать. И дело было не в похмелье, его-то, стараниями Болвана Ивановича, у меня как раз не наблюдалось. Сердце болело, или душа, или самомнение, обломки которого так больно царапали сейчас и душу, и сердце.
Вчера Иван, не слушая возражений, забрал меня от сыскарей, засунул в коляску, устроился рядом со мной. А я, смелая и веселая, прильнула к нему. Дура! С поцелуями еще полезла. Зорин меня отодвинул, велел кучеру трогать.
— Гаврюша! — заорала я. — Собачечку мою забыли!
— Авр-р, авр-р, авр-р-р… — Гаврюша выбрался из корзины, которую, оказывается, чародей успел поставить у меня в ногах.
— Трогай, — повторил Зорин погромче и подхватил кривоногое нечто, ласкающееся, как это только что делала я.
— Эльдар Давидович его заколдовал, — пояснила я с непонятной гордостью. — Еще и моей силы зачерпнул.
— Эльдар? — недоверчиво переспросил Иван Иванович. — Ему на этот фокус силы недоставало?
— Фокус?
Зорин покачал головой и собачечка в его руках стала пухнуть, раздуваться на манер кузнечных мехов, а когда перестала помещаться в коляске, чародей подбросил ее вверх. Раздался хлопок, будто собачечка лопнула, и сонный кот Гавр взмыл к облакам, мощно взмахнув крыльями.
— Красавец какой вырос, — проводил Иван взглядом его полет.
— Фокусу этому меня обучишь?
Зорин улыбнулся холодно:
— У вас, Серафима Карповна, обучателей и без меня довольно. Попросите господина Мамаева, например.
— И попрошу. — Насупившись, я принялась смотреть на закованную льдом Мокошь в обрамлении фонарных огоньков.
Коляска неторопливо катилась по набережной.
— Сейчас я вас на Голубую улицу доставлю, а на будущее попрошу более…
— Господин Мамаев, в отличие от прочих знакомых мне чародеев, кавалер предупредительный.
— Ты желаешь во мне ревность вызвать? — Иван взял меня за плечи и повернул лицом к себе. — Хочешь, чтоб я тебя к Эльдару ревновал?
— А ты высокомерно считаешь, что во всем его превзошел? — От злости у меня даже губы дрожали. — Думаешь, господин Мамаев моей страсти недостоин?
— Ее страсти, — пробормотал чародей раздражено, — подумайте только, ее страсти…
Он быстро и зло поцеловал меня:
— Твоя страсть всего лишь…
Еще один поцелуй.
— Эльдар мне друг, и никакая страстная девица…
Он не мог закончить ни единого предложения, потому что каждое из них прерывалось моими губами.
Стало жарко, поток жидкого огня хлынул по позвоночнику. Ласки Ивана становились все настойчивее. А я… Я от него не отставала.
— Ты пьяна, — сказал чародей, — мы не можем, это неправильно.
Он щелкнул меня по кончику носа. Хмельной морок из головы моментально исчез. Я, тяжело дыша, с ненавистью посмотрела в васильковые глаза.
— Не можем, конечно же не можем! Порочная девица тебя недостойна.
— Погоди, бешеная, ты все не так поняла.
Но меня было уже не остановить. Я закричала, подняв лицо к небу:
— Гавр! Ко мне! — И в следующее мгновение взлетела, поднятая мощными лапами своего питомца.
Сверху мне было видно и ледяную Мокошь, и цепочку фонарей, и удаляющуюся от нас коляску с испуганным кучером и застывшим статским советником Зориным.
— Хороший мальчик, — похвалила я Гаврюшу, когда мы приземлились на балкон бобынинского дома. — И ненужно нам тебя больше в кракозябру обращать.
Гавр со мной согласился. После того как горничные впустили нас в спальню, он завалился на кровать и заснул, а я еще долго плакала и страдала.
Завтракать не спустилась, велев принести мне кофе в постель. Вместе с кофе явилась бледная «Маняша».
— Что за кулончик? — спросила она, заметив мамаевскую подвеску в вырезе ночной сорочки. — Не припоминаю я его.
— Эльдар Давидович вчера подарил, — покраснев слегка, ответила я честно. — Ты здорова уже, нянюшка?
— А губы-то припухшие, а глазки-то заплаканные. Тоже Эльдар Давидович постарался?
— Он, представь себе, князь.
— Представляю, этих басурманских князей в столице хоть косой коси, кто в Мокошь-град со своих гор переберется, сразу князем становится. Кстати, о князьях. Вечером его сиятельство с визитом отметился, даже я до гостиной доковыляла, на его кудри полюбоваться.
— И чего?
— Да ничего. — Она повела рукой, указывая на розовый букет в вазе.
— Велю Мартам унести, — решила я. — Записку не оставил?
— Нет. Сокрушался, что ты корреспондировать с ним не желаешь.
Я глотнула кофе, почесала за ухом Гаврюшу:
— Сейчас, разбойник, мы тебя покормим, а после гулять отпустим. Маняша слаба еще хозяйничать, мы Март наших руянских в помощь кликнем.
— Наталье Наумовне они внизу помогают, — сказала нянька недовольно. — Юбку подшивают, чтоб в коньках не путалась.
— В каких еще коньках?
— Его сиятельство сегодня вас на каток пригласил, вот она и готовится.
Чудесно! Нас пригасили! Она готовится! Интересно, а Зорина она с собою потащит? Нет, просто интересно, согласится ли Болван Иванович на льду позориться ради своей глубоко порядочной кроткой невесты? А мне тогда кого в спутники назначить, чтоб брошенкой не казаться? В чародейский приказ телефонировать господину Мамаеву? Ах, у меня же тоже жених имеется!
Я посмотрела на рубиновое кольцо с ненавистью. Князь Кошкин у меня в спутниках по умолчанию.
Девица Фюллиг заглянула в двери:
— Чего прикажете, барышня?
Я приветственно замахала руками, и обе горничные вошли.
— Во-первых, нужно Гавра покормить, во-вторых, давайте поможем Марии Анисьевне переодеться.
— А мне зачем? — заворчала нянька. — Мне-то с вами не ехать, слаба я.
— Ты в этом платье две ночи от жара страдала. Не спорь, Маняша.
Командовать прислугой было привычно, и робость, которую я испытывала, оставаясь с Маняшей наедине, меня не сковывала.
Гаврюше принесли миску рыбешки и кувшин молока. Он ел аккуратно, присмотра не требовал. Я нырнула в гардеробный шкап и достала новую шелковую сорочку:
— В это тебя переоденем. Идем в твою комнату.
— Да я и сама могу, нечего из меня барыню строить, — трындела нянька, с неохотой следуя за мной.
Я держала ее за руку, казавшуюся мне ледяной.
— Ничего, ничего, авось не разбалуешься.
Ах, как же трудно притворяться!
В Маняшиной горнице я присела на пуфик у трюмо и кивнула Мартам, чтоб приступали. Наготы Маняша не стыдилась, никогда не стыдилась. И сейчас ее двойник поднимал послушно руки, пока горничные через голову снимали платье.
— Ты тоже исхудала, нянюшка, — протянула я, критично рассматривая ее поджарое узкобедрое тело. — Ребра даже видать. А ну-ка, повернись, на спину твою посмотрю.
«Маняша» улыбнулась одними губами:
— Ну гляди, — и медленно стала крутиться, будто балерина в гнумовой музыкальной шкатулке.
Шрам под коленом, родинка на бедре. Колено она суком пропорола года три назад, я самолично шов накладывала, прекрасно тот случай помню. А родинка забавная, будто островок на карте обозначен.
Я вытянула шею и задержала дыхание, чтоб ничего не упустить. Вот оно! На ладонь повыше копчика, в кошачьем местечке алела вязевая ведьминская метка. Это Маняша! Каких еще доказательств мне надобно?
Нянька перекинула на плечо косу, будто чтоб удобнее мне было любоваться, а после повернула ко мне лицо, изогнув шею:
— Можно уже твои шелка драгоценные надеть?
— Что? Ах, прости, я о своем задумалась. Конечно, одевайся. Гаврюша, кажется, завтрак окончил, я его на двор выпущу.
И я сбежала в спальню, загремела балконными шпингалетами, заворковала с котом, скрывая свою растерянность.
Никогда Мария Неелова не изгибала так шею свою лебяжью, мы даже шутили, что она с волчицею схожа. Волки тоже шеей не вертят, они всем корпусом поворачиваются.
Марты уложили няньку в постель, забрали в стирку грязную одежду, приступили к ежедневной уборке. Я вернулась в Маняшину горницу и присела у кровати.
— Нечего со мной тут возиться, — зевнула больная. — К Наташке ступай, в гостиную, как у барынь положено.
Я потрогала ее лоб:
— Язык покажи!
— Еще и язык?
— И горло посмотрю.
— Ты, что ли, лекарь?
Но рот открыла широко и позволила в него заглянуть. Горло было простудное, красное, на языке белый налет.
— С тебя хворь сняла, на себя приняла, — сказала Маняша, — как обычно.
А после заснула, тяжело и хрипло дыша.
Я вышла, тихонько притворив дверь.
Она говорит в точности как Маняша. Она знает то, что знала лишь она, использует ее словечки, ее интонации. Так от чего же я не верю ей ни на грош?
Марты помогли мне надеть дневное скромное платье и остались на козетке, коротать время до возвращения Гавра или пробуждения больной.
Я спустилась в гостиную. Наталья Наумовна вышивала, Аркадий Наумович просматривал газеты.
— Однако, Серафима, пресса не оставляет тебя своим вниманием, — сообщил он недовольно. — Фееричное возвращение, неклюдский табор, личный грифон! Ты скандальна, дорогая.
— Грифон? — Заглянув в газетный лист, я пожала плечами. — Это явная глупость, у тех бестий к львиному телу прилагается птичья голова. Что же до прочего, любезный кузен, на каждый роток не накинешь платок, как учит нас берендийская народная мудрость. А ты службу нынче решил пропустить?
— Приходится, — еще более недовольно бросил кузен. — Не могу же я своих девиц отпустить на каток без сопровождения.
— Ах, — Натали не отрывалась от вышивания, изящно выкладывая стежок за стежком, — ты можешь не тревожиться, братец. Иван Иванович пообещал присоединиться к нам, как только закончит с делами.
— Иван Иванович? А это, позвольте, кто? Какой-то отставник-офицеришка, просиживающий штаны в моем доме? Кто он? Ау! Он попросил у меня твоей руки? Получил согласие? Вы обручились с ним, в конце концов? Нет, нет и нет! Он никто и звать его никак!
Наталья Наумовна смотрела на брата с ужасом, причину которого я не понимала. Аркадий находился, конечно, в крайнем раздражении, но это ведь не впервые. А если она картинным испугом желает его пристыдить, так тоже зря. Он сейчас не видит вообще ничего, ну, может, пелену красную перед глазами.
— Что ты такое говоришь? — всхлипнула Натали.
— Я? — Аркадий отбросил газету, схватил со стола плоский бокал и замахнулся им в сторону сестры. — Я, Наташенька?!
Та съежилась, будто действительно опасалась, что в нее сейчас этим стеклом швырнут.
Я откашлялась:
— Аркадий, ты меня пугаешь. Будь добр прекратить эту сцену.
Рука Бобынина застыла, он опустил бокал на стол, выдохнул с фырканьем:
— Простите, барышни. Когда дело касается чести семьи, я становлюсь излишне чувствителен.
Я посмотрела на Натали, она, отвернувшись от нас, явно вытирала слезы.
«Он ее бьет, — вдруг поняла я с ошеломительной ясностью. — Аркадий бьет свою сестру».
— Иван Иванович Зорин, — сообщила я в пространство веско, — статский советник, он высокоранговый чиновник и дворянин. И хоть дворянство его не старинное, а прилагаемое к чину, оно наследственное, с правом передачи зоринским потомкам. Это к тому, Аркадий, что Иван Иванович вовсе не никто.
«А еще тебя, проходимца, скоро запрут в острог и некому будет сестру твою тиранить». Последнее я не сказала, а злорадно додумала.
Бобынин повернулся ко мне, растянул губы в нехорошей улыбке:
— Еще одна жертва мужского обаяния сыскного дуболома?
Он медленно поднялся и шагнул ко мне, нависнув над креслом:
— Тупая курица!
Рукою Бобынин схватил меня за волосы и дернул. От боли из глаз брызнули слезы, я вскрикнула, поглядев на Натали, сжавшуюся на своем месте.
— Ко-ко-ко… Курочку давно не топтали? Она раздражена сим фактом? А сейчас испугана? И некому за нее вступиться? Папенька далеко, а грифона она гулять отпустила?
Я поймала его взгляд, злой, расчетливый:
— Не смей меня трогать.
— А то что? — Он отпустил мой локон и замахал руками, будто в испуге. — А то что?
Правая его ладонь резко опустилась мне на щеку. Голова дернулась от удара.
— Мерзавец!
Второй пощечины я не допустила, перехватила мужское запястье, выпустив из пальцев сноп огненных искр.
— Подлый, гадкий мерзавец.
Бесконтрольная сила вырывалась из меня со словами, с дыханием, как у Змея Горыныча из сказок. К счастью кузена, голова у меня была всего одна, и он успел увернуться от первого, самого мощного потока пламени.
— Не смей ко мне прикасаться! Больше никогда!
Аркадий завизжал от боли, упал на спину, начал отползать.
— Фимочка! — раздался крик и на голову мне выплеснулась холодная вода. — Фимочка, успокойся.
Натали стояла передо мной, прижимая к груди пустой графин. Я, тяжело дыша, бросилась в кресло.
— Пошел прочь, мерзавец, — велела уже спине убегающего кузена.
Натали уронила графин на ковер, упала подле меня на колени и разрыдалась.
— Ничего, ничего, сестренка, — гладила я ее белокурую головку, — мы не позволим себя обижать.
— Ты такая сильная, Серафима, такая сильная, а я…
А я тоже рыдала. От боли, от обиды и от жалости. Мне было жалко Наталью и еще себя, потому что я поняла, что никакой любви с Иваном у меня уже не будет, потому что ей, страдалице, он важнее, и я не буду ей мешать, не смогу.
Аркадий Наумович покинул дом через четверть часа, будто бы на службу. Как себя вести с ним дальше, я не представляла. Успокоившаяся Натали принялась меня увещевать, что-де все теперь хорошо будет, братец принесет извинения, мы его простим и наступит всеобщий покой.
— Такое прощать нельзя, — возражала я. — Ударивший однажды будет делать это и впредь. У господина Бобынина нет над нами власти. Ты совершеннолетняя, дом ему, кажется, не принадлежит. Кто собственником записан?
— Карп Силыч Абызов, — ответила Натали с явственной ноткой недовольства.
— Чудесно! Рада, что папенька не отдал Аркадию в руки такого против тебя оружия. Надобно нам сейчас быстро и решительно действовать. Вели лакею вещи Аркадия упаковать, и пусть с ними в его контору отправляется.
— Нет, Фимочка. — Кузина сызнова зарыдала. — Это скандал, ты меня погубишь.
— Аркадий тебя убьет, — сказала я устало. — Рано или поздно. Понимаешь? Он с каждым разом будет причинять тебе чуть больший вред, пока не переступит границу смертоубийства. Он сегодня уже замахнулся на тебя бокалом, брось он его да попади тебе в голову…
— Ах, прекрати ужасы пророчить! Нет, нет, нет! Аркаша не такой, пугать иногда пугает, но чтоб до смерти… Он экспрессивен слишком, он нервическая натура.
— Послушай, я с твоим нервическим братом жить не буду. Из самосохранения хотя бы. Но тебя с ним тоже не оставлю. Выбирай, либо мы с тобой съезжаем нынче же в отель, либо пусть уходит он.
— Какой скандал, какой скандал…
Наталья Наумовна причитала без остановки. Причитала, пока я отдавала указания лакею, пока надзирала за упаковкой вещей, пока Марты, убрав из гостиной следы пожара, накрывали в столовой обед.
— Фимочка, — сказала она, наконец сменив шарманку, — молю тебя, милая, не говори Ивану Ивановичу о сегодняшнем скандальном происшествии.
— Вряд ли у нас господином Зориным состоится личная беседа. — Я хлебала суп, не ощущая вкуса. — Разве что мы жалобу подавать на бесчинства Аркадия будем.
— Нет! Ни в кем случае! Не губи! Я написала брату, он не появится в доме, пока ты здесь гостить, а после мы решим, как быть дальше.
Я кивала, будто соглашаясь, но для себя решила твердо: до отъезда я сделаю все, чтоб Натали обезопасить. Зорину не скажу, так и быть, но у меня и без его высокородия советчики сыщутся.
— Мария Анисьевна, наверное, шумом встревожена, — после обеда сказала Натали, к моему удивлению. — Я, пожалуй, должна лично ей события живописать, как одна из виновниц.
Они беседовали в нянькиной комнатке, пока я шептала свою версию событий в мохнатое ухо вернувшегося с прогулки Гавра.
— Тебе здесь остаться придется, — говорила я, — дом стеречь. На тебя, разбойник, полагаюсь.
— Ав-р-р…
— Чтоб ни господин Бобынин, ни лакей его на порог не смели ступить.
— Ав-р-р.
— Фимочка, твой питомец разумеет человеческую речь? — Наталья Наумовна вышла на цыпочках и прикрыла смежную дверь.
— Когда хочет, тогда разумеет, а когда нет, то дурак дураком.
Гаврюша на дурака не обиделся, фыркнул, будто от смеха, и стал укладываться в постель. Потому что порядок такой: спать, есть, гулять, есть и сызнова спать. Я подхватила с пола вылизанную обеденную миску.
На первом этаже ожил дверной колокольчик, через минуту Марта-толстушка сообщила, что пожаловал господин Зорин.
Натали суетливо поправила перед зеркалом прическу и пошла к гостю, а я прилегла рядом с полосатым разбойником.
Думать об Аркадии Бобынине не хотелось, о том, чем занята в гостиной его несчастная сестра, тем более. Поэтому я стала думать о своем расследовании.
Итак, чему я научилась вчера, попивая вишневую наливочку с двумя сыскарями?
Геля рассказала мне, что представляет расследование, как плетение паутины, когда от одной точки в разные стороны расходятся факты-события, связанные друг с другом поперечными перемычками. Эта картинка показалась мне удобнее, чем привычная мозаика, которую мысленно раскладывала я. Потому что в инкрустации каждый кусочек соприкасается только с соседними, тогда как в паутине радиальные нити связаны друг с другом круговыми. Они все связаны!
И еще запомнилась мне фраза господина Мамаева: есть тот, кто мог, и тот, кому это было выгодно, и вот, букашечка, когда два эти качества в одном человеке сходятся, он виновник и есть.
Букашечка… Паутина… Мошка в паутине… Во льду? Крампус?
Нет, Серафима, ты сызнова проторенную тропку пройти пытаешься. Забудь пока Крампуса, и лед, и не ключ, но путь. Тем более, что, став девятой, правда в другом круге, в Гуннаровом, сама ключом стала. Маняша вполне могла эту твою коллизию предсказывать, когда у грани сна и смерти бродила. Не думай о чародеях, не думай о вещунах и сновидцах.
Кому выгодно и кто мог? Ты с Гаврюшей, прежде чем в Мокошь-град явиться, облазила весь Руян, зимний, неприветливый, почти безлюдный. Ты говорила со старшими, с ведьмами, с рыбаками. Они не смогли тебе помочь. Ты не знала, что спрашивать, поэтому ответов не получила.
Кто мог? Этот человек должен был изучить и меня, и Маняшу самым тщательным образом. Он должен был выучить ее словечки и манеры, чтоб я не заподозрила подмены. Много ли таких? На Руяне мы пробыли больше двух месяцев, познакомились с разными людьми. Насколько близко нужно от меня оказаться, чтоб… Натали?
Испуганная этой мыслью, я зажмурилась. Все это время кузина была рядом. Она та, кто могла? Пожалуй. Зачем? Да и сейчас в теле Маняши Нееловой вовсе не Натали, кузина сейчас в гостиной с… Плохая мысль, прочь!
Это должен быть некто, кто сначала был рядом, а после исчез. Как госпожа Шароклякина, опекавшая меня на острове. Или…
Гавр заворчал, когда я возбужденно подпрыгнула на кровати. Круговая нить в паутине называется ловчей, я только что нащупала ее кончик.
Тогда я забыла, что кроме ловчей нити по спирали идет еще одна, вспомогательная, и не знала, что часто сыскарь-новичок эти две паутинки путает.
Наталья Наумовна плакала перед Зориным без всхлипов либо гримас, по бледным щечкам катились крупные хрустальные капли. Ивану даже на мгновение почудилось, что, падая на пол, они разбиваются там с хрустальным звоном.
— Ванечка, я боюсь, я в ужасе, я без сил.
Кожа у Натали была тонкой, как лепесток белой оранжерейной розы. На висках сквозь белизну просвечивались синие кровяные жилки.
Иван Иванович вздохнул и промолчал. Гостиная напоминала поле боя. Пахло гарью и ощущался остаточный фон сильной атакующей магии. Одно из кресел и ковер, видимо павшие случайными жертвами баталии, теперь отсутствовали.
— Серафима безумна, — резюмировала барышня Бобынина свой рассказ. — Аркадий уже от нее пострадал и вряд ли сможет теперь находиться с нею под одной крышей. Отказать ей от дома не представляется возможным, так как дом фактически принадлежит господину Абызову. Это скорее Серафима может изгнать нас с братом. Да и скандал! Ванечка, он станет последней каплей. И без того газеты будто с цепи сорвались, живописуя похождения барышни Абызовой. Я буду растоптана, опозорена.
— Серафима Карповна у себя?
Зорину показалось, что кто-то пробежал по коридору, и послышалось треньканье телефонного аппарата, установленного в кабинете первого этажа.
— Заперлась в спальне со своим чудовищным грифоном и беседует с ним! Безумие! До седьмого сеченя придется терпеть. Я должна выдержать до этой даты. После блаженная Серафима съедет по своим блаженным делам, и я смогу с облегчением вздохнуть.
Иван Иванович посмотрел на кроткую Наталью с жалостью. Он знал, что после отъезда кузины ту ждет еще один удар, уже со стороны брата Аркадия. А еще Зорин знал, что как только господин Бобынин окажется за решеткой, он, Зорин, выдохнет с облегчением, перестав изображать нелепое жениховство.
Ситуация, и без того Ивана тяготившая, с появлением в столице Серафимы стала почти нестерпимой. Если бы только она дала ему возможность объясниться! Но нет! Она будет болтать с кем угодно, сражаться плечом к плечу с Гелей, флиртовать с Мамаевым или скандалить с родней, на это у нее и времени и желания достанет, на Зорина же у нее ни того, ни другого нет.
Наталья Наумовна, видимо исчерпавшая уже весь запас слез, подошла к клавикордам. Из всех занятий, входивших в ритуал его ухаживаний, совместное музицирование тяготило Ивана менее прочих. За клавишами Натали не говорила. Зорин обычно с готовностью разыгрывал с нею пьесы в четыре руки и исполнял дуэтом чувственные романсы.
Аркадию Наумовичу о сих домашних концертах сообщала прислуга, либо он сам на них присутствовал, убеждаясь, что сестра его не одинока и отнюдь не беззащитна.
Именно изображение защищенности я являлось целью зоринских ухаживаний. Идея принадлежала барышне Бобыниной. Однажды с посыльным его высокородию доставили надушенную записку от Натальи Наумовны. Та приглашала Ивана Ивановича встретиться наедине, чтоб сообщить нечто, имеющее касательство к ее родственникам. Иван, истомившийся разлукой с Серафимой, раздраженный, растерянный, решил, что речь пойдет о загорской кузине, и явился в дом на Голубой улице в тот же вечер.
Тогда Натали не плакала. Она лично открыла двери, сообщив, что Аркадий Наумович на службе, а прислуга отослана. Проводив Зорина в гостиную, без лишних слов сбросила с плеч шаль, оставшись в сильно декольтированном платье и продемонстрировала синяки на обнаженных руках, следы мелких ожогов и порезов, заживших и совсем свежих.
— Я — старая дева, Иван Иванович, — сказала она спокойно и взвешенно. — Для берендийского патриархального общества — меньше, чем ничто. Знакомые меня презирают, брат тиранит, Абызовы терпят из жалости.
— Это сделал Аркадий?
— Кто же еще? — Натали вернула на плечи шаль, сгорбилась в кресле. — Под словом «тиранит» я имела в виду вовсе не словесные шпильки.
Зорин не убил господина Бобынина в тот же миг лишь потому, что тот, как было сказано, находился на службе.
— Ах, Иван Иванович, — остановила его Натали, — не берите грех на душу. Да и идти на каторгу из-за семейной свары мелко и несоответственно вашему высокому положению. Любой берендийский суд примет сторону брата, любой скажет вам, что он был в своем праве. А вы… У вас прав нет.
— Это преступление!
— Не в глазах общества. — Наталья Наумовна грустно улыбнулась. — Так что остыньте. Мне нужна помощь, Иван, но не такая.
Ярость, не находившая выхода, клокотала в Зорине, мешала ему сосредоточиться. Он лишь кивнул собеседнице, побуждая ее продолжать.
— Аркадий собирается жениться, с недели на неделю будет объявлена помолвка, и к лету, думаю, он сочетается браком. Семейная жизнь сгладит неровности его характера, я на это надеюсь, а кроме того, молодые будут жить своим домом, оставив этот, — она повела рукою, — мне. Я стану свободной. Но до лета брата надо держать в рамках. Поэтому, Иван Иванович, ваше высокородие, умоляю, помогите мне эти рамки изобразить. Притворитесь моим женихом, пусть не влюбленным, но надежным. Это ни к чему вас не обяжет. Я прекрасно осознаю, какую незаживающую рану в вашем сердце оставила моя легкомысленная кузина, и понимаю, что против нее мои шансы ничтожны. Сама я к браку не стремлюсь, желаю лишь спокойствия и свободы.
Она долго еще говорила. Просто, без жеманства, без слез, без эффектов. Зорин не стал ей сообщать, что Аркадий Наумович к лету под венец отправиться никак не сможет, разве что его избранница решится отправиться с ним по этапу. Господин Бобынин натворил уже столько, что простым тюремным заключением ему не отделаться. Законы империи, касаемые продажи навских дурманящих зелий, были крайне строги. Как только чародейский сыск получит полную картину сети бобынинских распространителей, арест будет произведен. Мамаев, в чьем ведении находилось это дело, обещал закрыть его к концу года, в крайнем случае в сечене.
И Иван согласился исполнить роль жениха до того момента, когда Наталья Наумовна станет недосягаема для тирании своего брата. Не раз и не два после жалел, но слово есть слово. И в тот же вечер, повстречав господина Бобынина в начале Голубой улицы, возвращавшегося со службы, познакомился с будущим родственником. Последний после этого знакомства неделю пролежал пластом, залечивая многочисленные ушибы, ссадины и перелом руки, которую больше на сестру поднимать не смел.
А как жениховству обрадовался Эльдар Давидович!
— К дому я прискорбно не допущен, — строил он планы. — Лакей бобынинский, Пьер который, очень любопытство мое возбуждает. Уж теперь, Ванька, мы этого Петрушку прижмем.
А Наталья Наумовна, получив согласие Зорина, о том, что жениховство фальшивое, предпочла более не вспоминать, окружила Ивана Ивановича душной заботой. Дважды в неделю он являлся с визитами в дом на Голубой улице, беседовал о литературе, слушал декламацию стихов, музицировал, играл в карты, когда Аркадий Наумович оставался в гостиной. Тот вел себя приветливо, будто забыв о полученной трепке, беседовал на темы отвлеченные. Иногда жаловался на скопидомство дядюшки Карпа Силыча либо на дочь его вертихвостку, но эти речи со строгой кротостью прерывала Наталья Наумовна. Она предпочитала не слышать о своей кузине ничего — ни хорошего, ни дурного.
Дребезжание клавиш отвлекло Зорина от воспоминаний. Натали принялась напевать чувствительный романс, но первый же куплет прервал звонок в дверь.
— Его сиятельство князь Кошкин, — сообщила горничная, через минуту появившаяся на пороге.
Девушку Иван помнил, она служила в отеле «Чайка» на Руяне.
— Зови, — велела Натали. — И сообщи Фимочке, что ее жених прибыл.
Служанка скрылась, в прихожей затопали, по полу пронесся порыв морозного уличного ветра и в гостиную вошел бравый Анатоль. Усов князь теперь не носил, сбрив ту половинку, что осталась у него после стычки с Серафимой, а одет был партикулярно, без ментиков и эполет.
— Наталья Наумовна, — поклонился от порога, ставя на тумбу корзину алых роз, — а с вами, милостивый государь…
Натали привстала из-за клавикордов и присела в глубоком реверансе:
— Анатолий Ефремович, добрый вечер. Позвольте представить моего жениха. Иван Иванович Зорин, статский советник.
Зорин поклонился. Знакомство его с князем на Руяне происходило при столь неприятных для последнего обстоятельствах, что тот предпочитал делать вид, что знакомства вовсе не было.
Анатоль довольно развязно сел в кресло, попросил хозяйку что-нибудь исполнить, Натали сызнова принялась выводить песенку. Иван прислушивался, когда со второго этажа спустится барышня Абызова. И она появилась, когда последние аккорды романса сменились жидкими аплодисментами слушателей.
«За дверью окончания ждала», — решил Зорин, рассматривая Серафиму. Вид ее ему не понравился. Ради встречи с князем девушка наложила на лицо дикое количество румян да белил, глаза подвела сурьмой, ярко накрасила губы.
Кошкин при ее появлении вскочил, ринулся навстречу:
— Моя корсарка!
— Ваше сиятельство…
— Ах, любовь, — умилилась Натали. — Что ж вы, Ванечка, там сидите, ступайте ко мне, пусть молодые люди после разлуки поворкуют.
Зорин ступать никуда не мог, когда Серафима, увлеченная князем к окну, в тень многослойной шторы, послушно туда пошла, сердце Ивана пронзила вполне физическая боль. Он вспомнил все, о чем говорил ему Гуннар Артемидор. «Никогда она только твоей не будет, как ветер, как огонь. Делиться придется. Она всех и ничья».
Князь что-то вполголоса говорил, девушка отвечала еще тише, они стояли в шаге друг от друга, Анатоль взял ее правую руку, любуясь рубиновым кольцом на безымянном пальце.
Натали обернулась к окну, покачала головой:
— Распоряжусь ужин подавать.
— Ах нет! — громко сказал князь. — Ужинать мы будем в другом месте, любезная хозяйка. Сани ожидают нас во дворе.
— Придется еще обождать, — так же громко произнесла Серафима и, выдернув руку, направилась к свободному креслу подле Зорина. — Я подругу на каток с нами пригласила, она что-то запаздывает.
— Какая еще подруга? — Анатоль выразил тоном недовольство.
— Я с ней знакома? — Наталья Наумовна стояла в центре комнаты. — Что еще за подруги, Фимочка?
Ответить Серафима не успела. Горничная, появившаяся на пороге, сообщила:
— Барышня Попович к Серафиме Карповне.
Геля ворвалась в гостиную морозным рыжим вихрем:
— Добрый вечерочек! — завопила она, бросаясь с объятиями и поцелуями к Натали. — Евангелина Романовна я, а вы, стало быть, кузина Серафимочкина будете?
Шубка на Попович была лисья, чернобурая, и чернобурая же папаха с лихим заломом на макушке. Зорину она кивнула: «Виделись!», а перед князем исполнила такой глубокий реверанс, что подняться из него без помощи не смогла.
— Вот такая у меня подруга, — хихикнула Серафима, подхватив Гелю по руку, — веселая.
Кошкину рыжая девица понравилась, глаза его хищно блеснули.
— За какими же горами таких красавиц сыскать можно?
— Вольские мы, — куражилась Геля, — у нас гор-то не сыщешь, а вот красавиц…
— Тоже не осталось, — повеселевшая барышня Абызова подхватила игру. — Все столицу покорять отправились. Евангелина Романовна, ваше сиятельство, надворная советница, чиновница не из последних…
И как-то сразу все завертелось и пошло кувырком. Барышни, брюнетка и рыжая, с двух сторон увлекли князя Кошкина из гостиной. Наталья Наумовна семенила следом, отдавая распоряжения жавшейся к стенам прислуге. А Зорин почувствовал прилив уверенности. Что бы ни задумала его блаженная Серафима, теперь она своего добьется.
На дворе выяснилось, что в санях места для всех не хватит. Его не хватило бы в любом случае, об этом явно позаботился Анатоль.
— Сухов, каналья, — возмущался он фальшиво, — обещал же на четверых прислать!
— Веселитесь, молодежь, — грустно напутствовала Наталья Наумовна. — А уж мы тут вас будем дожидаться. Только, Фимочка, как же ты без дуэньи?
— А я на что? — Евангелина уселась в сани, потянув к себе подругу. — Я на целый год старше и на сто умнее. Ваше сиятельство, а неклюды будут?
Она подобрала поводья, собираясь править, князь едва успел запрыгнуть на облучок и забрал поводья себе.
— Как пожелают прекрасные дамы.
Тройка унеслась, барышня Бобынина, потоптавшись сиротливо, пригласила Ивана в дом:
— Отужинаем, Ванечка.
— Вынужден отказаться, — поклонился Зорин.
Проводить еще один безрадостный вечер в компании кроткой голубицы ни смысла, ни желания не было.